Жанр: Классика
Герой нашего времени
...аст только почувствовать, что я должен на ней
жениться, - прости любовь! мое сердце превращается в камень, и ничто его не
разогреет снова. Я готов на все жертвы, кроме этой; двадцать раз жизнь
свою, даже честь поставлю на карту... но свободы моей не продам. Отчего я
так дорожу ею? что мне в ней?.. куда я себя готовлю? чего я жду от
будущего?.. Право, ровно ничего. Это какой-то врожденный страх,
неизъяснимое предчувствие... Ведь есть люди, которые безотчетно боятся
пауков, тараканов, мышей... Признаться ли?.. Когда я был еще ребенком, одна
старуха гадала про меня моей матери; она мне предсказала мне смерть от злой
жены; это меня тогда глубоко поразило; в душе моей родилось непреодолимое
отвращение к женитьбе... Между тем что-то мне говорит, что ее предсказание
сбудется; по крайней мере буду стараться, чтоб оно сбылось как можно позже.
15-го июня.
Вчера приехал сюда фокусник Апфельбаум. На дверях ресторации явилась
длинная афишка, извещающая почтеннейшую публику о том, что вышеименованный
удивительный фокусник, акробат, химик и оптик будет иметь честь дать
великолепное представление сегодняшнего числа в восемь часов вечера, в зале
Благородного собрания (иначе - в ресторации); билеты по два рубля с
полтиной.
Все собираются идти смотреть удивительного фокусника; даже княгиня
Лиговская, несмотря на то, что дочь ее больна, взяла для себя билет.
Нынче после обеда я шел мимо окон Веры; она сидела на балконе одна; к ногам
моим упала записка:
"Сегодня в десятом часу вечера приходи ко мне по большой лестнице; муж мой
уехал в Пятигорск и завтра утром только вернется. Моих людей и горничных не
будет в доме: я им всем раздала билеты, также и людям княгини. - Я жду
тебя; приходи непременно".
"А-га! - подумал я, - наконец-таки вышло по-моему".
В восемь часов пошел я смотреть фокусника. Публика собралась в исходе
девятого; представление началось. В задних рядах стульев узнал я лакеев и
горничных Веры и княгини. Все были тут наперечет. Грушницкий сидел в первом
ряду с лорнетом. Фокусник обращался к нему всякий раз, как ему нужен был
носовой платок, часы, кольцо и прочее.
посмотрел на меня довольно дерзко. Все это ему припомнится, когда нам
придется расплачиваться.
В исходе десятого я встал и вышел.
На дворе было темно, хоть глаз выколи. Тяжелые, холодные тучи лежали на
вершиннах окрестных гор: лишь изредка умирающий ветер шумел вершинами
тополей, окружающих ресторацию; у окон ее толпился народ. Я спустился с
горы, и повернув в ворота, прибавил шагу. Вдруг мне показалось, что кто-то
идет за мной. Я остановился и осмотрелся. В темноте ничего нельзя было
разобрать; однако я из осторожности обошел, будто гуляя, вокруг дома.
Проходя мимо окон княжны, я услышал снова шаги за собою; человек,
завернутый в шинель, пробежал мимо меня. Это меня встревожило; однако я
прокрался к крыльцу и поспешно взбежал на темную лестницу. Дверь
отворилась; маленькая ручка схватила мою руку...
- Никто тебя не видал? - сказала шепотом Вера, прижавшись ко мне.
- Никто!
- Теперь ты веришь ли, что я тебя люблю? О, я долго колебалась, долго
мучилась... но ты из меня делаешь все, что хочешь.
Ее сердце сильно билось, руки были холодны как лед. Начались упреки
ревности, жалобы, - она требовала от меня, чтоб я ей во всем признался,
говоря, что она с покорностью перенесет мою измену, потому что хочет
единственно моего счастия. Я этому не совсем верил, но успокоил ее
клятвами, обещаниями и прочее.
- Так ты не женишься на Мери? не любишь ее?.. А она думает... знаешь ли,
она влюблена в тебя до безумия, бедняжка!..
