Жанр: Классика
Жизнь клима самгина 1.
...ется, не потому, что много и напористо говорил о политике, а
потому, что артистически пел. Он обладал неистощимым запасом
грубоватого добродушия, никогда не раздражался в бесконечных спорах с
Туробоевым, и часто Клим видел, что этот нескладно скроенный, но крепко
сшитый человек рассматривает всех странно задумчивым и как бы
сожалеющим взглядом светлосерых глаз. Изумляло Клима небрежное, а
порою резкое отношение Кутузова к Марине, как будто эта девица была в
его глазах существом низшим. Как-то вечером, за чаем, она сердито сказала:
- Когда вы, Кутузов, поете, кажется, что вы умеете и чувствовать, а...
Кутузов не дал ей кончить фразу.
- Когда я пою - я могу не фальшивить, а когда говорю с барышнями, то
боюсь, что это у меня выходит слишком просто, и со страха беру неверные
ноты. Вы так хотели сказать?
Марина молча отвернулась от него.
С Елизаветой Спивак Кутузов разговаривал редко и мало, но обращался к
ней в дружеском тоне, на "ты", а иногда ласково называл ее - тетя Лиза,
хотя она была старше его, вероятно, только года на два - на три. Нехаеву он
не замечал, но внимательно и всегда издали прислушивался к ее спорам с
Дмитрием, неутомимо дразнившим странную девицу.
Грубоватость Кутузова Клим принимал как простодушие человека мало
культурного и, не видя в ней ничего "выдуманного", извинял ее. Ему
приятно было видеть задумчивость на бородатом лице студента, когда
Кутузов слушал музыку, приятна была сожалеющая улыбка, грустный взгляд
в одну точку, куда-то сквозь людей, сквозь стену. Дмитрий рассказал, что
Кутузов сын небогатого и разорившегося деревенского мельника, был
сельским учителем два года, за это время подготовился в казанский
университет, откуда его, через год, удалили за участие в студенческих
волнениях, но еще через год, при помощи отца Елизаветы Спивак, уездного
предводителя дворянства, ему снова удалось поступить в университет,
К Туробоеву относились неопределенно, то - ухаживая за ним, как за
больным, то - с какой-то сердитой боязнью. Клим не понимал, зачем
Туробоев бывает у Премировых? Марина смотрела на него с нескрываемой
враждебностью, Нехаева кратко, но неохотно соглашалась с его словами, а
Спивак беседовала с ним редко и почти всегда вполголоса. В общем все это
было очень интересно, и хотелось понять: что объединяет этих, столь
разнообразных людей? Зачем нужна грубой и слишком телесной Марине
почти бесплотная Нехаева, почему Марина так искренно и смешно
ухаживает за ней?
- Ты - ешь, ешь больше! - внушала она. - И не хочется, а - ешь. Черные
мысли у тебя оттого, что ты плохо питаешься. Самгин старший, как это полатыни?
Слышишь? В здоровом теле - дух здоровый...
Заботы Марины, заставляя Нехаеву смущенно улыбаться, трогали ее, это
Клим видел по благодарному блеску глаз худенькой и жалкой девицы.
Прозрачной рукой Нехаева гладила румяную щеку подруги, и на бледной
коже тыла ее ладони жилки, налитые кровью, исчезали.
Клим думал, что Нехаева и Туробоев наиболее случайные и чужие люди
здесь, да, наверное, и во всех домах, среди всяких людей, они оба должны
вызывать впечатление заплутавшихся. Он чувствовал, что его антипатия к
Туробоеву непрерывно растет. В этом человеке есть что-то подозрительное,
очень холодное, пристальный взгляд его кричащих глаз - взгляд соглядатая,
который стремится обнаружить скрытое. Иногда глаза его смотрят ехидно;
Клим часто ловил на себе этот взгляд, раздражающий и даже наглый. Слова
Туробоева укрепляли подозрения Клима: несомненно, человек этот обозлен
чем-то и, скрывая злость под насмешливой небрежностью тона, говорит
лишь для того, чтоб дразнить собеседника. Иногда Туробоев казался
Самгину совершенно невыносимым, всего чаще это бывало в его беседах с
Кутузовым и Дмитрием. Клим не понимал, как может Кутузов добродушно
смеяться, слушая скептические изъявления этого щеголя:
- Вы, Кутузов, пророчествуете. На мой взгляд, пророки говорят о будущем
лишь для того, чтоб порицать настоящее.
