Жанр: Классика
Чёртовы куклы
...ний остался вдвоём с прелестною
Пеллегриной. Случай был такой, что Пик совершенно потерялся, убежал в
холодный зал и, прислонясь лбом к покрытому изморозью оконному стеклу,
проплакал всю ночь. В этом же положении спасла его утром его молоденькая
жена: она подошла к нему с своим невинным детским взглядом в утреннем капоте
новобрачной дамы, положила ему на плечи свои миниатюрные ручки и, повернув к
себе этими ручками его лицо, сказала:
- Мой друг, ведь я не раздевалась...
- Мне всё равно! - ответил спешно Пик.
- Нет... не всё равно.
У Пика кипела досада, и он ответил:
- Я говорю вам: это мне всё равно!
- А я... я себе этого даже и объяснить не могу...
- Себе!
- Да.
- Даже себе не можете объяснить?!
- Вот именно!
- Это становится интересно.
- Я помню одно, что я дежурила в комнате у начальницы, и он неслышно
взошёл по мягким коврам, и... он взял меня очень сильно за пояс...
- Чёрт бы вас взял с ним вместе!
- Но я не раздевалась и только была совсем измучена... и я больше
ничего не знаю... я ничего не помню...
- Не помните!
- Да, я затрепетала...
- Затрепетала!
- Да, затрепетала... мы так воспитаны.
- Вы очень оригинально воспитаны... Ничего не понимаете...
- Да... не понимала, а теперь мне дурно.
Пик хотел её оттолкнуть, но вместо того принял жену под руки, отвёл её
в спальню, помог ей раздеться и сказал:
- Раз всё было так, то это предается забвению.
Она в полузабытьи, с глазами, закрытыми веками, слабо пожала его руку.
- Но только мы уедем отсюда. Здесь им везде уж слишком полно.
- Как ты хочешь, букан, - прошептали милые, детские уста Пеллегрины.
Пик улыбнулся и стал целовать их и повторял:
- Мы от него уедем, уедем, букашка!
- Да, уедем, буканчик, - отвечала Пеллегрина, - только не надо ничем
тревожить папу.
Пик все позабыл и растаял в объятиях своей наивной жены.
Букан и букашка были счастливы. Равновесие в их жизни нарушалось только
одним сторонним обстоятельством: отец Пеллегрины, с двадцати лет состоявший
при своём семействе, с выходом дочери замуж вдруг заскучал и начал страстно
молиться богу, но он совсем не обнаруживал стремления жениться, а показал
другую удивительную слабость: он поддался влиянию своего племянника и с
особенным удовольствием начал искать весёлой компании; чего он не успел
сделать в юности, то всё хотел восполнить теперь: он завил на голове остаток
волос, купил трубку с дамским портретом, стал пить вино и начал ездить
смотреть, как танцуют весёлые женщины. Спустя малое время он не выдержал и
сам принял участие в танцах.
По его значению в военном мире, внутренний Шер довёл об этом до
сведения герцога, а герцог, встретя его в парке, спросил:
- Ты танцуешь?
- Виноват, - отвечал генерал.
- Отчего ты это вздумал?
- Рано женился и ничего не испытал в молодости, ваша светлость.
- То-то! Смотри, чтоб этого не было.
Почтенный воин дал слово своему повелителю, но не в силах был этого
слова выдержать: молодая компания опять увлекла его в опасное сообщество,
где он нарушил своё обещание: он пил и танцевал, и, делая ронд в фигуре,
вдруг увидал перед собою внутреннего Шера... Генерал сейчас же упал и
переломил себе хребет, а когда пришёл на мгновение в себя и сообразил, что
об этом узнает герцог, то тотчас же тут и умер на месте преступления.
Внутренний Шер тихо перенёс героя ночью в его жилище и утром доложил
герцогу. Герцог слушал начало доклада в гневе, но потом был тронут поступком
генерала и сказал:
- Он хорошо кончил!