Около двух часов пополуночи я отворил окно и, связав две шали, спустился с
верхнего балкона на нижний, придерживаясь за колонну. У княжны еще горел
огонь. Что-то меня толкнуло к этому окну. Занавес был не совсем задернут, и
я мог бросить любопытный взгляд во внутренность комнаты. Мери сидела на
своей постели, скрестив на коленях руки; ее густые волосы были собраны под
ночным чепчиком, обшитым кружевами; большой пунцовый платок покрывал ее
белые плечики, ее маленькие ножки прятались в пестрых персидских туфлях.
Она сидела неподвижно, опустив голову на грудь; пред нею на столике была
раскрыта книга, но глаза ее, неподвижные и полные неизъяснимой грусти,
казалось, в сотый раз пробегали одну и ту же страницу, тогда как мысли ее
были далеко...
В эту минуту кто-то шевельнулся за кустом. Я спрыгнул с балкона на дерн.
Невидимая рука схватила меня за плечо.
- Ага! - сказал грубый голос, - попался!.. будешь у меня к княжнам ходить
ночью!..
- Держи его крепче! - закричал другой, выскочивший из-за угла.
Это были Грушницкий и драгунский капитан.
Я ударил последнего по голове кулаком, сшиб его с ног и бросился в кусты.
Все тропинки сада, покрывавшего отлогость против наших домов, были мне
известны.
- Воры! караул!.. - кричали они; раздался ружейный выстрел; дымящийся пыж
упал почти к моим ногам.
Через минуту я был уже в своей комнате, разделся и лег. Едва мой лакей
запер дверь на замок, как ко мне начали стучаться Грушницкий и капитан.
- Печорин! вы спите? здесь вы?..- закричал капитан.
- Вставайте! - воры... черкесы...
- У меня насморк, - отвечал я, - боюсь простудиться.
Они ушли. Напрасно я им откликнулся: они б еще с час проискали меня в саду.
Тревога между тем сделалась ужасная. Из крепости прискакал казак. Все
зашевелилось; стали искать черкесов во всех кустах - и, разумеется, ничего
не нашли. Но многие, вероятно, остались в твердом убеждении, что если б
гарнизон показал более храбрости и поспешности, то по крайней мере десятка
два хищников остались бы на месте.
16-го июня.
Нынче поутру у колодца только и было толков, что о ночном нападении
черкесов. Выпивши положенное число стаканов нарзана, пройдясь раз десять по
длинной липовой аллее, я встретил мужа Веры, который только что приехал из
Пятигорска. Он взял меня под руку, и мы пошли в ресторацию завтракать; он
ужасно беспокоился о жене. "Как она перепугалась нынче ночью! - говорил он,
- ведь надобно ж, чтоб это случилось именно тогда, как я в отсутствии". Мы
уселись завтракать возле двери, ведущей в угловую комнату, где находилось
человек десять молодежи, в числе которых был и Грушницкий. Судьба вторично
доставила мне случай подслушать разговор, который должен был решить его
участь. Он меня не видал, и, следственно, я не мог подозревать умысла; но
это только увеличивало его вину в моих глазах.
- Да неужели в самом деле это были черкесы? - сказал кто-то, - видел ли их
кто-нибудь?
- Я вам расскажу всю историю, - отвечал Грушницкий, - только, пожалуйста,
не выдавайте меня; вот как это было: вчерась один человек, которого я вам
не назову, приходит ко мне и рассказывает, что видел в десятом часу вечера,
как кто-то прокрался в дом к Лиговским. Надо вам заметить, что княгиня была
здесь, а княжна дома. Вот мы с ним и отправились под окна, чтоб подстеречь
счастливца.
Признаюсь, я испугался, хотя мой собеседник очень был занят своим
завтраком: он мог услышать вещи для себя довольно неприятные, если б
неравно Грушницкий отгадал истину; но ослепленный ревностью, он и не
подозревал ее.
