Жанр: Классика
Чёртовы куклы
...у для продажи твои
маленькие жанры?
- Я не вижу в этом ни малейшего горя: мои маленькие жанры делают дело,
которое лучше самой большой картины.
- Ну, мой друг! что обольщаться напрасно?
- Я не обольщаюсь.
- Посмотри, сколько твоих жанров висят по тавернам: их и не видит
лучшее общество.
- Лучшее общество! А чёрт его побери, это лучшее общество! Оно для меня
ничего не делает, а мои жанры меня кормят и шевелят кое-чью совесть.
Особенно радуюсь, что они есть по тавернам. Нет, мне чужих денег не нужно, а
если у тебя так много денег, что они тебе в тягость, то толкнись в домик к
Марчелле и спроси: нет ли ей в них надобности?
- Марчелла! Ах, добрый Мак, это правда. Я ему, однако, напомню о ней...
я заставлю его о ней подумать...
- Нет, не напоминай! Найдётся такой, который напомнит! Пойдём в таверну
и будем лучше пить на прощанье. Ни о чём грустном больше ни слова.
Друзья надели шляпы и пошли в таверну, где собрались их другие
товарищи, и всю ночь шло пированье, а на другой день Пика усадили в почтовую
карету и проводили опять до той же станции, до которой провожали Фебуфиса.
Карета умчалась, и Пик под звук почтальонского рожка прокричал друзьям
последнее обещание: "писать всё и обо всём", но сдержал своё обещание только
отчасти, и то в течение очень непродолжительного времени.
Мак видел в этом дурной признак: наивный, но честный и прямодушный Пик,
без сомнения, в чём-нибудь был серьёзно разочарован, и, не умея лгать, он
молчал. Спустя некоторое время, однако, Пик начал писать, и письма его в
одно и то же время подкрепляли подозрения Мака и приносили вести сколько
интересные, столько же и забавные.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
Для начала он, разумеется, описывал в них только свою встречу с
Фебуфисом и как они оба в первую же ночь "напились по-старинному, вспоминая
всех далёких оставшихся в Риме друзей", а потом писал о столице герцога, о
её дорого стоящих, но не очень важных по монтировке музеях, о состоянии
искусства, о его технике и направлении и о предъявляемых к нему здесь
требованиях. Всё это, в настоящем художественном смысле, для людей,
понимающих дело, было жалко и ничтожно, но затем содержание писем
изменялось, и Пик скоро забредил о женщинах. Он неустанно распространялся о
женщинах, в изучении которых вдруг обнаружил поразившие Мака разносторонние
успехи. По его описаниям выходило, что в этой стране всего лучше женщины.
Особенно он превозносил их милую женственность и их удивительную скромность,
"Самый амур здесь совершает свой полёт не иначе, как благословясь и в тихом
безмолвии, на бесшумных крылышках, - писал Пик. - Кто чувствует склонность к
семейной жизни и желает выбрать себе верную и достойную подругу, тот должен
ехать сюда, и здесь он, наверное, найдёт её. Сам герцог - образцовый супруг,
и, любя семейную жизнь, он покровительствует бракам. Это даёт патриархальный
тон и направление жизни. Случается, что герцог сам даже бывает сватом и
после заботится о новобрачных, которых устроил. Девушки в хороших семействах
здесь так тщательно оберегаются от всего, что может вредить их целомудрию,
что иногда не знают самых обыкновенных вещей, - словом, они наивны и милы,
как дети. Очень скромны и взрослые. Такова жизнь. Что везде считается вполне
позволительным, как, например, обедать в ресторанах или ходить и ездить
одной женщине по городу, - здесь всё это почитают за неприличие. Ни одной
сколько-нибудь порядочной женщины не встретишь в наёмном экипаже и не
увидишь в самом лучшем ресторане. Если бы женщина пренебрегла этим, то её
сочли бы падшею, и перед нею не только закрылись бы навсегда все двери
знакомых домов, но и мужчины из прежних знакомых позволили бы себе с нею
раскланяться разве только в густые сумерки. О девушках нечего и говорить:
они под постоянною опекой. Я часто сравниваю всё это с тем, что видел раньше
среди римлянок и наезжих в ваш "вечный город" иностранок, и мне здесь и
странно и нравится, я чувствую себя тут точно в девственном лесу, где всё
свежо, полно сил и... странная вещь! - но я вспоминаю тебя, Мак, и начинаю
размышлять социально и политически. А почему? А вот почему: ты всё любишь
размышлять об упадке нравов и об общих бедствиях и ищешь от них спасения...