Затем вышло распоряжение, чтобы молодых людей посадить под арест,
танцорок высечь, а усопшему сделать погребальный церемониал по его заслугам
и произнести над его гробом глубоко прочувствованное слово.
Всё это было исполнено, и герцог сам был тут, сам окинул взором
церемонию, сам выслушал слово и даже приткнулся рукою ко гробу некогда
храброго человека, а потом с чувством пожал руку его дочери. Факт этот
целиком перешёл в историю народа.
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
Траур, который надела по отце Пеллегрина, до того шёл к её грациозной,
лёгкой фигурке и пепельной головке, что Фебуфис, пребывавший долгое время в
тяжёлой и беспросветной хандре, увидав её, просветлел и сказал:
- Знаете ли, я очень хочу написать ваш портрет.
Пеллегрина, как женщина, с удовольствием чувствовала обаяние, которое
её красота произвела на знаменитого, по общему мнению, друга её мужа, и
ничего не имела против осуществления его артистического желания. Пик одобрял
это ещё более.
- Это тебе пришла счастливейшая мысль, - восклицал он, - это обоих вас
займёт, и тебя и её заставит прогнать от себя тяжёлые мысли.
Портрет был начат во весь рост на большом холсте, где нашли место для
своего расположения все любимые вещи в будуаре Миньоны.
Фебуфис после продолжительной апатии и бездействия взялся за работу с
большим рвением, и портрет Пеллегрины обещал превзойти портрет, написанный
Фебуфисом с герцогини для кабинета герцога. Это обстоятельство заключало в
себе даже нечто щекотливое и заставляло Фебуфиса производить работу не в
мастерской, а в будуаре Пеллегрины. Он приходил к ней в своём рабочем лёгком
костюме - в туфлях, сереньких широких панталонах и коричневой бархатной
куртке. Она позировала перед ним стоя и, утомясь, отдыхала на широкой
оттоманке, а он переносил её девственные черты на полотно и нечто занес
нечаянно в своё сердце, начавшее гнать кровь в присутствии жены друга с
увеличенною силой. Он стал неровен и нервен, - она это, кажется, замечала,
но оставалась во всегдашнем своём беспечном, младенческом настроении, и даже
когда он однажды сказал ей, что не может глядеть на неё издали, она и тогда
промолчала. Но уж тогда он бросил кисть и палитру и, кинувшись к ней, обнял
её колени и овладел ею так бурно, что она совсем потерялась, закрыла лицо
руками и прошептала не раз, а два раза:
- Бога ради, бога ради!
Он, кажется, не разобрал, как это следовало понять, и последствия этого
недоразумения совершенно не отвечали программе сеанса.
Дела могли идти таким порядком очень долго, но раз Пик вошёл домой не в
счастливый час и не в урочное время и услыхал это же странно произнесённое
"бога ради!" Он понял это не так, как следовало: ему показалось, что его
жене дурно, и он бросился к ней на помощь, но, спешно войдя в комнату, он
застал Пеллегрину и Фебуфиса сидящими на диване, слишком тихими и в слишком
далёком друг от друга расстоянии.
Он посмотрел на них, они на него, и все трое не сказали друг другу ни
слова.
И Пик стоял, а те двое продолжали сидеть друг от друга слишком далеко,
в противоположных концах дивана, и везде, по всей комнате, слышно было, как
у них у всех у трёх в груди бьются сердца, а Пик прошипел: "Как всё глупо!"
- и вышел вон, ошеломлённый, быть может, одною мечтой своего воображения, но
зато он сию минуту опомнился и, сделав два шага по ковру, покрывавшему пол
соседней гостиной, остановился. Его так колыхало, что он схватился одною
рукой за мебель, а другою за сердце... Вокруг была несколько минут жуткая
тишина, и только потом до слуха Пика долетел тихий шёпот:
- Для чего вам было садиться так далеко?