- Вот видите ли, - продолжал Грушницкий, - мы и отправились, взявши с собой
ружье, заряженное холостым патроном, только так, чтобы попугать. До двух
часов ждали в саду. Наконец - уж бог знает откуда он явился, только не из
окна, потому что оно не отворялось, а должно быть, он вышел в стеклянную
дверь, что за колонной, - наконец, говорю я, видим мы, сходит кто-то с
балкона... Какова княжна? а? Ну, уж признаюсь, московские барышни! после
этого чему же можно верить? Мы хотели его схватить, только он вырвался и,
как заяц, бросился в кусты; тут я по нем выстрелил.
Вокруг Грушницкого раздался ропот недоверчивости.
- Вы не верите? - продолжал он, - даю вам честное, благородное слово, что
все это сущая правда, и в доказательство я вам, пожалуй, назову этого
господина.
- Скажи, скажи, кто ж он! - раздалось со всех сторон.
- Печорин, - отвечал Грушницкий.
В эту минуту он поднял глаза - я стоял в дверях против него; он ужасно
покраснел. Я подошел к нему и сказал медленно и внятно:
- Мне очень жаль, что я вошел после того, как вы уж дали честное слово в
подтверждение самой отвратительной клеветы. Мое присутствие избавило бы вас
от лишней подлости.
Грушницкий вскочил с своего места и хотел разгорячиться.
- Прошу вас, - продолжал я тем же тоном, - прошу вас сейчас же отказаться
от ваших слов; вы очень хорошо знаете, что это выдумка. Я не думаю, чтобы
равнодушие женщины к вашим блестящим достоинствам заслуживало такое ужасное
мщение. Подумайте хорошенько: поддерживая ваше мнение, вы теряете право на
имя благородного человека и рискуете жизнью.
Грушницкий стоял передо мною, опустив глаза, в сильном волнении. Но борьба
совести с самолюбием была непродолжительна. Драгунский капитан, сидевший
возле него, толкнул его локтем; он вздрогнул и быстро отвечал мне, не
поднимая глаз:
- Милостивый государь, когда я что говорю, так я это думаю и готов
повторить... Я не боюсь ваших угроз и готов на все...
- Последнее вы уж доказали, - отвечал я ему холодно и, взяв под руку
драгунского капитана, вышел из комнаты.
- Что вам угодно? - спросил капитан.
- Вы приятель Грушницкого - и, вероятно, будете его секундантом?
Капитан поклонился очень важно.
- Вы отгадали, - отвечал он, - я даже обязан быть его секундантом, потому
что обида, нанесенная ему, относится и ко мне: я был с ним вчера ночью, -
прибавил он, выпрямляя свой сутуловатый стан.
- А! так это вас ударил я так неловко по голове?
Он пожелтел, посинел; скрытая злоба изобразилась на лице его.
- Я буду иметь честь прислать к вам нониче моего секунданта, - прибавил я,
раскланявшись очень вежливо и показывая вид, будто не обращаю внимания на
его бешенство.
На крыльце ресторации я встретил мужа Веры. Кажется, он меня дожидался.
Он схватил мою руку с чувством, похожим на восторг.
- Благородный молодой человек! - сказал он, с слезами на глазах. - Я все
слышал. Экой мерзавец! неблагодарный!.. Принимай их после этого в
порядочный дом! Слава богу, у меня нет дочерей! Но вас наградит та, для
которой вы рискуете жизнью. Будьте уверены в моей скромности до поры до
времени, - продолжал он. - Я сам был молод и служил в военной службе: знаю,
что в эти дела не должно вмешиваться. Прощайте.
Бедняжка! радуется, что у него нет дочерей...
Я пошел прямо к Вернеру, застал его дома и рассказал ему все - отношения
мои к Вере и княжне и разговор, подслушанный мною, из которого я узнал
намерение этих господ подурачить меня, заставив стреляться холостыми
зарядами. Но теперь дело выходило их границ шутки: они, вероятно, не
ожидали такой развязки. Доктор согласился быть моим секундантом; я дал ему
несколько наставлений насчет условий поединка; он должен был настоять на
том, чтобы дело обошлось как можно секретнее, потому что хотя я когда
угодно готов подвергать себя смерти, но нимало не расположен испортить
навсегда свою будущность в здешнем мире.
