Жанр: Классика
Аскалонский злодей
... Вы здесь скрываетесь и бродите,- наверное вы его заметили. К нему
ходят вопрошать его те, чьё горе превосходит терпение и омрачает рассудок.
Разбойники, услыхав эту просьбу, так страшно расхохотались, что им
ответило лесное эхо, и суеверная Тения испугалась и, схватив разбойников за
руки, сказала им:
- Вы были добры ко мне до сих пор,- не пугайте же меня теперь вашим
страшным смехом. Скажите мне, видели вы или нет провещательный череп?
- Да, мы его видели, но не знаем, осталось ли от него что-нибудь после
нас на погляденье другим.
И разбойники несвязно и нескладно передали Тении, что они днём ходили
на кладбище, чтобы пошарить в могилах, нет ли на каких-нибудь мертвецах
закопанных драгоценных уборов... И кое-чем они нашли поживиться, но за то и
поплатились испугом, какого в их храбром звании допустить над собой
недостойно.
- Мы,- говорят,- заметили между острых камней следы человеческих ног и
сказали себе: не мертвец же ведь этою дорожкой ходит! Пойдем-ка, посмотрим.
Если там эти кости, к которым глупые люди приходят, чтобы их о чём-нибудь
спрашивать, так там должны быть накиданы деньги. Пошли и нашли там что-то
такое, что торчит наверху, точно ёж. Стали смотреть: это - череп, весь сухою
кожей обтянут и пылью засыпан. Брат говорит: "Подними его; под ним должны
быть монеты". Я его стал поднимать, но череп не поднимался... Я говорю
брату: "Смотри-ка, он чем-то прикреплён". Брат говорит: "Покачай". Я его
покачал... Он качается, а всё-таки остаётся на месте, да и мне что-то
страшно за него трогаться, потому что он из могилы торчит... А брат говорит:
"Экая глупость! Какой же ты после этого разбойник? Толкай его хорошенько из
всей силы направо и налево,- заверти винтом навкруг и дерни - он оторвётся".
Я не хотел унизить себя в глазах брата и сделал как он мне сказал, и череп
свернулся на бок, но прочь не оторвался. Тогда брат нагнулся вместе со мною
и говорит: "Ну, давай потянем вдвоём",- и как потянули, так и упали, а в
руке у каждого осталось по шматку сухой, сморщенной кожи,- похоже как
древесная губка. Брат посмотрел и говорит: "Это мы ему уши сорвали". Оба мы
испугались чего-то и оба стали к нему пригинаться и в него вглядываться.
- Ну, говори же,- зачем ты остановился?
- Я остановился затем, что я после того был хорошо пьян, а мне всё-таки
ещё жутко... А у этого черепа были глаза!
- Не сгнили ещё?
- Нет. Это были живые глаза,- они были подняты к небу и прямо глядели
на солнце.
- На солнце глядеть невозможно... только праведный, только святой
взирает на солнце.
- Ну, так, может быть, это и есть святой или, по крайней мере, он был
такой сегодня утром.
- Что же ещё вы ему сделали?
- Мы ему ничего больше не сделали: мы убежали, но... впрочем, если он
тебе нужен...
- Ах, он мне нужен!
- Так мы тебя к нему проводим.
Тения их поблагодарила, а разбойники взяли из-под корня старого дерева
по большой светящей гнилушке и пошли через тёмную чащу и привели Тению на
кладбище к тому месту, где в тёмном рве, среди каменной осыпи, была не то
человеческая могила, не то дождевой просос или рытвина, а когда разбойники
стали водить над поверхностью его светящеюся гнилушкой, то и они, и Тения
стали различать что-то едва заметное и не имеющее ни формы, ни вида, но
страшное. Возможно, что это был ёж, а может быть и голова человека. Не
разобрать, на что больше это похоже, но на самом деле это была голова, вся
обшитая шкурою какого-то зверя. В обшивке прорезы для глаз, а над устами
свесились грязные космы.
- Это, наверное, тот, кого тебе нужно,- сказали разбойники,- и мы тебе
не будем мешать с ним говорить.
