страница №1

Интересные мужчины

Лесков Николай Семенович
Интересные мужчины
Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры]
[Помощь]

* Оставить комментарий
* Лесков Николай Семенович (sad369@mail.ru)
* Год: 1885
* Обновлено: 08/01/2005. 126k. Статистика.
* Рассказ: Проза
Ваша оценка:

Лесков Н. С.
ИНТЕРЕСНЫЕ МУЖЧИНЫ
---------------------------------
Лесков Н. С. Собрание сочинений в 12 т.
М., Правда, 1989;
Том 7, с. 317-369.
Origin: Библиотека Якова Кротова
www.krotov.info
---------------------------------
Нет ничего увлекательнее порыва горячего чувства.
Берсье

---

ГЛАВА ПЕРВАЯ

---

В дружественном мне доме с нетерпением ожидали получения февральской
книги московского журнала "Мысль". Нетерпение это понятно, потому что должен
был появиться новый рассказ графа Льва Николаевича Толстого. Я заходил к моим
друзьям почаще, чтобы встретить ожидаемое произведение нашего великого
художника и прочитать его вместе с добрыми людьми за их круглым столом и у их
тихой, домашней лампы. Подобно мне, заходили и другие из коротких друзей - все
с одною и тою же самою целью. И вот желанная книжка пришла, но рассказа
Толстого в ней не было: маленький розовый билетик объяснял, что рассказ не
может быть напечатан. Все огорчились, и всяк это выразил соответственно своему
характеру и темпераменту: кто молча надулся и насупился, кто заговорил в
раздражительном тоне, иные проводили параллели между воспоминаемым
прошедшим, переживаемым настоящим и воображаемым будущим. А я в это время
молча перелистывал книгу и пробегал напечатанный тут новый очерк Глеба
Ивановича Успенского - одного из немногих литературных собратий наших,
который не разрывает связей с жизненною правдою, не лжет и не притворствует
ради угодничества так называемым направлениям. От этого беседовать с ним
всегда приятно и очень нередко - даже полезно.
На этот раз г. Успенский писал о своей встрече и разговоре с пожилою дамою,
которая припоминала перед ним недавнее прошлое и замечала, что тогда мужчины
были интереснее. С виду они были очень форменны, ходили в узких мундирах, а
между тем имели много одушевления, сердечного жара, благородства и
занимательности - словом, того, что делает человека интересным и через что он
нравится. Нынче, по замечанию дамы, этого стало меньше, да порою и совсем не
встречается. По профессиям мужчины теперь стали свободнее и одеваются как
хотят и разные большие идеи имеют, а при всем том они стереотипны, они скучны
и неинтересны.
Замечания пожилой дамы мне показались очень верными, и я предложил
оставить тщетные кручины о том, чего читать не можем, и прочесть то, что
предлагает г. Успенский. Предложение мое было принято, и рассказ г. Успенского
всем показался справедливым. Пошли воспоминания и сравнения. Нашлось
несколько человек, знавших лично недавно скончавшегося грузного генерала
Ростислава Андреевича Фадеева; стали припоминать, сколько необыкновенного,
живого интереса умел он являть своею особою, которая с виду была так мешковата
и ничего будто не обещала. Вспомнили, как он даже под старость легко бывало
овладевал вниманием самых умных и милых женщин, и ни одному из молодых и
цветущих здоровьем щеголей никогда не удавалось взять перед ним первенство.
- Эко вы вещь какую указали! - отозвался на мои слова собеседник, который был
всех в компании постарше и отличался наблюдательностию. - Велико ли дело
такому умному человеку, как был покойный Фадеев, заполонить себе внимание
умной женщины! Умным женщинам, батюшка, жутко. Их, во-первых, на свете
очень немного, а во-вторых - как они больше других понимают, то они больше и
страдают и рады встрече с настоящим умным человеком. Тут simile simili curatur
{подобное подобным лечится (лат.)} или gaudet {радуется (лат.)} - не знаю, как
лучше сказать: "подобное подобному радуется". Нет, и вы и дама, с которою
беседовал наш приятный писатель, берете очень свысока: вы выставляете людей
отличных дарований, а по-моему более замечательно, что и гораздо пониже, в
сферах самых обыкновенных, где, кажется, ничего особенного ожидать было
невозможно, являлись живые и привлекательные личности, или, как их называли,
"интересные мужчинки". И дамы, ими занятые, тоже были не из таких избранниц,
которые способны "преклоняться" перед умом и талантом, а тоже, бывало, и такие,
в своем роде, особы средней руки - очень бывали нежны и чувствительны. Как в
глубоких водах, была в них своя скрытая теплота. Вот эти-то средние люди, помоему,
еще чуднее, чем те, которые подходили к типу лермонтовских героев, в
которых в самом деле ведь нельзя же было не влюбляться.