После этого я пошел домой. Через час доктор вернулся из своей экспедиции.
- Против вас точно есть заговор, - сказал он. - Я нашел у Грушницкого
драгунского капитана и еще одного господина, которого фамилии не помню. Я
на минуту остановился в передней, чтоб снять галоши. У них был ужасный шум
и спор... "Ни за что не соглашусь! - говорил Грушницкий, - он меня оскорбил
публично; тогда было совсем другое..." - "Какое тебе дело? - отвечал
капитан, - я все беру на себя. Я был секундантом на пяти дуэлях и уж знаю,
как это устроить. Я все придумал. Пожалуйста, только мне не мешай.
Постращать не худо. А зачем подвергать себя опасности, если можно
избавиться?.." В эту минуту я взошел. Они замолчали. Переговоры наши
продолжались довольно долго; наконец мы решили дело вот как: верстах в пяти
отсюда есть глухое ущелье; они туда поедут завтра в четыре часа утра, а мы
выедем полчаса после них; стреляться будете на шести шагах - этого требовал
Грушницкий. Убитого - на счет черкесов. Теперь вот какие у меня подозрения:
они, то есть секунданты, должно быть, несколько переменили свой прежний
план и хотят зарядить пулею один пистолет Грушницкого. Это немножко похоже
на убийство, но в военное время, и особенно в азиатской войне, хитрости
позволяются; только Грушницкий, кажется, поблагороднее своих товарищей. Как
вы думаете? Должны ли мы показать им, что догадались?
- Ни за что на свете, доктор! будьте спокойны, я им не поддамся.
- Что же вы хотите делать?
- Это моя тайна.
- Смотрите не попадитесь... ведь на шести шагах!
- Доктор, я вас жду завтра в четыре часа; лошади будут готовы... Прощайте.
Я до вечера просидел дома, запершись в своей комнате. Приходил лакей звать
меня к княгине, - я велел сказать, что болен.
Два часа ночи... не спится... А надо бы заснуть, чтоб завтра рука не
дрожала. Впрочем, на шести шагах промахнуться трудно. А! господин
Грушницкий! ваша мистификация вам не удастся... мы поменяемся ролями:
теперь мне придется отыскивать на вашем бледном лице признаки тайного
страха. Зачем вы сами назначили эти роковые шесть шагов? Вы думаете, что я
вам без спора подставлю свой лоб... но мы бросим жребий!.. и тогда...
тогда... что, если его счастье перетянет? если моя звезда наконец мне
изменит?.. И не мудрено: она так долго служила верно моим прихотям; на
небесах не более постоянства, чем на земле.
Что ж? умереть так умереть! потеря для мира небольшая; да и мне самому
порядочно уж скучно. Я - как человек, зевающий на бале, который не едет
спать только потому, что еще нет его кареты. Но карета готова...
прощайте!..
Пробегаю в памяти все мое прошедшее и спрашиваю себя невольно: зачем я жил?
для какой цели я родился?.. А, верно, она существовала, и, верно, было мне
назначение высокое, потому что я чувствую в душе моей силы необъятные... Но
я не угадал этого назначения, я увлекся приманками страстей пустых и
неблагодарных; из горнила их я вышел тверд и холоден, как железо, но
утратил навеки пыл благородных стремлений - лучший свет жизни. И с той поры
сколько раз уже я играл роль топора в руках судьбы! Как орудие казни, я
упадал на голову обреченных жертв, часто без злобы, всегда без сожаления...
Моя любовь никому не принесла счастья, потому что я ничем не жертвовал для
тех, кого любил: я любил для себя, для собственного удовольствия: я только
удовлетворял странную потребность сердца, с жадностью поглощая их чувства,
их радости и страданья - и никогда не мог насытиться. Так, томимый голодом
в изнеможении засыпает и видит перед собой роскошные кушанья и шипучие
вина; он пожирает с восторгом воздушные дары воображения, и ему кажется
легче; но только проснулся - мечта исчезает... остается удвоенный голод и
отчаяние!