Разбойники удалились, а бедная Тения осталась одна и позабыла слова, в
которых хотела сказать вопрошение. Это так переполнило меру её страданий,
что она зарыдала и упала на камни, коснувшись лицом своим того, что считала
за череп, и сразу же слух её уловил какие-то звуки.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
В могиле был не мертвец, а в ней жил христианин, аскет и молчальник,
старец Фермуфий. Он родился язычником, потом сделался христианином, а потом,
по мнению многих, омрачился в рассудке,- он кинул дом, возненавидел плоть и
заботы о жизни, закопал себя в яму и молчал. Уже несколько лет он ни одним
звуком не нарушил своего обета молчанья. Он молчал, когда рвали его голову
братья-разбойники,- молчал и тогда, когда Тения рыдала над его головою, не
имевшей ни формы, ни вида; но когда Тения, совсем ослабев, упала и перестала
плакать, обет его разрешился совсем мимовольно: Фермуфий-молчальник стал
бредить... Это случилось в час перед рассветом, когда в воздухе пронесло
утреннею свежестью и за камнями кладбища в колючей траве чирикнула робкая
птичка. Тения ободрилась, но, с тем вместе, ей показалось, будто всё стало
бредить. Может быть и она тоже бредила. Ей казалось, что этот ёж, эта
голова, обшитая звериною кожей, шевельнулась... вот в ней под нависшею кожей
что-то шумит, подобно движению птицы, шевелящейся в листьях. Тения
затрепетала от страха и не трудно понять, сколько ужаса должно было
заключаться в этом для неё, которая не знала, что это закопан в земле
молчальник Фермуфий, а думала, что видит перед собою мёртвый череп. И вот
мёртвый череп вещает. Тения слушает. Вначале невнятно... всё птица
шевелится... Молчальник отвык говорить членораздельно. Но вот из уст его,
завешенных звериною шерстью начинают слышаться звуки, похожие на
человеческий голос. Можно понять, что он бредит известною восточною притчей
о двух мышках, белой и чёрной, которые точат ветку, торчащую из стены
страшного обвала. На этой ветке висит человек... внизу под ним пропасть, над
его головою другая - беспредельное небо... Белая и чёрная мышь всё,
чередуясь, точат... ветка лопнет... человек оборвётся в тёмную пропасть...
Сердце сжалось... руки слабеют... тошно... оставили силы... сейчас упадёт...
Мыши всё друг дружку сменяют... всё точат...
Птица совсем будто проснулась, она уже не шевелится в густолиственных
ветвях... она расправила крылья и выпорхнула на волю: слова становятся
явственны.
- Вверх, вверх над собою гляди! - восклицает молчальник и продолжает
тише: - Нет края здесь и нет края там, но вниз глядеть тошно,- вверху
освежает...
Тения слушает; он продолжает:
- Ключ студеной воды бьёт у предгорья... Струи его прозрачны и свежи...
пустыня вокруг... зной... полдень... Кто-то несчастный бредёт. Это воин
усталый... Он видит воду, прильнул и утолил свою жажду... Зачем он так пил?
охлаждённая голова его вмиг отуманилась... Воин боится чего-то... он бежит,
он даже оставил здесь наполненный золотом пояс... Приближается юноша... и
его томит зной, и он чувствует жажду... Пьёт... Забирает пояс с золотом и
уходит... Тащится медленно старец... зной опалил и его... Старец тоже
напился и здесь опочил... Горный источник! зачем ты поил их?.. Воин
хватился, где его пояс и где его золото... Воин мчится назад, потрясая
мечом... "Старец,- кричит он,- старец проклятый! Подай мне золото!" Старец
не брал его золота,- старец невинен... Воин не внемлет... Старец убит...
Кровь его льётся в ручей и чистый ручей замутился... Он больше не чистый
ручей,- он кровавый ручей... Лучше б не тёк он... Лучше б он не манул, к
себе воина, юношу и старца... Храни чистоту! Вверх гляди, вверх! - С этим
ясность слова прошла, опять послышался шелест, подобный метанию птицы в
ветвях, и голова, обшитая шкурою зверя, с шерстью, повисшей над прорезом для
уст, вдруг исчезла, точно в могиле провалилось дно.
Преставился к богу молчальник Фермуфий, проговоривший пред смертью в
бреду, без нарушения обета. Тения поняла из его бреда то, что ей надо было
понять: она знает, что правда на её стороне, а не на стороне тех, кто
внушает ей "разлиться ручьём". Проклятие злому началу! Не надо начала, не
один же ведь Милий только на свете... и не один только нынешний случай,
когда придёт надобность "разливаться"... И разве одни только свои семейные
могут вынуждать это? Не все ли несчастные жалки? За несчастных должно не
бояться страданья и смерти, но не искупать их постыдными сделками. Нет! Выше
этого, выше!