Это говорила букашка, и говорила с укоризною... Фебуфис в роли букана
был сильнее потерян и молчал.
Её это ещё больше рассердило. Пик слышал, как она встала с дивана и
подошла к столику и как обручальное колечко на миниатюрном пальце её руки
тихо звякнуло о гранёный флакон с одеколоном. Пик узнавал её по всем этим
мелким приметам.
Она, очевидно, входила в себя и держала себя на уровне своих привычек,
между тем как её сообщник был недвижим и едва мог произнести:
- Было бы всё равно.
- Совсем не равно, - отвечала наставительно Пеллегрина, уже повышая тон
до полуголоса. - Люди, которые просто разговаривают, никогда так далеко не
сидят.
Он тоже хотел ободриться и с улыбкою, слышною в шёпоте, спросил:
- Здесь это не принято?
Но она совсем уже полным голосом повторила:
- Не принято!.. Гораздо важнее - это не то, что здесь "не принято", а
то, что это везде неестественно!
И с этим она поставила на уборный стол флакон и, вероятно, хотела идти
вслед за мужем в те самые двери, в которые он вышел, но Пик предупредил её:
он бросился вперед, схватил в передней свой плащ и шляпу и выбежал на улицу.
На дворе уже темнело и лил проливной дождь. Пик ничего этого не замечал; он
шёл и свистал, останавливался у углов, не зная, за который из них
поворотить, и потом опять шёл и свистал, и вдруг расхохотался.
- И это я ей говорил. Я ей объяснял, что букашка и что букан! И это она
уверяла меня, как она не понимала, что с нею делают, и затрепетала! И это я
писал Маку о здешних женщинах, как они наивны!.. Что мог я понять в этом
омуте, в этой поголовной лжи?.. Что я могу понять даже теперь? Впрочем,
теперь я понимаю то, что я не хочу здесь оставаться ни дня, ни часа, ни
минуты!
И с этих пор он исчез бесследно.
Внутренний Шер доложил герцогу об исчезновении Пика в числе
обыкновенных полицейских событий. Всё, что предшествовало этому загадочному
исчезновению и что было его настоящей причиной, осталось для всех
посторонних неизвестным. Когда же все розыски Пика в пределах герцогства
оказались безуспешными, герцог призвал Фебуфиса и спросил:
- Что ты знаешь о своём товарище?
- Ничего, ваша светлость.
- А в каком положении его жена? Она, может быть, уже вдова, и у неё нет
права на пенсию?
- Если, ваша светлость, повелите, - вкрадчиво вставил Шер.
- Да, - отвечал герцог, - я повелеваю. И, кстати, пусть её тоже
определят воспитательницей там, где она сама училась. Это будет приятно
герцогине.
Исчезновение Пика, однако, чувствительно ударило по сердцу Фебуфиса, и
Пеллегрина перестала ему больше нравиться, а притом совершилось ещё другое.
Сопровождая герцога, он посетил один богатый торговый город, в ратуше
которого им был дан роскошный бал. На этом бале, в числе многих красивых
женщин, появилась молодая девушка классически строгой и поразительной
красоты. Её звали Гелия. Она была дочь местного богатого негоцианта,
имевшего дела со всею Европой. Красота её бросилась всем в глаза и сразу
Фебуфиса пленила. Это заметил герцог и тут же спросил его:
- Что ты о ней скажешь?
- Ваша светлость, - отвечал Фебуфис, - о ней можно сказать только, как
говорят на востоке: "Глаз смертного не может видеть такое совершенство без
готовности умереть за него".
Герцогу понравилась восточная фраза: он, почитавший себя покровителем
веры, сам любил иногда пустить в ход что-нибудь в библейском роде, и в
данном случае он тоже скомпоновал что мог: он похлопал Фебуфиса по плечу и
сказал:
- Эге, смертный, я вижу, ты еси уже уязвлён сею красою. Бойся заболеть,
но, впрочем, при мне и сия болезнь может оборотиться не к смерти, а к
славе... сумей только ей понравиться.