И, может быть, я завтра умру!.. и не останется на земле ни одного существа,
которое бы поняло меня совершенно. Одни почитают меня хуже, другие лучше,
чем я в самом деле... Одни скажут: он был добрый малый, другие - мерзавец.
И то и другое будет ложно. После этого стоит ли труда жить? а все живешь -
из любопытства: ожидаешь чего-то нового... Смешно и досадно!
Вот уже полтора месяца, как я в крепости N; Максим Максимыч ушел на
охоту... я один; сижу у окна; серые тучи закрыли горы до подошвы; солнце
сквозь туман кажется желтым пятном. Холодно; ветер свищет и колеблет
ставни... Скучно! Стану продолжать свой журнал, прерванный столькими
странными событиями.
Перечитываю последнюю страницу: смешно! Я думал умереть; это было
невозможно: я еще не осушил чаши страданий, и теперь чувствую, что мне еще
долго жить.
Как все прошедшее ясно и резко отлилось в моей памяти! Ни одной черты, ни
одного оттенка не стерло время!
Я помню, что в продолжение ночи, предшествовавшей поединку, я не спал ни
минуты. Писать я не мог долго: тайное беспокойство мною овладело. С час я
ходил по комнате; потом сел и открыл роман Вальтера Скотта, лежавший у меня
на столе: то были "Шотландские пуритане"; я читал сначала с усилием, потом
забылся, увлеченный волшебным вымыслом... Неужели шотландскому барду на том
свете не платят за каждую отрадную минуту, которую дарит его книга?..
Наконец рассвело. Нервы мои успокоились. Я посмотрелся в зеркало; тусклая
бледность покрывала лицо мое, хранившее следы мучительной бессонницы; но
глаза, хотя окруженные коричневою тенью, блистали гордо и неумолимо. Я
остался доволен собою.
Велев седлать лошадей, я оделся и сбежал к купальне. Погружаясь в холодный
кипяток нарзана, я чувствовал, как телесные и душевные силы мои
возвращались. Я вышел из ванны свеж и бодр, как будто собирался на бал.
После этого говорите, что душа не зависит от тела!..
Возвратясь, я нашел у себя доктора. На нем были серые рейтузы, архалук и
черкесская шапка. Я расхохотался, увидев эту маленькую фигурку под огромной
косматой шапкой: у него лицо вовсе не воинственное, а в этот раз оно было
еще длиннее обыкновенного.
- Отчего вы так печальны, доктор? - сказал я ему. - Разве вы сто раз не
провожали людей на тот свет с величайшим равнодушием? Вообразите, что у
меня желчная горячка; я могу выздороветь, могу и умереть; то и другое в
порядке вещей; старайтесь смотреть на меня, как на пациента, одержимого
болезнью, вам еще неизвестной, - и тогда ваше любопытство возбудится до
высшей степени; вы можете надо мною сделать теперь несколько важных
физиологических наблюдений... Ожидание насильственной смерти не есть ли уже
настоящая болезнь?
Эта мысль поразила доктора, и он развеселился.
Мы сели верхом; Вернер уцепился за поводья обеими руками, и мы пустились, -
мигом проскакали мимо крепости через слободку и въехали в ущелье, по
которому вилась дорога, полузаросшая высокой травой и ежеминутно
пересекаемая шумным ручьем, через который нужно было переправляться вброд,
к великому отчаянию доктора, потому что лошадь его каждый раз в воде
останавливалась.
Я не помню утра более голубого и свежего! Солнце едва выказалось из-за
зеленых вершин, и слияние теплоты его лучей с умирающей прохладой ночи
наводило на все чувства какое-то сладкое томление; в ущелье не проникал еще
радостный луч молодого дня; он золотил только верхи утесов, висящих с обеих
сторон над нами; густолиственные кусты, растущие в их глубоких трещинах,
при малейшем дыхании ветра осыпали нас серебряным дождем. Я помню - в этот
раз, больше чем когда-нибудь прежде, я любил природу. Как любопытно
всматриваться каждую росинку, трепещущую на широком листке виноградном и
отражавшую миллионы радужных лучей! как жадно взор мой старался проникнуть
в дымную даль! Там путь все становился уже, утесы синее и страшнее, и,
наконец, они, казалось, сходились непроницаемою стеной. Мы ехали молча.