Ах, друг! может быть, спасение-то именно здесь, где стоит воле захотеть,
чтобы что-нибудь сделалось, и оно сейчас же становится возможным, а не
захотеть - всё станет невозможно? И всё это оттого, что жизнь удержана в
удобной форме".
Дочитав письмо до этого места, Мак положил листок и стал собирать на
него мастихином загустевшие на палитре краски. Соображения Пика его более не
интересовали, а на вопросы товарищей о том, что пишет Пик, он отвечал:
- Пик пишет, что он живёт в таком любопытном городе, где женщины
целомудренны до того, что не знают, отчего у них рождаются дети.
- Вот так раз!
- Что же? Этим ведь, пожалуй, можно быть довольным, - заметили другие и
стали делать по этому случаю различные предположения.
- Да, - отвечал Мак, - и он этим очень доволен.
- По-моему, он там может неожиданно и скоро жениться.
- А отчего и нет, если там это выгодно?
- В таких местах что больше и делать! - заключил Мак, - или учиться или
жениться. Учиться трудно - жениться занятнее.
На письмо же то, о которое Мак вытер свой мастихин, он вовсе не отвечал
Пику, но, вспоминая иногда о приятеле, в самом деле думал, что он может
жениться.
- Отчего, в самом деле, нет? Ведь несомненно, что есть такой сорт
деятелей, которые прежде начала исполнения всяких своих планов надевают себе
на шею эту расписанную колодку. Почему же не сделать этого и Пику, или даже
они оба там с этого начнут и, пожалуй, на этом и кончат.
И подозрение ещё усиливалось тем, что в новом письме Пик писал уже не о
женщинах вообще, а особенно об одной избраннице, которую он в шаловливом
восторге называл именем старинной повести: "Прелестная Пеллегрина, или
Несравненная жемчужина". Он о ней много рассказывал. Мак должен был узнать
из этого письма, что "прелестная Пеллегрина" была дочь заслуженного воина,
покрытого самыми почтенными сединами, ранами и орденами. Пеллегрина получила
от природы милое, исполненное невинности лицо, осенённое золотыми кудрями, а
герцог дал ей за заслуги отца на свой счёт самое лучшее образование в
монастыре, укрывавшем её от всяких соблазнов во все годы отрочества. Пик
увидал её первый раз на выпускном экзамене, где она пела, как Пери, одетая в
белое платье, и, рыдая, прощалась с подругами детства, а потом произошла
вторая, по-видимому, очень значительная встреча на летнем празднике в
загородном герцогском замке, где Пеллегрина в скромном уборе страдала от
надменности богато убранных подруг, которые как только переоделись дома, так
и переменились друг к другу. Тут зато Пеллегрина показала ум и характер: она
всё видела и поняла, но совсем не дала заметить, что страдает от окружающей
кичливости, и тем до того заинтересовала маленького Пика, что он
познакомился с их домом и стал здесь как родственник. Он то играет в шахматы
с воином, покрытым сединами, то ходит по лесам и полям с Пеллегриною. Отец
Пеллегрины - добродушный простяк, бесконечно ему верит и только посылает с
ними заслуженную и верную служанку (он сам давно вдов и на войне храбр, но
дома, в недрах своего семейства, кротче агнца). Впрочем, Пик и Пеллегрина
пока только собирают бабочек и букашек, причем наивность Пеллегрины доходит
до того, что она иногда говорит Пику: "Послушайте, вы художник, посмотрите,
пожалуйста, - вы должны знать - это букан или букашка?"
Мак не стал отвечать и на это письмо, а затем от Пика пришёл только
листочек с описанием маскарадов, которые ему казались верхом жизненного
великолепия, и с возвещением о большом путешествии, которое он и Фебуфис
намеревались сделать летом с художественною целью внутрь страны. На том
переписка друзей оборвалась.
В Риме если не совсем позабыли о Фебуфисе и о Пике, то во всяком случае
к ним охладели и весь случай с Фебуфисом вспоминали как странность, как
каприз или аристократическую прихоть герцога.
- В самом деле, для чего этому отдалённому властителю Фебуфис? Чего он
с ним возится? Неужто он в самом деле так страстно любит искусство, или он
не видал лучшего художника? Не следует ли видеть в этом сначала каприз и
желание сделать колкость чёрным королям Рима? Неужто, в самом деле, в
девятнадцатом веке станут повторяться Иоанн с Лукой Кранахом? Вздор! Совсем
не те времена, ничто не может их долго связывать, и, без сомнения, фавор
скоро отойдёт, и герцог его бросит.