И только что она стала глядеть вверх, как в уме её сейчас же стали
слагаться совсем другие мысли. Кто других любит больше себя, тот их избавит
всегда, когда хочет. Что ей Милий, что ей доимщик Тивуртий, что ей Пуплия,
что ей все те, кто кричат на неё в аскалонской темнице! Она теперь знает,
что надо сделать, чтобы освободить Фалалея. Дух Тении вспрянул и нервы её
напряглись, как струны высоко настроенной арфы. На лице её сияла ясно
сознанная цель и твёрдая воля. Она встала, взглянула в лицо восходящей зари
и проговорила:
- Незримый, живущий за пределами нашего взора! Я внутри себя слышу твой
голос: ты укрепил дух мой, я отдам мою жизнь за друзей, но мой дух я
возвращу тебе чистым!.. Мой муж, мои дети, я несу вам спасенье! Мне не нужно
напитка, отводящего память!
Тения возвращалась в город в бодром настроении. Красота её, может быть,
ещё никогда до этого не была так благородна. Оливковая роща, в которой Тения
провела ночь, давшую ей силы вдохновенной решимости, была на востоке от
Аскалона, а потому, когда Тения приближалась к городу, лучи восходившего
солнца освещали её сзади и лицо её было отенено, меж тем как её стройный
стан, покрытый бедною одеждой из синего полотна, и белый льняной покров на
голове сверкали в сильном освещении. Аскалон был перед нею и она входила в
него, как богиня, одетая бедною пастушкой, и не замечала, что Аскалон был в
необыкновенном волнении. Здесь ожидалось теперь большое событие: оно
вытекало всё из тех же самых случайностей и имело целью предотвратить
ужасную опасность: стало известно, что отчаянные друзья Анастаса издалека
ведут два подкопа, из которых посредством одного хотят перехватить приток
пресной воды в Аскалоне, а посредством другого пробраться в Иродову темницу
и выпустить из неё всех, кто в ней заключён.
Всем стало ясно, что Милий слишком долго поддавался любовным заботам и,
по коварству Тивуртия, слишком долго передержал дело злодея Анастаса. Друзья
Анастаса не тратили время даром и собрались вооруженными шайками. Минувшею
ночью они подвинулись разом от Газы и от Азота и стали за одно поприще от
Аскалона.
Темничник Раввула не спал всю ночь и с поражающей ясностью слышал
подземные стуки - это удары киркой и лопатой. Нет никакого сомнения, что к
темнице ведётся подкоп, но откуда и в каком направлении он ведётся - это
неизвестно, а меж тем это необходимо было узнать и притом так, чтобы не
показать народу, где есть опасность. Для этого была предпринята особая
околичность, которая должна была одновременно вести к открытию, где ведётся
подкоп, и разом покончить с Анастасом так, чтобы в случае, если друзья его
проберутся этою ночью в темницу, то чтобы они уже не нашли его в живых.
Такой способ заключался в том, чтобы прожечь аскалонскую темницу.
Что за церемония было это прожигание, как оно совершалось и к чему
иногда вело,- это требует более подробного объяснения и для этого надо
вкратце сказать, что такое были ужасные темницы Ирода, прозванного
"Великим".
В подземных темницах, подобных той, где были заключены злодей Анастас и
муж Тении, Фалалей-корабельщик, не было почти никаких приспособлений для
потребностей человеческих. Люди здесь спали, пили и ели на одном и том же
месте, куда их бросили на гнилой тростник или на такую же солому. На этих
самых местах они были прикованы кто к чему попало: одних приковывали к
железным стенам, других к столбам, поддерживавшим своды, третьих к кольцам и
рогулям, ввёрнутым в плиты, служившие полом. В некоторых из этих темниц была
такая страшная теснота, что к одному кольцу приковывали на цепях не по
одному, а по несколько человек. Такая теснота была и в аскалонской темнице.
Железные кольца здесь были вдоль всех стен в самом тесном одно от
другого расстоянии, и то же самое было у всех столбов и по всему полу. В
стычке каждой плиты было кольцо и в каждом из половых колец было приковано
по четыре человека. Эти несчастные могли сидеть или лежать только скорчась,
но и при этом ещё здесь не умещались все, кого считали нужным томить в
заключении: в длинном дощатом притворе с покатым полом, по которому надо
было спускаться с поверхности в подземелье, лежали в два ряда старые
корабельные мачты с выдолбленными прорезами и заклинками. В эти прорезы или
пазухи вкладывали ноги невольника и заколачивали их клиньями. Колоды и
клинья вполне заменяли железо и даже были гораздо терзательнее: в цепях
можно было переменить положение ног, а забитый в колоду не мог ворохнуть
своими ногами и они у него отекали, надувались и нередко трескались. Человек
с ногами, забитыми в колоды, только едва мог привстать и опять сесть.