- Написали ли вы свое завещание? - вдруг спросил Вернер.
- Нет.
- А если будете убиты?..
- Наследники отыщутся сами.
- Неужели у вас нет друзей, которым бы вы хотели послать свое последнее
прости?..
Я покачал головой.
- Неужели нет на свете женщины, которой вы хотели бы оставить что-нибудь на
память?..
- Хотите ли, доктор, - отвечал я ему, - чтоб я раскрыл вам мою душу?..
Видите ли, я выжил из тех лет, когда умирают, произнося имя своей любезной
и завещая другу клочок напомаженных или ненапомаженных волос. Думая о
близкой и возможной смерти, я думаю об одном себе: иные не делают и этого.
Друзья, которые завтра меня забудут или, хуже, возведут на мой счет бог
знает какие небылицы; женщины, которые, обнимая другого, будут смеяться
надо мною, чтоб не возбудить в нем ревности к усопшему, - бог с ними! Из
жизненной бури я вынес только несколько идей - и ни одного чувства. Я давно
уж живу не сердцем, а головою. Я взвешиваю, разбираю свои собственные
страсти и поступки с строгим любопытством, но без участия. Во мне два
человека: один живет в полном смысле этого слова, другой мыслит и судит
его; первый, быть может, через час простится с вами и миром навеки, а
второй... второй? Посмотрите, доктор: видите ли вы, на скале направо
чернеются три фигуры? Это, кажется, наши противники?..
Мы пустились рысью.
У подошвы скалы в кустах были привязаны три лошади; мы своих привязали тут
же, а сами по узкой тропинке взобрались на площадку, где ожидал нас
Грушницкий с драгунским капитаном и другим своим секундантом, которого
звали Иваном Игнатьевичем; фамилии его я никогда не слыхал.
- Мы давно уж вас ожидаем, - сказал драгунский капитан с иронической
улыбкой.
Я вынул часы и показал ему.
Он извинился, говоря, что его часы уходят.
Несколько минут продолжалось затруднительное молчание; наконец доктор
прервал его, обратясь к Грушницкому.
- Мне кажется, - сказал он, - что, показав оба готовность драться и
заплатив этим долг условиям чести, вы бы могли, господа, объясниться и
кончить это дело полюбовно.
- Я готов, - сказал я.
Капитан мигнул Грушницкому, и этот, думая, что я трушу, принял гордый вид,
хотя до сей минуты тусклая бледность покрывала его щеки. С тех пор как мы
приехали, он в первый раз поднял на меня глаза; но во взгляде его было
какое-то беспокойство, изобличавшее внутреннюю борьбу.
- Объясните ваши условия, - сказал он, - и все, что я могу для вас сделать,
то будьте уверены...
- Вот мои условия: вы нынче же публично откажетесь от своей клеветы и
будете просить у меня извинения...
- Милостивый государь, я удивляюсь, как вы смеете мне предлагать такие
вещи?..
- Что ж я вам мог предложить, кроме этого?..
- Мы будем стреляться...
Я пожал плечами.
- Пожалуй; только подумайте, что один из нас непременно будет убит.
- Я желаю, чтобы это были вы...
- А я так уверен в противном...
Он смутился, покраснел, потом принужденно захохотал.
Капитан взял его под руку и отвел в сторону; они долго шептались. Я приехал
в довольно миролюбивом расположении духа, но все это начинало меня бесить.
Ко мне подошел доктор.
- Послушайте, - сказал он с явным беспокойством, - вы, верно, забыли про их
заговор?.. Я не умею зарядить пистолета, но в этом случае... Вы странный
человек! Скажите им, что вы знаете их намерение, и они не посмеют... Что за
охота! подстрелят вас как птицу...
- Пожалуйста, не беспокойтесь, доктор, и погодите... Я все так устрою, что
на их стороне не будет никакой выгоды. Дайте им пошептаться. . .