- А может быть, его немножко удержит трусость.
- Перед кем и перед чем?
- Перед талантливым художником, который всегда может найти средство
отплатить за дурное с собою обращение.
- Какие глупости! Какие наивные, детские глупости! Что вы о себе и о
них думаете? Какое это средство? - спросил Мак.
- Полотно, на котором можно всё увековечить. А Фебуфис всегда останется
талантом.
Мак махнул рукою и сказал:
- Вы дети! Поверьте, что тому, кому вверил себя упоминаемый вами
"талант", никакой стыд не страшен. Он, я думаю, почёл бы за стыд знать, что
такое есть боязнь стыда; а что касается "таланта", то с ним расправа
коротка: ничто не помешает оставить этот талант и без полотна, и без красок,
и даже без божьего света. Да и без того... этот талант выцветет... Не
забывайте, что птицы с яркоцветным оперением, перелиняв раз в клетке,
утрачивают свою красивую окраску.
- Но зато они выигрывают в некоторых других отношениях.
- Да, они обыкновенно жиреют, перестают дичиться, утрачивают лёгкость и
подвижность - вообще становятся, что называется, ручными.
Но нам время оставить теперь этих пессимистов и оптимистов и
последовать за Фебуфисом и Пиком, с которыми, в их новой обстановке,
произошли события, имевшие для них роковое значение.
По прибытии в столицу своего покровителя Фебуфис не был им покинут и
позабыт. Напротив, он тотчас же был прекрасно устроен во всех отношениях и
не лишался даже знаков дружбы и внимания, которыми пользовался во время
путешествия. Конечно, теперь они виделись реже и беседовали при других
условиях, но всё-таки положение Фебуфиса было прекрасное и возбуждало
зависть в местном обществе, и особенно среди приближённых герцога.
Повелитель, которого боялись и трепетали все его подданные, держал себя с
привезённым художником запросто, и Фебуфис этой линии не портил. К чести
его, он значительно изменился и, вкусив мало мёду на кинжале, посбавил с
себя заносчивости, а держался так скромно, как этого требовало положение.
Участие в придворной жизни его не тяготило: сначала это ему было любопытно
само по себе, а потом стало интересно и начало втягивать как в пучину... Ещё
позже это стало ему нравиться... Как никак, но это была жизнь: здесь
всё-таки шла беспрестанная борьба, и кипели страсти, и шевелились умы,
созидавшие планы интриг. Всё это похоже на игру живыми шашками и при пустоте
жизни делает интерес. Фебуфис стал чувствовать этот интерес.
Такою вовсе не рассчитанною и не умышленною переменой в своём поведении
Фебуфис чрезвычайно утешил своего покровителя, и герцог стал изливать на
него ещё большие милости. Художнику дали отличное помещение, усвоили ему
почётное звание и учредили для него особенную должность с большим
Выбрав удобный случай, чтобы представить свою рукопись герцогу, Фебуфис
волновался в ожидании его ответа, а тот не отвечал очень долго, но, наконец,
в один прекрасный день перед наступлением нового года художник получил
приглашение от директора иностранных сношений - того самого искусного и
ласкового дипломата, который некогда посетил вместе с герцогом его студию в
Риме.
Годы не изменили мягких манер этого сановника: он встретил Фебуфиса
чрезвычайно радушно и весело поздравил его с большим успехом у герцога.
- Ваш ответ вашим озлобленным завистникам привёл в совершенный восторг
герцога, - начал он, усаживая перед собою художника. - Его светлость изволил
поручить мне выразить вам его полное сочувствие вашим прекрасным мыслям, и
если при этом могут иметь какое-нибудь значение мои мнения, то я позволю
себе сказать, что и я вам вполне сочувствую. Я прочитал ваше сочинение.
Герцог желал этого, и я был должен прочесть и исполнился радости за вас и
скорби за себя... Да, в числе моих помощников нет ни одного, который имел бы
такие ясные взгляды и умел бы так хорошо их отстаивать.
Фебуфис поклонился, а сановник пожал его руку и сказал, что если бы он
не был великим художником, то он ни на кого бы смелее, чем на него, не
решился указать как на способнейшего дипломата.
- Значит, я теперь могу выпустить написанное в свет?