Кутузов сочно хохотал, а Дмитрий напоминал Туробоеву случаи, когда
социальные предвидения оправдывались.
С Мариной Туробоев говорил, издеваясь над нею.
- Неправда! - вскричала она, рассердясь на него за что-то, он серьезно
ответил:
- Возможно. Но я - не суфлер, а ведь только суфлеры обязаны говорить
правду.
- Почему - суфлеры? - спросила Марина, широко открыв и без того
большие глаза.
- А как же? Если суфлер солжет, он испортит вам игру.
- Какая ерунда! - с досадой сказала девица, отходя от него.
Да, все это было интересно, и Клим чувствовал, как возрастает в нем жажда
понять людей.
Университет ничем не удивил и не привлек Самгина. На вступительной
лекции историка он вспомнил свой первый день в гимназии. Большие
сборища людей подавляли его, в толпе он внутренне сжимался и не слышал
своих мыслей; среди однообразно одетых и как бы однолицых студентов он
почувствовал себя тоже обезличенным.
Внизу, над кафедрой, возвышалась, однообразно размахивая рукою,
половинка тощего профессора, покачивалась лысая, бородатая голова,
сверкало стекло и золото очков. Громким голосом он жарко говорил
внушительные слова.
- Отечество. Народ. Культура, слава, - слышал Клим. - Завоевания науки.
Армия работников, создающих в борьбе с природой все более легкие
условия жизни. Торжество гуманизма.
Сосед Клима, худощавый студент с большим носом на изрытом оспой лице,
пробормотал, заикаясь:
- Н'не жирно.
Потом он долго и внимательно смотрел на циферблат стенных часов очень
выпуклыми и неяркими глазами. Когда профессор исчез, боднув головою
воздух, заика поднял длинные руки, трижды мерно хлопнул ладонями, но
повторил:
- Н'нет, не жирно. А говорили про него - р'радикал. Вы, коллега, не из
Новгорода? Нет? Ну, все равно, будемте знакомы - Попов, Николай.
И, тряхнув руку Самгина, он торопливо убежал. Науки не очень
интересовали Клима, он хотел знать людей и находил, что роман дает ему
больше знания о них, чем научная книга и лекция. Он даже сказал Марине,
что о человеке искусство знает больше, чем наука.
- Ну, конечно, - согласилась Марина. - Теперь начали понимать это. Вот
послушайте-ка Нехаеву.
Поздно вечером пришел Дмитрий, отсыревший, усталый; потирая горло, он
спросил осипшим голосом:
- Ну - как? Каково впечатление? А когда Клим сознался, что в храме науки
он не испытал благоговейного трепета, брат, откашлявшись, сказал:
- Я, на первой лекции, чувствовал себя очень взволнованным.
И, очевидно, думая не о том, что говорит, прибавил непоследовательно:
- А теперь вижу, что Кутузов - прав: студенческие волнения, поистине,
бесполезная трата сил.
Клим усмехнулся, но промолчал. Он уже приметил, что все студенты,
знакомые брата и Кутузова, говорят о профессорах, об университете почти
так же враждебно, как гимназисты говорили об учителях и гимназии. В
поисках причин такого отношения он нашел, что тон дают столь различные
люди, как Туробоев и Кутузов. С ленивенькой иронией, обычной для него,
Туробоев говорил:
- В университете учатся немцы, поляки, евреи, а из русских только дети
попов. Все остальные россияне не учатся, а увлекаются поэзией
безотчетных поступков. И страдают внезапными припадками испанской
гордости. Еще вчера парня тятенька за волосы драл, а сегодня парень
считает небрежный ответ или косой взгляд профессора поводом для дуэли.
Конечно, столь задорное поведение можно счесть за необъяснимо быстрый
рост личности, но я склонен думать иначе.
- Да, - сказал Кутузов, кивая тяжелой головой, - наблюдается телячье
задирание хвостов. Но следует и то сказать, - уж очень неумело надувают
юношество, пытаясь выжать из него соки буемыслия...
- Буесловия, - поправил Туробоев.
Клим ревностно старался догадаться: что связывает этих людей? Однажды,
в ожидании обычного концерта, сидя рядом с франтом у Премировых на
диване, Кутузов упрекнул его:
- Распылите вы себя на иронии, дешевое дело!
- Невыгодное, - согласился Туробоев. - Я понимаю, что выгоднее
пристроить себя к жизни с левой ее стороны, но - увы! - не способен на
это.
Заразительно смеясь, Кутузов кричал:
- Да ведь вы уже пристроились именно с этого, левого бока!