- Господа, это становится скучно! - сказал я им громко, - драться так
драться; вы имели время вчера наговориться...
- Мы готовы, - отвечал капитан. - Становитесь, господа!.. Доктор, извольте
отмерить шесть шагов...
- Становитесь! - повторил Иван Игнатьич пискливым голосом.
- Позвольте! - сказал я, - еще одно условие; так как мы будем драться
насмерть, то мы обязаны сделать все возможное, чтоб это осталось тайною и
чтоб секунданты наши не были в ответственности. Согласны ли вы?..
- Совершенно согласны.
- Итак, вот что я придумал. Видите ли на вершине этой отвесной скалы,
направо, узенькую площадку? оттуда до низу будет сажен тридцать, если не
больше; внизу острые камни. Каждый из нас станет на самом краю площадки;
таким образом, даже легкая рана будет смертельна: это должно быть согласно
с вашим желанием, потому что вы сами назначили шесть шагов. Тот, кто будет
ранен, полетит непременно вниз и разобьется вдребезги; пулю доктор вынет. И
тогда можно будет очень легко объяснить эту скоропостижную смерть неудачным
прыжком. Мы бросим жребий, кому первому стрелять. Объявляю вам в
заключение, что иначе я не буду драться.
- Пожалуй! - сказал драгунский капитан, посмотрев выразительно на
Грушницкого, который кивнул головой в знак согласия. Лицо его ежеминутно
менялось. Я его поставил в затруднительное положение. Стреляясь при
обыкновенных условиях, он мог целить мне в ногу, легко меня ранить и
удовлетворить таким образом свою месть, не отягощая слишком своей совести;
но теперь он должен был выстрелить на воздух, или сделаться убийцей, или,
наконец, оставить свой подлый замысел и подвергнуться одинаковой со мною
опасности. В эту минуту я не желал бы быть на его месте. Он отвел капитана
в сторону и стал говорить ему что-то с большим жаром; я видел, как
посиневшие губы его дрожали; но капитан от него отвернулся с презрительной
улыбкой. "Ты дурак! - сказал он Грушницкому довольно громко, - ничего не
понимаешь! Отправимтесь же, господа!"
Узкая тропинка вела между кустами на крутизну; обломки скал составляли
шаткие ступени этой природной лестницы; цепляясь за кусты, мы стали
карабкаться. Грушницкий шел впереди, за ним его секунданты, а потом мы с
доктором.
- Я вам удивляюсь, - сказал доктор, пожав мне крепко руку. - Дайте пощупать
пульс!.. О-го! лихорадочный!.. но на лице ничего не заметно... только глаза
у вас блестят ярче обыкновенного.
Вдруг мелкие камни с шумом покатились нам под ноги. Что это? Грушницкий
споткнулся, ветка, за которую он уцепился, изломилась, и он скатился бы
вниз на спине, если б его секунданты не поддержали.
- Берегитесь! - закричал я ему, - не падайте заранее; это дурная примета.
Вспомните Юлия Цезаря!
Вот мы взобрались на вершину выдавшейся скалы: площадка была покрыта мелким
песком, будто нарочно для поединка. Кругом, теряясь в золотом тумане утра,
теснились вершины гор, как бесчисленное стадо, и Эльборус на юге вставал
белою громадой, замыкая цепь льдистых вершин, между которых уж бродили
волокнистые облака, набежавшие с востока. Я подошел к краю площадки и
посмотрел вниз, голова чуть-чуть у меня не закружилась, там внизу казалось
темно и холодно, как в гробе; мшистые зубцы скал, сброшенных грозою и
временем, ожидали своей добычи.
Площадка, на которой мы должны были драться, изображала почти правильный
треугольник. От выдавшегося угла отмерили шесть шагов и решили, что тот,
кому придется первому встретить неприятельский огонь, станет на самом углу,
спиною к пропасти; если он не будет убит, то противники поменяются местами.
Я решился предоставить все выгоды Грушницкому; я хотел испытать его; в душе
его могла проснуться и
...Поділитися у соцмережах