- А вы знаете какой-нибудь пример такого рода интересных средних людей с
скрытою теплотою глубоких вод?
- Да, знаю.
- Так вот и рассказывайте, и пусть это будет нам хоть каким-нибудь возмещением
за то, что мы лишены удовольствия читать Толстого.
- Ну, "возмещением" мой рассказ не будет, а для времяпровождения я вам
расскажу одну старую историйку из самого невеликого армейско-дворянского
быта.

---

ГЛАВА ВТОРАЯ

---

Я служил в кавалерии. Стояли мы в Т. губернии, расположившись по разным
деревням, но полковой командир и штаб, разумеется, находились в губернском
городе. Городок и тогда был веселый, чистенький, просторный и с учреждениями -
был в нем театр, клуб дворянский и большая, довольно нелепая, впрочем,
гостиница, которую мы завоевали и взяли в свое владение почти большую
половину ее номеров. Одни нанимали офицеры, которые имели постоянное
пребывание в городе, а другие номера содержались для временно прибывающих из
деревенских стоянок, и эти никому из посторонних людей не передавались, а так и
шли все "под офицеров". Одни съезжают, а другие на их место приезжают - так и
назывались "офицерскими".
Времяпровождение было, разумеется, - картеж и поклонение Бахусу, а также и
богине радостей сердечных.
Игра велась порою очень большая - особенно зимою и во время выборов. Играли
не в клубе, а у себя в "номерах" - чтобы свободнее, без сюртуков и нараспашку, - и
зачастую проводили за этим занятием дни и ночи. Пустее и бесчиннее время,
кажется, и проводить нельзя было, и отсюда вы сами, верно, можете заключить,
что мы за народ были о ту пору и какими главным образом мы одушевлялись
идеями. Читали мало, писали еще того менее - и то разве после сильного
проигрыша, когда нужно было обмануть родителей и выпросить у них денег сверх
положения. Словом - хорошему среди нас поучиться было нечему. Проигрывались
то между собою, то с приезжими помещиками - людьми такого же серьезного
настроения, как мы сами, а в антрактах пили да приказных били, увозили да назад
привозили купчих и актерок.
Общество самое пустое и забубенное, в котором молодые спешили равняться со
старшими и все равно не представляли в своих особах ничего умного и достойного
уважения.
Об отменной чести и благородстве тоже ни разговоров, ни рацей никогда не
было. Ходили все по форме и вели себя по заведенному обыкновению - тонули в
оргиях и в охлаждении души и сердца ко всему нежному, высокому и серьезному. А
между тем скрытая теплота, присущая глубоким водам, была и оказалась на нашем
мелководье.