Такая лютая жестокость в содержании людей в старинных темницах
оправдывалась тем, что при этих темницах не было, по-нынешнему,
многочисленной стражи. Тогда за целость всех заключенных отвечал один
темничник, которому не всегда даже полагался помощник. Помощь тюремщикy
тогда оказывал разве кто-нибудь из его же семейных. Иногда такими
помощниками были женщины, жены или дочери стража. Они входили в мрачные
помещения заключённых, нимало их не боясь, потому что все содержимые здесь
были крепко окованы или забиты ногами в брёвна. Сирийские темницы,
построенные Иродом, были хуже тех египетских темниц, где сидели виночерпий и
хлебодар фараона. Тюрьма в Аскалоне была, как сказано выше, обширный,
мрачный подвал, подобный тому, в каком при Ироде был долго томлен и без
суда, в минуту пьяного разгула, зарублен Креститель. При таком содержании и
без многочисленной стражи уходить было трудно, но в такие дурно устроенные
темницы легко подкапывались.
Должность темничника была часто очень выгодною - он был полный хозяин
темницы и мог обращаться с заключёнными, как он хотел. За излишнюю суровость
и даже жестокость темничника не судили, потому что, только обращаясь без
милосердия, он и мог содержать множество заключённых в повиновении, не
прибегая к пособию многочисленной стражи, но зато при такой тесноте и при
таких порядках, не допускавших возможности каждому невольнику покидать своё
место, в иродовых темницах скоплялась отвратительная и ужасная нечистота,
распространявшая тяжкое зловоние, от которого люди задыхались до смерти.
Тростник и полусгнившая солома, брошенные в подстилку для невольников,
сгнивали под ними, не переменяясь по целым годам. В этом отвратительном
смрадном болоте кишели белоголовые черви, мокрицы и большой серый клоп, а в
трещинах плит гнездились пятнистые пауки, скорпионы и фаланги... Случалось,
что умершего человека не скоро усматривали и он здесь же разлагался...
Какие-то особые гады "выпивали глаза" у больных и умерших... Окон в
темницах, построенных Иродом, было мало, и те самого незначительного
размера. Темницы буквально были темны, а для того, чтобы проходило хоть
сколько-нибудь свежего воздуха, во всё время от восхода солнца до вечера
двери темниц стояли растворены и у порога их сидел сам тюремщик или
кто-нибудь из лиц его семейства. Двери всегда были одни и в них мимо
тюремщика проходили люди, которые посещали невольников и приносили им пищу.
Это дозволялось, потому что составляло выгоду для темничника, который за то
не кормил заключённых. В продолжение дня, пока двери были открыты, в темнице
ещё был какой-нибудь приток свежего воздуха, но когда, с приближением ночи,
темничный страж уходил в своё помещение и дверь замыкалась на болты и
засовы, воздух в темнице быстро спирался и заключенным становилось нечем
дышать. Это было мучительно. В это же время вся живая нечисть, как серый
клоп, скорпион и хвостатая мокрица, тучами всползали на тела невольников и
точили их грязную и воспалённую кожу, отдаляя всякую возможность сна и
покоя. Вместо ночного отдыха заключенные испытывали терзания, приводившие их
в бешенство. Более счастливы были те, кто скорее впадал от этой муки в
беспамятство и начинал бредить в безумстве...
С закрытием на ночь темничных дверей, во всю ночь из узких окошек этих
ужасных подземелий раздавались неумолчные стоны и вопли, а порой слышался
отчаянный крик и бешеные проклятия, и цепи гремели, вторя проклятиям. Только
под утро, когда силы изменяли несчастным, крики утихали и слышался скрип,
как будто пилила тупая пила,- это был скрежет зубовный. Люди метались,
попирая друг друга, впадали в тяжёлый неистовый бред и это метанье был сон в
тюрьме аскалонской. Нередко случалось, что темничник Раввула, отворив утром
двери аскалонской темницы, находил здесь одного или нескольких человек
задохнувшихся, но иногда он не замечал сразу, что они умерли, и почитал их
за спавших или обмерших, потому что везде здесь были такие, которые, по
открытии дверей, лежали долго без чувств. После того, как до них доходила
струя воздуха из открытой двери, они мало-помалу приходили в себя, чтобы
начинать ощущать другие терзания, составлявшие здешнюю жизнь.