- Ваша светлость, смертный не дерзает и думать о том, чтобы понравиться
такой красавице.
- Прекрасно сказано: может быть, ей даже и нельзя понравиться, потому
что она, как единственная дочь богатого отца, избалована и хватила хвалёной
цивилизации за границею. Говорят, она холодна, как Диана.
- Вот изволите видеть!
- Да, да, - Диана, и даже ходит одна с огромным псом. И притом, она
умна... и даже, кажется, что-то пишет... И вот именно об искусстве... Она
тоже живописец и училась у Каульбаха. Но, главное, отец в ней не слышит
души, и она очень своевольна. Но, надеюсь, я здесь хозяин и могу кое-что
сделать. Хочешь, я её за тебя посватаю?
- Пощадите, ваша светлость!
- А вот же посватаю и высватаю: это дело моё, а ты знай сам средство,
как с нею обходиться, - и с этим он прямо с места направился к отцу
красавицы, взял его под руку в сторону и стал просить у него руки дочери для
жениха, которого он рекомендует.
Фебуфис был как на иголках, но около него был Шер; он его успокоивал и
шептал ему:
- Ничего не выйдет; у её отца, у этого старого Фрица, в голове
преогромный павлин: он собит дочке мужа миллионера или маркграфа.
Отец красавицы, которую звали Гелия, был сытый и рослый бюргер с
надменным лицом, напоминающим лицо герцога Веллингтона, слыл за страшного
богача и жил роскошно. Однако, обращаясь в стороне от дворских обычаев и
притом в торговом кружке, в котором он имел первенствующее значение, он не
отличался находчивостью и был взят врасплох; он слыхал, что таким сватам не
отказывают, и не успел сказать ни да, ни нет, как "сват" уже поманул к себе
жениха. Это обещало дрянную игру: два головные павлина сшибались: отец отца
Фебуфиса был приказчиком у отца старого Фрица, Фриц не мог желать себе
такого зятя, но тем не менее сухое и даже немножко надменное согласие было
дано. Герцог поднял бокал за здоровье жениха и невесты, и они были
помолвлены. Негоцианты порта были этим удивлены и обижены, - на всех лицах
было заметно неудовольствие, а Шер, принеся своё поздравление отцу невесты,
отошёл в амбразуру окна и, достав из кармана агенду, написал nota bene
{заметь хорошо (лат.)}, по которой тайной агентуре следовало пошарить везде,
где возможно: всё ли благополучно в делах почитаемого в миллионерах Фрица?
Его уступчивость казалась Шеру подозрительною. Девушка не протестовала
нимало, но с первых же минут показала своему жениху холодное презрение, а
тем не менее вскоре же с царственною пышностью была отпразднована их
свадьба. Невесту, которая всё продолжала держать себя в строгом чине, подвёл
к алтарю сам герцог и оставался первым гостем на пире, где присутствовала
вся знать столицы, но присутствовала также незримо и Немезида...
Негоциант ничего не определил дочери, но можно было думать, что он даст
большое приданое, а герцог, который "любил награждать", конечно, доставит
многосторонние другие выгоды, - вышло, однако, так, что всё это было вдруг
испорчено на первых порах. Недобрым предвестием всего было письмо, которое
Фебуфис нашёл у себя на столе в то время, когда привёз к себе молодую
супругу и оставил её на короткое время в её художественно отделанной
половине. Письмо было написано какою-то злою и мстительною женщиной: в нём
извещали Фебуфиса, что он великолепно надут, что он получил жену с большими
претензиями и без всяких средств; что тесть его, слывущий за миллионера, на
самом деле готовый банкрот, ищущий спасения в дорого ценимой им уступке; что
брак этот со стороны Гелии есть жертва для спасения отца, а Фебуфис от всего
этого получит право ужинать всегда без последнего блюда.