---

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

---

Командир полка был у нас довольно уже пожилой - очень честный и бравый
воин, но человек суровый и, как говорилось в то время, - "без приятностей для
нежного пола". Ему было лет пятьдесят с чем-нибудь. Он был уже два раза женат, в
Т. опять овдовел и снова задумал жениться на молоденькой барышне,
происходившей из местного небогатого помещичьего круга. Звали ее Анна
Николаевна. Имя этакое незначительное, и под кадриль тому - все в ней было
такое же совершенно незначительное. Среднего роста, средней полноты, ни
хороша, ни дурна, белокуренькие волосики, голубые глазки, губки аленькие, зубки
беленькие, круглолица, белолица, на румяных щечках по ямочке - словом, особа не
вдохновительная, а именно, что называется, - "стариковское утешение".
Познакомился с нею наш командир в собрании через ее брата, который служил у
нас же корнетом, и через него же сделал ее родителям и предложение.
Просто это делалось - по-товарищески. Пригласил офицера к себе в кабинет и
говорит:
- Послушайте - на меня ваша достойная сестра произвела самое приятное
впечатление, но вы знаете - в мои года и при моем положении мне получить отказ
будет очень неприятно, а мы с вами как солдаты - люди свои, и я вашей
откровенностию, какова бы она ни была, нимало не обижусь... В случае - если
хорошо, то хорошо, а если пожелают мне отказать, то боже меня сохрани от мысли,
чтобы я стал иметь к вам через то какую-нибудь личность, но вы узнайте...
Тот так же просто отвечает:
- Извольте - узнаю.
- Очень благодарен.
- Могу ли, - говорит, - я для этой надобности отлучиться от своей части домой на
три или четыре дня?
- Сделайте милость - хоть на неделю.
- И не позволите ли, - говорит, - поехать со мною и моему двоюродному брату?
Брат двоюродный у него был почти такой же, как он, молоденький, розовый
юноша, которого все за его юность и девственную свежесть так и называли "Сашарозан".
Особенного описания ни один из этих молодых людей не заслуживает,
потому что ни в одном из них ничего замечательного и выдающегося не было.

Командир замечает корнету:
- Для чего же вам нужен ваш двоюродный брат при таком семейном вопросе?
А тот отвечает, что именно при семейном-то вопросе он и нужен.
- Я, - говорит, - с отцом и с матерью должен буду разговаривать, а он в это время
займется с сестрою и отвлечет ее внимание, пока я улажу дело с родителями.
Командир отвечает:
- Что же - в таком разе поезжайте оба с вашим двоюродным братом, - я его
увольняю.
Корнеты поехали, и миссия их вышла вполне благоуспешна. Через несколько
дней родной брат возвращается и говорит командиру:
- Если вам угодно, можете моим родителям написать или сделать ваше
предложение словесно - отказа не будет.
- Ну, а как, - спрашивает, - сама ваша сестра?
- И сестра, - отвечает, - согласна.
- Но как она... то есть... рада этому или не рада?
- Ничего-с.
- Ну, однако... по крайней мере - довольна она или больше недовольна?
- По правде доложить, она ничего почти не обнаруживала. Говорит: "Как вам,
папаша и мамаша, угодно - я вам повинуюсь".
- Ну да, это прекрасно, что она так говорит и повинуется, но ведь по лицу, в
глазах, без слов девушку можно заметить, какое у нее выражение.
Офицер извиняется, что он, как брат, к лицу своей сестры очень привык и за
выражением ее глаз не следил, так что ничего на этот счет определенного сказать
не может.
- Ну, а двоюродный ваш брат мог заметить - вы могли с ним об этом говорить на
обратном пути?
- Нет, - отвечает, - мы об этом не говорили, потому что я спешил исполнить ваше
поручение и вернулся один, а его оставил у своих и вот имею честь представить от
него рапорт о болезни, так как он захворал, и мы послали дать знать его отцу и
матери.
- А-а! А что же с ним такое сделалось?
- Внезапный обморок и головокружение.
- Вон какая девичья немочь. Хорошо-с. Я вас очень благодарю, и так как теперь
мы почти как родные, то прошу вас - останьтесь, пожалуйста, со мной вдвоем
пообедать.
И за обедом все нет-нет да его о кузене и спросит - что он и как в их доме
принят, и опять - при каких обстоятельствах с ним сделался обморок. А сам все
молодого человека вином поит, и очень его подпоил, так что тот если бы имел в
чем проговориться, то наверно бы проговорился; но ничего такого, к счастию, не
было, и командир скоро на Анне Николаевне женился, мы все на свадьбе были и
мед-вино пили, а оба корнета - родной брат и кузен - были даже у невесты
шаферами, и ничего не было заметно ни за кем - ни сучка, ни занозочки. Молодые
люди по-прежнему кутили, а новая наша полковница скоро начала авантажнеть в
турнюре, и особые желания у нее являлись во вкусе. Командир этим радовался, мы
все, кто чем мог, старались споспешествовать ее капризцам, а молодые люди - ее
брат с кузеном - в особенности. Бывало, то за тем, то за другим так тройки в
Москву и скачут, чтобы доставить ей что-либо желанное. И вкусы у нее, помню,
все сказывались не избранные, все к вещам простым, но которых не всегда
отыщешь: то султанского финика ей захочется, то ореховой халвы греческой -
словом, все простое и детское, как и сама она глядела детенком. Наконец настал и
час воли божией, а их супружеской радости, и из Москвы привезли для Анны
Николаевны акушерку. Как сейчас помню, что приехала эта дама в город во время
звона к вечерне, и мы еще посмеялись: "Вот, мол, фараонскую бабу со звоном
встречают! Что-то за радость через нее будет?" И ждем этого, точно это в самом
деле какое-нибудь общее полковое дело. А тем временем является неожиданное
происшествие.