При таких условиях темничные невольники коротали свои дни в муках
отчаяния, впадая сколь в тяжкие, столь же и в отвратительные недуги. Только
раз в год, а иногда и того реже, невольников выводили из темницы на один
день и тогда они могли видеть небо и солнце. Это случалось в неопределённое
время, когда нечистота от сгнивших тростника и соломы достигала такой
степени, что сам темничник ощущал невозможность приходить к невольникам.
Тогда всех заключённых выводили в оковах, сажали их в старую негодную барку
и отводили эту барку в море, а темницу набивали сухим хворостом и зажигали
его, чтобы пропалить всю нечисть огнем.
Прожигание приносило серьёзную пользу, а делали его так, что в дверь
темницы напихивали огромные кучи смолистого хворосту и соломы и зажигали их,
а сильная тяга воздуха, стремясь от дверей к отдушинам, в отдалённом конце
раздувала огонь и попаляла нечистоту, которая здесь накопилась.
Огненный пал в темнице был живым и полным интереса событием для каждого
жителя в Аскалоне. Это интересовало всех потому, что когда заключённых
выводили из темницы и сажали на барку, можно было видеть всех, кто тут
томился и какое страшное искажение природы произвела над ними неволя. При
каждом прожигании ямы жители Аскалона сбегались сюда, как на самое
любопытное зрелище, и толпились, желая узнать в числе несчастных узников
людей, им когда-то знакомых и, может быть, давно позабытых. Зрелище это было
ужасно, но ещё ужаснее было то, что выводили не всех. Существовало
основательное убеждение, что перед палом в темнице забывали тех, кого хотели
избыть безотложно. Все в Аскалоне верили, что будто при каждом пропаливании
темницы там всегда кого-нибудь сожигают живого, и устроить это, в самом
деле, ничего не стоило, и это, действительно, делали с тем, с кем надо было
кончить немедленно. Этим теперь и захотел воспользоваться темничник Раввула.
Услыхав встревоживший его стук под землёю, он пришёл к Милию и сказал ему:
- Господин, вот ты сделал большую ошибку: напрасно ты медлил судить
Анастаса. В этой ночи я слышал стук под темницей. Темница подкопана, и я не
знаю, где идёт этот подкоп. Каждый час угрожает бедою: Анастаса могут
отковать и увести. Отвечай за него ты, а я его сторожить не берусь.
Милий испугался и вскричал:
- Неужто нет средства отвратить эту неожиданность и кончить раньше, чем
они подкопают?
Раввула посмотрел на него исподлобья и тихо ответил:
- Для всякой вещи есть средство, но тому, кто его знает, надо хорошо
платить.
Милий тотчас же позвал Евлогия отрока и, взяв мною золота из кисы
доброхотных даяний, метнул его, не считая, Раввуле. Раввула взял золото и
сказал:
- Дай мне сейчас повеление выжечь гадов в темнице.
Милий ответил:
- Повелеваю тебе именем императора. Иди и сделай это, как нужно.
Но Раввула ещё стоял и, встряхнув на руке золото, тихо промолвил:
- Анастас ли один нарушает покой моего господина?
Милий бросил ему ещё золота и сказал:
- Ты довольно разумен: Анастас не один человек, мне ненавистный. Есть
ещё там другой,- имя его тебе скажет доимщик Тивуртий.
- Знаю я сам это имя,- ответил Раввула и вышел.
Это произошло в то самое утро, когда Тения шла на заре из оливковой
рощи и, ничего об этом не зная, удивлялась заметному большому движению
людей, которыми овладело любопытство и волнение при известии, что сегодня
будут выводить на барки узников и прожигать темницу.
Пал, однако, нельзя было сделать в одну минуту без подготовления всего,
что к тому нужно: надо было иметь смолистый хворост и солому, и просторные
барки для того, чтобы разместить на них выведенных узников. Чтобы припасти
всё это, нужно было, по меньшей мере, полдня времени. Подвоз хвороста был
первым знаком того, что темницу будут выпаливать. Темничник Раввула как
только вышел от Милия, так сейчас же велел согнать всех дроворубов для
заготовления хвороста, а когда те пошли рубить хворост, жители Аскалона
узнали, что предполагается пал, и устремились толпами к темнице, чтобы
видеть, когда будут выводить на барки невольников.