Фебуфису показалось, что это писала Пеллегрина. Он знал, что букашка
чертовски скрытна, ловка и мстительна, а притом она, кажется, успела стать
слишком знакома с внутренним Шером и умела узнавать у него кое-что из его
ежедневных упражнений в подпечатывании и чтении писем, вверяемых почтовой
пересылке.
Маленькая изящная Пеллегрина могла знать тайности, но ей также ничто не
мешало и лгать и клеветать на людей. Эта женщина - живое и мерзкое
воспоминание, при котором является укол в сердце и мелькает перед глазами
тень маленького Пика.
Теперь это случилось как нельзя больше не вовремя. Теперь это надо
решительно прочь.
Он наскоро сунул смутившее его на минуту письмо в карман изящного
спального жакета из мягкой восточной материи и в лёгких восточных туфлях
спустился из мастерской вниз к жене, спальня и уборная которой были устроены
в тех самых покоях, которые занимал в этом казенном доме Пик и его
Пеллегрина. Спальня Гелии приходилась именно в той самой комнате, где
Фебуфис писал портрет с Пеллегрины и скомпрометировал её, севши слишком
далеко от неё на диване.
Это всё опять ему ненадлежаще вспомнилось, когда он с изящною ночною
лампочкой в руке проходил по мягкому ковру той комнаты, где стоял Пик,
держась рукою за сердце и выслушивая из собственных уст жены сознание в её
поступке и в её чертовской опытности и органической любви к обману.
Фебуфис тряхнул своими поредевшими кудрями, как бы отгоняя
воспоминания, и положил руку на массивную бронзовую фигуру дракона,
служившую ручкою двери в женину спальню.
Сию минуту он увидит свою великолепную Гелию...
Сердце его усиленно билось, но дверь не подавалась... она была заперта.
Быть может, это ему так только кажется; быть может, он неловко берётся. Он
надавил ручку сильнее и теперь несомненно убедился, что дверь заперта
изнутри на ключ. Значит, полученное неизвестным путём письмо предупреждало
его кое о чём верно... свадебный пир его кончен, и он, как дитя, оставлен
"без последнего блюда".
Он был в нерешимости, что ему делать: встряхнуть дверь и звать жену
так, чтобы она должна была откликнуться, или выдержать себя и на первых же
порах наказать её ни с чем несообразный каприз пренебрежительною
холодностью?
Первое угрожало шумом и скандалом, который мог дойти до ушей прислуги и
сделать его смешным в передней, на кухне и в мелочных лавках, откуда потом
придёт слух и в гостиные... Второе... ещё может к чему-нибудь вывести.
Он предпочёл второе и возвратился спать в свою мастерскую.
Утро второго дня было для Фебуфиса тяжело неимоверно. Начало семейной
жизни его не радовало, и он встал, ощущая никогда ему до сих пор не
известный страх перед женщиной... прекрасною, строгою и чертовски холодною
женщиной, избалованности и капризам которой, очевидно, нет меры, точно так
же, как не видно меры её упорству и самообладанию, которых совсем нет у
Фебуфиса.
Но обстоятельства требовали, чтобы он показал некоторое самообладание,
и он решился сделать над собою твёрдые усилия. Он сошёл в столовую, где имел
привычку пить свой утренний кофе, и, к удивлению своему, застал здесь за
столом совершенно одетую жену, перед которой была английская книга, а у ног
её лежала её огромная чёрная собака Рапо. Супруги повидались холодно, как
знакомые. Гелия не обнаружила ни малейшего замешательства и даже не дала
заметить мужу, что она его некоторое время ожидала за кофе. Он хотел
разразиться, но вместо того извинился, сделал несколько незначительных
вопросов и несколько раз посмотрел на чёрного Рапо. Его занимало: когда и
кто привёл в его дом эту собаку, имевшую чрезвычайную привязанность к Гелии,
а к нему возымевшую с первой встречи глухое личное неудовольствие, способное
при всяком удобном поводе перейти в открытую неприязненность? Фебуфис даже
не вытерпел и полюбопытствовал:
- Когда сюда перебрался Рапо?