---

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

---

Если вы читали у Брет-Гарта, как какие-то малопутящие люди в американской
пустыне были со скуки заинтересованы рождением ребенка совершенно
постороннею им женщиною, то вы не станете удивляться, что мы, офицеры,
кутилы и тоже беспутники, все внимательно занялись тем, что Бог дарует дитя
нашей молоденькой полковнице. Вдруг это почему-то получило в наших глазах
такое общественное значение, что мы даже распорядились отпировать появление
на свет новорожденного и с этою целью заказали своему трактирщику приготовить
усиленный запас шипучего, а сами - чтобы не заскучать - сели под вечерний звон
"резаться", или, как тогда говорилось, "трудиться для польз императорского
воспитательного дома".
Повторяю, что это было у нас и занятие, и обыкновение, и работа, и самое лучшее
средство, которое мы знали для того, чтобы преодолевать свое скучание. И нынче
это производилось точно так же, как и всегда: заначалили бдение старшие,
ротмистры и штаб-ротмистры с пробивающеюся сединою на висках и усах. Они
сели именно как раз, когда в городе звонили к вечерне и горожане, низко
раскланиваясь друг с другом, тянулись в церкви исповедоваться, так как
описываемое мною событие происходило в пятницу на шестой неделе Великого
поста.

Ротмистры посмотрели на этих добрых христиан, поглядели и вслед акушерке, а
потом с солдатскою простотою пожелали всем им удачи и счастия, какое кому
надобится, и, спустив в большом номере оконные шторы из зеленого коленкора,
зажгли канделябры и пошли метать "направо, налево".
Молодежь же еще сделала несколько концов по улицам и, проходя мимо
купеческих домов, перемигнулась с купеческими дочками, а потом, при
сгустившихся сумерках, тоже явилась к канделябрам.
Я отлично помню этот вечер, как он стоял и по ту и по другую сторону
опущенных штор. На дворе было превосходно. Светлый мартовский день сгас
румяным закатом, и все оттаявшее на угреве опять подкрепилось, - стало свежо, а в
воздухе все-таки повевало весенним запахом, и сверху слышались жаворонки.
Церкви были полуосвещены, и из них тихо выходили поодиночке сложившие свои
грехи исповедники. Тихо, поодиночке же брели они, ни с кем не говоря, по домам
и исчезали, храня глубокое молчание. На всех на них была одна забота, чтобы
ничем себя не развлечь и не лишиться водворившихся в их душах мира и
безмятежности.
Тишина разом скоро стала во всем городе - и без того, впрочем, нешумном.
Запирались ворота, за заборами послышалось дергание собачьих цепей по
веревкам; заперлись маленькие трактиры, и только у занимаемой нами гостиницы
вертелись два "живейные" извозчика, поджидавшие, что они нам на что-нибудь
понадобятся.
В эту пору вдалеке, по подмерзшему накату большой улицы, застучали большие
дорожные троечные сани, и к гостинице подъехал незнакомый рослый господин в
медвежьей шубе с длинными рукавами и спросил: "Есть номер?"
Это случилось как раз в то время, как я и еще двое из молодых офицеров
подходили к подъезду гостиницы после обхода дозором окошек, в которых имели
обыкновение показываться нам недоступные купеческие барышни.