Это и было то тревожное движение, которое заметила Тения, идучи утром в
темницу, чтобы навестить Фалалея.
Путь же Тении отсюда пролегал по улице, где помещался дом, занятый для
вельможи Милия, и случилось так, что когда Тения проходила мимо этого дома,
то её увидал Милий и, схватившись рукою за сердце, воскликнул:
- О, как она исхудала и как изменилась! Но и в этом страдальческом виде
она ещё мне прелестней! Позовите её - пусть она взойдёт ко мне на минуту.
Бывший в то время у Милия доимщик Тивуртий выбежал к Тении и, остановив
её за рукав, заговорил ей:
- Сами боги привели тебя сюда, прекрасная Тения. Заклинаю тебя твоими
детьми Вириной и Виттом, не спеши удаляться от дверей этого дома, где для
тебя готова всесильная помощь. Взойди вместе со мною и я тебе отвечаю, что
ты выйдешь с повелением в руках освободить Фалалея!
Тения отвела руку Тивуртия и отвечала:
- Я не нуждаюсь ни в чьём повелении; я сама освобожу Фалалея.
- Ты сама возвратишь отца твоим детям? Подумала ли ты, что ты сказала?
- Да, я обдумала всё и я это сделаю. Фалалей будет сегодня свободен!
- Нет, ты говоришь это в безумии. Кто же откроет ему двери темницы?
- Я сама перед ним растворю эти двери.
- Ты, верно, видела белого ворона и потеряла рассудок.
Тения улыбнулась и молвила:
- Да, я видела белого ворона, но мой рассудок со мною.
- Не трать лучше попусту времени. Фортуна недаром привела тебя к дверям
Милия... Войди и скажи короткое слово: "миг благосклонен". Иначе... конец
твоему Фалалею.
- Концы и начала не в наших руках.
- Однако, если Раввула сегодня сделает огненный пал и забудет твоего
Фалалея в темнице, то конец его неизбежен.
Тения побледнела и пошатнулась на месте, но не издала даже ни вопля, ни
стона и твёрдо пошла своею дорогой к темнице, а Тивуртий, с пеной у рта,
бросился к привязанному у столба ослёнку, сел на него и, страшно бранясь,
поехал, колотя из всей силы животное палкой.
Тения даже не интересовалась, куда так спешит её враг; она никого не
боялась: она знала, что никто не выдумает ничего более страшного и более
решительного, чем то, что сама она придумала и на что решилась.
Это было такое решение, в котором ей помешать было невозможно.
В самой темнице волнение было ещё сильнее, чем по дорогам и в городе.
Событие, о котором узнали узники, было для них слишком важно,- всем хотелось
увидать горы, море и небо, и притом каждого втайне тревожила страшная мысль:
как бы его не позабыли вывести перед началом пала. Всюду слышалось
громыханье цепей и крик множества надтреснутых и хриплых голосов.
Посетителей в темницу тоже набежало более чем обыкновенно. Пыль
отвратительной плесени и несносный смрад наполняли весь подвал от пола до
сводов, на которых теперь, как бы чувствуя бедствие, кучами сели клопы, меж
тем как в расщелинах половых плит шурша переползали друг через друга
скорпионы.
Окованные и неокованные люди плотно стояли друг возле друга. Тения едва
могла протесниться чрез эту плотную толпу недоброжелательных к ней людей,
которые, как только её увидали, сейчас же стали кричать:
- Вот она, вот эта проклятая, ненавистная женщина! Муж её всех разорил,
- Да,- кричали другие,- они оба изверги! Ее муж хотел быть всех богаче
для того, чтобы быть всех добрее, а она хочет быть всех чище и оставляет
других гнить в смраде.
- Ничего; за то сын её Витт вырастет вором, а дочка Вирина будет
продавать себя в пристани.
- Проклятый Фалалей! Проклятая Тения!
Не довольствуясь этими грубыми проклятиями, узники язвили её ещё
бесстыдными насмешками над её целомудрием.
Тения все это слышала и молчала. Она к этому привыкла, потому что так
обыкновенно её здесь приветствовали. Тения спешила теперь как можно скорее
отыскать своего мужа и нашла его лежащего ниц возле кольца, к которому он
был прикован. Он был без чувств, и другие в темноте беспрестанно
...Закладка в соц.сетях