Гелия отвечала, что Рапо пришёл вчера с её верною служанкой.
"Рапо и верная служанка!.. Недурненькие штучки для начала", - подумал
Фебуфис и затем спросил:
- А где вы нашли для него здесь помещение?
- Его помещение, как всегда, при мне.
- Нет, где он спал?
- На ковре, в ногах у моей постели.
"Какова штучка!" - подумал Фебуфис и встал, чтобы приветствовать двух
близких родных жены, приехавших сделать ей обычный визит на другое утро
после брака.
Фебуфис был рад их приходу, чтобы избавиться от сообщества, в котором
ему становилось тяжело, и в то же время показать первое проявление и своего
равнодушия и своего самообладания.
Он мало поговорил и, встав, направился к себе в мастерскую; но при
повороте на ковре наткнулся на Рапо и чуть не упал.
Он видел, что гости и его жена сделали над собою усилие, чтобы не
засмеяться его полёту и смешному взмаху, который он сделал руками.
Один Рапо поглядел на него серьёзно и грустно, без унизительной иронии,
и, звучно вздохнув из глубины своей собачьей души, точно хотел сказать: "Ах,
уйди, тебе здесь не место!"
Фебуфис с своей стороны подумал: "Я эту собаку непременно убью", - и
затем он пришёл к себе в мастерскую, одновременно чувствуя и бешенство и
неотразимую потребность удерживаться, и вдруг он схватил кисти и начал
работать.
С этих пор мастерская, этажом выше жилья, сделалась его постоянным
приютом. Он точно вышел из дому без спора и без боя, сам не заметив, как это
случилось.
Он делал с женой визиты; был с нею на завтраке в замке у герцога,
причем герцог, поздравляя Гелию, поцеловал у ней руку в присутствии
герцогини. Потом у них был родственный обед, за которым Фебуфис убедился,
что отец его жены не даст дочери ничего, а что все прочие её родственники
совсем даже и не намерены почитать его за замечательного человека. Они
нимало не скрывают, что смотрят на него просто как на герцогского фаворита,
до которого они снизошли случайно, по обстоятельствам, о которых он поймёт в
своё время и для которых обязан будет поработать. Вообще со временем ему
скажут, что делать. За обедом последовал бал, на котором в блестящей свите
прошёл герцог, и опять уже не раз, а два раза поцеловал руку Гелии, -
здороваясь и прощаясь, - и сидел с ней одной пять минут в уединённой
маленькой гостиной, из которой, по принятому этикету, в эти минуты все
вышли. Потом он подарил, по старине, вниманием и Фебуфиса. Он спросил его:
- Счастлив?
Фебуфис поблагодарил за внимание.
- То-то! - пошутил герцог и, улыбаясь, шепнул ему на ухо: - Будь
терпелив и уповай на бога.
"Что за дьявольщина! - подумал, провожая герцога, Фебуфис. - Во что, в
самом деле, он не вмешивается, чего он только не знает и о чём он не
говорит!.. Как его много! Как его везде чертовски много!"
И вдруг он остановился на месте и зашатался. Он вдруг ясно увидел, что
его жена - любовница герцога.
С Фебуфисом сделался обморок, и довольно странный обморок, в котором
продолжалось сознание.
Этого, может быть, только не видят другие, или, наоборот, это видели и
видят все, кроме его. Он, настоящий, форменный муж, который узнаёт о своём
позоре самый последний и потом смиряется и сносит это из ложного стыда или
выгод, но вот тут уж ошибка, - этого одного уж ни за что не будет с
Фебуфисом. Этого он не снесёт ни за какие выгоды в мире. Он это разъяснит и
разрубит все сейчас, сию минуту. И все условия ему благоприятствовали -
обморок сокрыл от него разъезд гостей и окончание бала. Придя окончательно в
чувство, Фебуфис увидел себя в полумраке, на кушетке, в будуаре жены. Сюда
перенесли его гости, при которых он упал в дурноте, проводивши герцога.