Мы слышали, как приезжий спросил себе номер и как вышедший к нему старший
коридорный Марко назвал его "Августом Матвеичем", поздравил его с счастливым
возвращением, а потом отвечал на его вопрос:
- Не смею, сударь Август Матвеич, солгать вашей милости, что номера нет.
Номерок есть-с, но только я опасаюсь - останетесь ли вы им, сударь, довольны?
- А что такое? - спросил приезжий, - нечистый воздух или клопы?
- Никак нет - нечистоты, изволите знать, мы не держим, а только у нас очень
много офицеров стоят...
- Что же - шумят, что ли?
- Н... н... да-с, знаете - холостежь, - ходят, свищут... Чтобы вы после не гневались
и неудовольствия на нас бы не положили, потому как мы их ведь утихомирить не
можем.
- Ну вот - еще бы вы смели сами офицеров усмирять! После этого на что бы уже и
на свете жить... Но, я думаю, с усталости переночевать можно.
- Оно точно, можно, но только я хотел, чтобы вперед это вашей милости
объяснить, а то, разумеется, можно-с. Затем позволите брать чемодан и подушки?
- Бери, братец, бери. Я от самой Москвы не останавливался и так спать хочу, что
никакого шума не боюсь - мне никто не помешает.
Лакей повел помещать гостя, а мы проследовали в главный номер - эскадронного
ротмистра, где шла игра, в которой теперь принимала участие уже вся наша
компания, кроме полковницына кузена Саши, который жаловался на какое-то
нездоровье, не хотел ни пить, ни играть, а все прохаживался по коридору.
Родной брат полковницы ходил с нами на купеческое обозрение и с нами же
присоединился и к игре, а Саша только вошел в игорный номер, и сейчас же опять
вышел и опять стал прохаживаться.
Странен он был как-то, так что даже пришлось обратить на него внимание. На
вид он казался в самом деле как будто просто не в своей тарелке - не то болен, не
то грустен, не то расстроен, а станешь в него всматриваться - будто и ничего.
Только сдавалось, будто он мысленно от всего окружающего отошел и занят чем-то
далеким и для всех нас посторонним. Все мы слегка над ним подтрунили, что, мол,
"ты не акушеркою ли заинтересовался", а впрочем, никакого особенного значения
его поведению не придали. В самом деле - он был еще очень молодой человек и в
настоящее офицерское питье "из девяти элементов" еще как следует не втравился.
Вероятно, ослабел от бывших перед тем трудов и притих. Притом же в комнате, где
играли, было, по обыкновению, сильно накурено, и голова могла разболеться; да
могло быть, что и финансы у Саши были в беспорядке, потому что он в последнее
время азартно играл и часто бывал в значительном проигрыше, а он был мальчик с
правилами и стыдился часто беспокоить родителей.
Словом - мы оставили этого молодого человека бродить тихими шагами по
суконному половику, застилавшему коридор, а сами резались, пили и закусывали,
спорили и шумели, и совсем позабыли и о течении ночных часов и о
торжественном событии, которое ожидалось в командирском семействе. А чтобы
забвение это вышло еще гуще - около часа за полночь все мы были развлечены
одним неожиданным обстоятельством, которое подвел нам тот самый незнакомый
приезжий, которого мы встретили, как я вам сказал, выходящим из дорожных
саней на ночлег в нашу гостиницу.