- Нет. И это не нужно. Это само по себе так светло, что не нуждается во
внешнем свете. Герцог на вашей стороне. Вам сейчас предстоит удовольствие
увидать, что именно его светлость начертал наверху ваших верноподданных слов
своею собственною бестрепетною рукой.
Произнеся с горделивым достоинством эти слова, сановник взял на колени
малиновый бархатный портфель с золотым выпуклым вензелем и таким же золотым
замком, помещённым в поле орденской звезды. Затем он бережно ввёл внутрь
портфеля длинную кисть своей старческой руки и ещё бережнее извлек оттуда
рукопись Фебуфиса, на верхнем краю которой шли три строки, написанные
карандашом, довольно красивым, кругловатым почерком, с твёрдыми нажимами.
Положив бумагу на папку посреди стола, сановник поднялся с своего места
и попросил художника сесть в кресло, а сам стал и поднял вверх лицо, как
будто он готовился слушать лично ему отдаваемое распоряжение герцога.
Фебуфис прочитал: "Одобряю и вполне согласен".
- Вот! - прошептал с придыханием и наклоняя голову, вельможа.
"Но", - продолжал Фебуфис.
Сановник опять поднял лицо и опять застыл в позе.
"Имея в виду всеобщее растление, которое теперь господствует в умах,
нахожу несообразным говорить с этими людьми словами верноподданного
убеждения".
Фебуфис вспыхнул и взглянул вопросительно на вельможу.
Тот тоже посмотрел на него выразительным взглядом и произнёс:
- Он неотразим! - и затем протянул руку к бумаге с тем, чтобы взять и
вложить её снова бережно в малиновый портфель.
- Разве вы мне не возвратите и мою бумагу?
- Конечно, нет. С этим начертанием герцога она отныне составляет
достояние истории... Она исторический документ, который переживёт нас и
будет храниться века в архиве, но вы, вместо этой бумаги, получите другую, и
вот она.
Он дал художнику небольшой листок бристоля, на котором назначалось дать
ему высокий чин и соединенные с ним потомственные права и имение в
живописном уголке герцогства.
Пока Фебуфис смотрел удивлёнными глазами на эти строки, значение
которых ему казалось и невероятно, и непонятно, и, наконец, даже щекотливо и
обидно, директор поправлял свой нос и, наконец, спросил:
- Мне кажется, что вы как будто удивляетесь.
- Да, граф, - ответил Фебуфис.
Граф качнул головою, улыбнулся и ответил:
- Да, это обыкновенно бывает с теми, кто не привык к характеру герцога.
Редко кто знает, как он щедр и как он умеет награждать.
- Да, герцог щедр, но в числе его наград есть одна, которая, мне
кажется, соединена с переменою подданства... Я уважаю герцога, но я никогда
не просил об этом.
- Неужто?.. Впрочем, я до вещей внутреннего управления не касаюсь... на
это у нас есть господин Шер. Правда, что у него в ведомстве всё идёт чёрт
знает как, но зато по вдохновению... У нас это любят. Впрочем, если это
неудобно, то вы сами можете говорить об этом с герцогом... вам завтра надо
ему представиться и благодарить его светлость. Поцелуйте руку... Это так
принято... Adieu! {Прощайте! - франц.}.
Граф повернулся и послал рукою поцелуй Фебуфису.
Фебуфис возвратился от обласкавшего его дипломата в самом дурном
расположении духа: он переходил беспрестанно от угнетённости к бешенству и
не знал, чему дать более хода. Дары, возвещённые ему маленькою записочкой на
бристоле, были очень щедры, но при всём том он чувствовал, что потерял нечто
более важное и существенное, чем то, что получает. Во всяком случае он
трактован слишком ниже того, до чего положил себе предельною метой, и
внутренний Шер имеет основание шутить над его "головным павлином", а граф
внешних сношений может посылать ему на прощание детские поцелуи. Все они, в
самом деле, значительные канальи, но крепче его наступают людям на ноги, меж
тем как он колеблется и не умеет быть притворщиком, тогда как, в сущности,
это неотразимо требуется. Он всё дышит и томится. А потом стекло, сквозь
которое он смотрит, как будто задышится и потемнеет, и ничего не станет
видно, и тогда он примет решение, какого не думал. Так и теперь: простой и
ясный смысл говорит ему, что он должен поблагодарить герцога сразу за всё и
сразу же от всего отказаться. Недаром дух его возмущается и он чувствует в
себе полный достаток сил всё это сделать, но как только он начинает
соображать: что для этого нужно разрушить и в чём повиниться, так его
практический смысл угнетается целою массой представлений, для успокоения
которых выходит из завешенного угла на ходулях софизм: "Не всё ли равно,
такой или другой деспотизм?.. И этот и те - все гнут - не парят, и сломят -
не тужат... Этот по крайней мере... Да нет - всё гадость, всё несносно..."