Гелия стояла перед ним, возле неё была её "верная служанка", и невдалеке от
неё, глядя ей в глаза, лежал не менее верный Рапо. Огни во всех апартаментах
были потушены, и в доме была тишина; сквозь складки оконных занавесок
виднелась звезда, меркнувшая в предрассветной синеве неба.
Фебуфис остановил взгляд на служанке и сказал:
- Зачем она здесь?
Гелия сделала лёгкое движение головой, и женщина вышла.
- Могу ли я сделать вам один вопрос? - сказал Фебуфис.
- Конечно, - отвечала Гелия.
- О чем с вами говорил наедине герцог?
Гелия сдвинула брови и покраснела. Фебуфис мгновенно сорвался с места и
вскрикнул:
- Я хочу это знать!
- Он говорил со мной об одном деле моего отца.
- О каком деле?
- Я не должна этого никому сказать.
- Это неправда!.. это ложь!.. Вы его любовница!
Краска мгновенно сбежала с лица Гелии и заменилась болезненною
бледностью.
- Да, - продолжал Фебуфис, - я вас поймал... я вас открыл, я теперь
понимаю ваше поведение, и вот... вот...
- Что вы хотите?
- Ничего!.. От вас ничего... Поняли?
- Поняла.
- Прекрасно!.. Мне не нужна герцогская любовница!
- Да?
- Да. Вы должны были по крайней мере раньше мне сознаться в этом.
- Идите ж вон отсюда!.. Сейчас же вон, или... эта собака перекусит вам
горло!
- Я вон... я?!
- Да, вы... Вон, сын приказчика моего деда!
- О, - протянул Фебуфис, в голове которого его собственный павлин вдруг
распустил все свои перья, - так вы вот как на меня смотрите! Я вам покажу,
кто я!
И он, задыхаясь и колеблясь от гнева на ногах, пошёл в свою мастерскую,
но он не лёг спать, - его пожирала простая физическая жажда мщения, - он
сошёл опять вниз, взял из буфета две бутылки шампанского и обе их выпил, во
всё время беспрестанно волнуясь и то так, то иначе соображая своё положение.
Он непременно хотел что-то сделать, и не знал, что ему делать. В этом уплыл
остаток ночи, и в окнах серел рассвет непогожего дня.
Фебуфис стал приходить в другое, мирное настроение: он чувствовал
теперь потребность сказать жене - холодно и не роняя своего достоинства, -
что они навсегда будут чужды друг другу, и решить сообща с нею, как им
держать себя, пока они найдут наименее скандалезный выход. Это будет
холодное, деловое объяснение, но его надо сделать немедленно, сейчас, чтобы
ни он, ни она не предприняли ничего несоответственного порознь и чтобы с
сердца разом скорее сбросить то, что так тяжело и гадко.
Но двери её спальни, конечно, опять уже заперты, и если она их опять не
отопрёт?.. Ему надо было просто, уходя, вынуть ключ, но он не догадался. Но
он её заставит отпереться. Он не будет стучать и ломиться, как ревнивый
портной, а он её убедит... он её образумит. Так или иначе, она ему отопрёт и
его выслушает... А иначе... он сделает чёрт знает что!
Он выпил ещё залпом, один за другим, два стакана шампанского, взял с
камина флакон со скипидаром и стал спускаться с лестницы. Он не чувствовал
себя пьяным, и в самом деле он не был пьян. Он ни скоро, ни тихо подошёл к
жениной спальне, которая действительно оказалась запертою, спокойно тронул
ручку двери и произнёс спокойным голосом:
- Я прошу вас меня извинить и не отказать мне выйти к
...Закладка в соц.сетях