---

ГЛАВА ПЯТАЯ

---

Во втором часу ночи в комнату, где мы играли, явился старший коридорный
Марко и, помявшись, доложил, что приезжий "княжеский главноуправитель",
остановившийся в таком-то номере, прислал его к нам извиниться и доложить, что
он не спит и скучает, а потому просит - не позволят ли ему господа офицеры
прийти и принять участие в игре?
- Да ты знаешь ли этого господина? - спросил старший из наших офицеров.
- Помилуйте, как же не знать Августа Матвеича? Их здесь все знают - да они и по
всей России, где только есть княжьи имения, всем известны. Август Матвеич
самую главную доверенность имеет на все княжеские дела и вотчины и близко
сорока тысяч в год одного жалованья берет. (Тогда еще считали на ассигнации.)
- Поляк он, что ли?
- Из поляков-с, только барин отличный и сам в военной службе служил.
Слугу, который нам докладывал, все мы считали за человека добропорядочного и
нам преданного. Очень смышленый был и набожный - все ходил к заутрене и на
колокол в свой приход в деревню собирал. А Марко видит, что мы
заинтересовались, и поддерживает интерес.
- Август Матвеич теперь, - говорит, - из Москвы едет, как слух был - два имения
княжеские в совет заложивши, и должно быть с деньгами - желают порассеяться.
Наши переглянулись, перешепнулись и решили:
- Что же нам все свои-то лобанчики из кошелька в кошелек перелобанивать.
Пусть придет свежий человек и освежит нас новым элементом.
- Что же, - говорим, - пожалуй, но только ты нам отвечаешь: есть ли у него
деньги?
- Помилуйте! Август Матвеич никогда без денег не бывают.
- А если так, то пусть идет и деньги несет - мы очень рады. Так, господа? -
обратился ко всем старший ротмистр.
Все отвечали согласием.
- Ну и прекрасно - скажи, Марко, что просим пожаловать.
- Слушаю-с.
- Только того... про всякий случай намекни или прямо скажи, что мы хоть и
товарищи, но даже между собою непременно на наличные деньги играем. Никаких
счетов, ни расписок - ни за что.
- Слушаю-с - да это не беспокойтесь. У него во всех местах деньги.
- Ну и проси.
Через самое малое время, сколько надо было человеку не франту одеться,
растворяется дверь, и в наше облако дыма входит очень приличный на вид,
высокий, статный, пожилых лет незнакомец - в штатском платье, но манера
держаться военная и даже, можно сказать, этакая... гвардейская, как тогда было в
моде, - то есть смело и самоуверенно, но с ленивой грацией равнодушного
пресыщения. Лицо красивое, с чертами, строго размещенными, как на
металлическом циферблате длинных английских часов Грагама. Стрелка в стрелку
так весь многосложный механизм и ходит.
И сам-то он как часы длинный, и говорит он - как Грагамов бой отчеканивает.
- Прошу, - начинает, - господа, извинения, что позволил себе напроситься в вашу
дружескую компанию. Я такой-то (назвал свое имя), спешу из Москвы домой, но
устал и захотел здесь отдохнуть, а меж тем услыхал ваш говор - и "покой бежит от
глаз". Как старый боевой конь, я рванулся и приношу вам искреннюю
благодарность за то, что вы меня принимаете.
Ему отвечают:
- Сделайте милость! сделайте милость! Мы люди простые и едим пряники
неписаные. Мы все здесь товарищи и держим себя без всяких церемоний.
- Простота, - отвечает он, - всего лучше, ее любит бог, и в ней поэзия жизни. Я
сам служил в военной службе и хотя по семейным делам вынужден был ее
оставить, при самом счастливом ходе, но военные привычки во мне остались, и я
враг всех церемоний. Но вы, я вижу, господа, в сюртуках, а здесь жарко?
- Да, признаться, мы только сейчас надели сами сюртуки для встречи
незнакомого человека.
- Ай, как не стыдно! А я этого-то и боялся. Но если уже вы были так любезны,
что меня приняли, то вы на первом шагу нашего знакомства ничем не можете мне
сделать такого истинного удовольствия, как если освободите себя и останетесь
снова, как было до моего прихода.
Офицеры позволили склонить себя к этому и остались в одних жилетах - причем
потребовали точно такого же дезабилье и от незнакомца. Август Матвеич охотно
сбросил с себя ловко и солидно сшитую венгерку с голубою шелковою подкладкою
в рукавах и не отказался выпить "для знакомства со всеми" рюмку водки.
Все по рюмке выпили и закусили и при этом случае вспомнили о "кузене" Саше,
который все еще продолжал свою прогулку по коридору.
- Позвольте, - говорят, - здесь нет одного из наших. Позвать его сюда!
А Август Матвеич и говорит:
- Вы верно, недосчитываетесь этого интересного молодого корнета, который там
ходит в милой задумчивости по коридору?
- Да, его. Позовите его сюда, господа!
- Да он не идет.
- Что за пустяки такие!.. Премилый молодой товарищ и уже хорошо повел курс
наук по питью и игре, и вдруг что-то сегодня изменил и осовел. Возьмите его сюда,
господа, силою.