Тут проходит какая-то полусонная глупость: один получает преимущество
перед другим, потому что он один, а в существе потому, что с ним уже сделка
сделана, а из одного закрома брать корм удобнее, чем собирать его по пустым
токам. Головной павлин, дойдя досюда, складывает хвост и садится на насест.
Так это было и теперь. Фебуфис вздыхал, скреб грудь и даже, отправляясь
утром другого дня в герцогский замок для принесения благодарности его
светлости, ещё не знал, что он сделает, но с ним был его практический гений,
и органически в нём уже сложилось то, что надо делать.
Увидав его издали, герцог кивнул ему головою и, прервав речь с тем, с
кем разговаривал, громко спросил:
- Ты доволен?
Это была пренеудобная форма для начала объяснений; художник почти
столько же волею, сколько и неволею уронил тихо, что он доволен, но
осмелится нечто объяснить.
Ответ показался герцогу невнятен, и он переспросил:
- Что?!
- Я благодарю вашу светлость за ваши милости, но...
- То-то!
Художник было почтительно начал о своей отповеди, которую он желал
сделать гласною, но герцог нахмурился и сказал:
- Оставь это: искусство, как и всё, должно быть национально. А чтобы
различные толки не портили дела, я велел принять меры, чтобы сюда не
доходили никакие толки. Ты очень впечатлителен. Пора тебе перестать вести
одинокую жизнь. Я тебе советую выбрать хорошую, добрую девушку по сердцу и
жениться.
Фебуфис благодарил за милостивое внимание и заботливость, но не выразил
желания жениться.
Герцог сдвинул брови и сказал:
- А знаешь, мне это очень противно! Семейная жизнь всего лучше
успокаивает, и ты это, наверное, увидишь на своём товарище, которого,
кстати, поздравь от меня. Он сделал превосходный выбор и, вероятно, будет
счастлив.
- Мой товарищ?.. О ком, ваша светлость, изволите говорить?
- Ну, разумеется, о маленьком Пике. Чтобы не забыть - о нём теперь надо
лучше позаботиться, так как он женится, то я велю дать ему должность с
двойным окладом. Его будущая жена - дочь очень достойного человека и моего
верного слуги. Храбр... и глуп, как сто тысяч братьев. Будто ты ничего об
этом не знаешь?
- Ничего, ваша светлость.
- Маленький Пик, значит, в любовных делах осторожен. Это, впрочем, так
и следует: девушка очень молода и наивна, как настоящая монастырка, но он
очень скоро победил её застенчивость. Представь, он нашёл способ разъяснить
ей, чем отличается букан от букашки... За это его тюк на крюк! Это довольно
смешной случай, но пусть он сам тебе о нём расскажет. Кстати, он зовёт её
"прелестная Пеллегрина". Ей это идёт... Ты её не видал?
- Нет.
- Очень интересна: она в миньонном роде.
Фебуфис выслушал новость о Пике как бы в забытьи: его не интересовало
теперь ничто, даже и то, что и с самим с ним происходило: всё ему
представлялось тяжёлым сновидением, от которого он хотел бы отряхнуться,
только это казалось невозможным. Он чувствовал, что как будто ушёл далеко в
какой-то дремучий лес, из которого не найти выхода. Да и куда выходить? И
зачем? Здесь он всё-таки значительная величина, хоть по герцогскому
распоряжению, а во всяком другом месте он станет наравне со всеми судим
свободным судом критики, и... он знает, какое она отведёт ему место...
Тяжкое унижение! Здесь он ничего этого не испытает... Сюда ничто ему
неприятное не проникнет - против этого велено принять меры. Он в этом не
виноват, а между тем ему от этого спокойно, и он лёг на диван, покрыл ноги
Фебуфис встал несколько мрачный и серьёзный, молчал в продолжение всего
стола, но при конце обеда прямо, без всяких предисловий, спросил Пика:
- Я слышал, ты женишься?
- Кто тебе это сказал?
- Герцог.
- На ком же, смею спросить?
- Ну, что за глупость: будто ты не знаешь.
- До сих пор не знаю.