Этому запротиворечили, и послышалось несколько замечаний, что, быть может,
Саша в самом деле болен.
- Какой черт - я головою отвечаю, что он просто устал или хандрит с непривычки
от большого проигрыша.
- А корнет много проиграл?
- Да - в последнее время ему ужасно не везло, он был постоянно как-то вне себя и
постоянно проигрывал.
- Скажите пожалуйста - это бывает; но у него такой вид, как будто он не столько
несчастлив в картах, как несчастлив в любви.
- А вы его видели?
- Да; и притом я в него всмотрелся совершенно случайно. Он так задумчив и
потерян, что зашел ошибкою в мой номер вместо своего и, не видя меня на
постели, направился было прямо к комоду и стал что-то искать. Я даже подумал,
не лунатик ли он, и позвал Марко.
- Что за удивление!
- Да, и когда Марко спросил его, что ему угодно, - он точно не скоро понял, в чем
дело, а потом, бедняжка, очень сконфузился... Я вспомнил старые годы и подумал:
верно тут зазноба сердечная!
- Ну уж и зазноба. Пройдет это все. Вы, господа, в Польше слишком много
значения придаете этим сентиментам, а мы, москали, народ грубый.
- Да, но вид этого молодого человека не говорит о грубости: он, напротив, нежен
и показался мне встревоженным или беспокойным.
- Он просто устал, и над ним, по нашей философии, надо употребить насилие.
Господа, выйдите вы кто-нибудь двое и введите сюда Сашу, пусть он оправдается
против подозрений в безнадежной любви!
Два офицера вышли и вернулись с Сашей, на молодом лице которого блуждали,
поборая друг друга, усталость, конфуз и улыбка.
Он говорил, что ему действительно нездоровится, но что более всего его смущает
то, что с него беспрестанно требуют отчета. Когда же ему пошутили, что "даже
незнакомец" заметил в нем "страданье сердца от амура", Саша вдруг вспыхнул и
взглянул на нашего гостя с невыразимою ненавистью, а потом сердито и резко
оторвал:
- Это вздор!
Он просил позволения уйти к себе в номер и лечь спать, но ему напомнили, что
сегодня ожидается важное событие, которое все желают вместе приветствовать, и
потому оставить компанию непозволительно. П...

Список страниц

• #
• 1
• 2
• 3
• 4

Закладка в соц.сетях