- На какой-то милой девушке, невинной монастырке, которую ты прозвал
"прелестною Пеллегриной". Зачем ты покорил её сердце и научил её, как
узнавать букана от букашки?
Пик расхохотался.
- И герцог это знает?
- Он говорил мне об этом.
- Боже мой, какая противность! Чего он только не знает? Кажется, всё,
кроме нужд своего народа!
- Так это правда или нет?
- Что я женюсь?.. Конечно, неправда!
И Пик опять расхохотался. Он, такая маленькая крошка, чья незаметная
фигура во всех возбуждала смех и шутливость, как он мог быть любим милою
девушкой, которая ему чрезвычайно нравилась? И он женится! Это самому ему
только и могло казаться слишком грубою и слишком неотделанного насмешкой, но
тем не менее через несколько дней он сказал Фебуфису:
- Знаешь, я в самом деле, кажется, женюсь!
- Отчего же тебе это вдруг стало казаться?
- Оттого, что я сделал Пеллегриночке предложение, и объяснился с её
отцом, и от обоих от них получил согласие.
- Вот те чёрт! В таком случае я поздравляю тебя, - ты, значит, наверное
женишься.
- Да, вообрази, женюсь! Это случилось как-то внезапно... У неё есть
кузен, молодой офицер, мерзкий шалун, который выдал мою тайну, и я был
должен объяснить мои намерения... Конечно, не бог знает что: мы с нею просто
ходили и гуляли, но этот достопочтенный старик, её отец... он наивен так же,
как сама Пеллегрина, и это не удивительно, потому что он женился на матери
Пеллегрины, когда ему было всего двадцать лет, и его покойная жена держала
его в строгих руках до самой смерти... Она умерла год тому назад.
- Он, верно, рад, что она умерла.
- М... ну - не знаю. Его племянник говорил, будто она ставила его на
колени, и за то старичок теперь желает будто компенсации и, как только
выдаст дочь замуж, так сам опять женится. Но этому хотят помешать.
Фебуфис уловил вполне ясно только последнее слово и повторил вяло:
- Жениться! Это значительный ресурс при большой скуке.
- Так ты против женитьбы?
- Как можно! Особенно при настоящем случае, когда кое-что может
перепасть и на мою холостяцкую долю.
- Да ведь, признайся, и тебе здесь скучно... Ты скучаешь?
- Очень скучаю, мой милый Пик, и потому я был бы очень счастлив, если
бы ты и твоя будущая жена не отогнали меня, старика, от своего обеденного
стола и от вашей вечерней лампы. А уж потом я буду желать вам спокойной
ночи.
- О, конечно, это так и будет! Это непременно так и будет! Мы с тобой
не расстанемся и будем жить все вместе. Мы уже об этом говорили.
Пеллегриночка тебя очень почитает. Она пренаивное дитя: она сказала, что она
меня "любит", а тебя "уважает", и сейчас же вскрикнула: "Ах, боже мой! я не
знаю, что больше!" Я ей сказал, что уважение значит больше, потому что оно
заслуживается, и указал на её чувства к отцу, но она пренаивно замахала
руками и говорит: "Что вы, что вы, я папу и не люблю и не уважаю!" Я
удивился и говорю: "За что же?" А она говорит: "Я к нему никак не могу
привыкнуть". - "В каком смысле?" - "Я не могу переносить, для чего от него
бобковою мазью пахнет". - "Какие пустяки!" - "Нет, говорит, это не пустяки;
мать тоже никак не могла привыкнуть: она правду ему говорила, что он "не
мужчина". - "Что же он такое?" - "Мама его называла: губка! Фуй!" - "Чем же
это порок?" - "Да фуй!.. мне о нём стыдно думать!" Ты вообрази себе этакую
своего рода быстроту и бойкость в нераздельном слитии с монастырскою
наивностью... Это что-то детское, что-то как будто игрушечное и
чертопхайское... и, главное, эти неожиданные сюрпризы и переходы, начиная от
букана до мужчины и до не-мужчины... Ведь всё это видеть, всё это самому
вызвать и наблюдать все эти переходы...
- Что и говорить! - перебил Фебуфис. - Во всём этом, без сомнения,
чувствуется биение жизненного пульса.
- Да, вот именно, биение жизненного пульса.
И ему было дано вволю испытать на себе в разной степени биение
жизненного пульса. Одно из высших удовольствий в этом роде он узнал в самый
блаженный миг, когда после свадебных церемо
...Закладка в соц.сетях