В тот же вечер Клим спросил его:
- Что вам нравится в Туробоеве?
И бородач ответил ему отеческим тоном:
- В известной дозе кислоты так же необходимы организму. как и соль.
Чаадаевское настроение я предпочитаю слащавой премудрости некоторых
литературных пономарей.
Это говорилось при Дмитрии, который торопливо пояснил:
- Туробоев интересен как представитель вырождающегося класса.
А Кутузов, взглянув на него с усмешкой, одобрил:
- Верно, Митя!
Самгин нашел его усмешку нелестной для брата. Такие снисходительные и
несколько хитренькие усмешечки Клим нередко ловил на бородатом лице
Кутузова, но они не будили в нем недоверия к студенту, а только усиливали
интерес к нему. Все более интересной становилась Нехаева, но смущала
Клима откровенным и торопливым стремлением найти в нем
единомышленника. Перечисляя ему незнакомые имена французских поэтов,
она говорила так, как будто делилась с ним тайнами, знать которые достоин
только он, Клим Самгин.
- Вы читали Жана Лагора "Иллюзии"? - спрашивала она; всезнающий
Дмитрий объяснял:
- Псевдоним доктора Казалес.
- Он - буддист, Лагор, но такой едкий, горький. Дмитрий напоминал сам
себе, глядя в потолок:
- А еще есть Казот, автор глупого романа "Любовь дьявола".
- Как жалко, что вы так много знаете ненужного вам, - сказала ему Нехаева
с досадой и снова обратилась к младшему Самгину, расхваливая
"Принцессу Грезу" Ростана.
- Это - шедевр новой романтики. Ростана, в близком будущем, признают
гением.
Клим видел, что обилие имен и книг, никому, кроме Дмитрия, не знакомых,
смущает всех, что к рассказам Нехаевой о литературе относятся
недоверчиво, несерьезно и это обижает девушку. Было немножко жалко ее.
А Туробоев, враг пророков, намеренно безжалостно пытался погасить ее
восторги, говоря:
- Это надо понимать как признак пресыщения мещан дешевеньким
рационализмом. Это начало конца очень бездарной эпохи.
Клим начал смотреть на Нехаеву как на существо фантастическое. Она
заскочила куда-то далеко вперед или отбежала в сторону от
действительности и жила в мыслях, которые Дмитрий называл
кладбищенскими. В этой девушке было что-то напряженное до отчаяния,
минутами казалось, что она способна выпрыгнуть из окна. Особенно
удивляло Клима женское безличие, физиологическая неощутимость
Нехаевой, она совершенно не возбуждала в нем эмоции мужчины.
Пила и ела она как бы насилуя себя, почти с отвращением, и было ясно, что
это не игра, не кокетство. Ее тоненькие пальцы даже нож и вилку держали
неумело, она брезгливо отщипывала маленькие кусочки хлеба, птичьи глаза
ее смотрели на хлопья мякиша вопросительно, как будто она думала: не
горько ли это вещество, не ядовито ли?
Все чаще Клим думал, что Нехаева образованнее и умнее всех в этой
компании, но это, не сближая его с девушкой, возбуждало в нем опасение,
что Нехаева поймет в нем то, чего ей не нужно понимать, и станет говорить
с ним так же снисходительно, небрежно или досадливо, как она говорит с
Дмитрием.
Ночами, лежа в постели, Самгин улыбался, думая о том, как быстро и
просто он привлек симпатии к себе, он был уверен, что это ему вполне
удалось. Но, отмечая доверчивость ближних, он не терял осторожности
человека, который знает, что его игра опасна, и хорошо чувствовал
трудность своей роли. Бывали минуты, когда эта роль, утомляя, вызывала в
нем смутное сознание зависимости от силы, враждебной ему, - минуты,
когда он чувствовал себя слугою неизвестного господина. Вспоминалось
одно из бесчисленных изречений Томилина: "На большинство людей
обилие впечатлений действует разрушающе, засоряя их моральное чувство.
Но это же богатство впечатлений создает иногда людей исключительно
интересных. Смотрите биографии знаменитых преступников,
авантюристов, поэтов. И вообще все люди, перегруженные опытом, -
аморальны".
В этих словах рыжего учителя Клим находил нечто и устрашающее и
соблазнительное. Ему казалось, что он уже перегружен опытом, но иногда
он ощущал, что все впечатления, все мысли, накопленные им, - не нужны
ему. В них нет ничего, что крепко прирастало бы к нему, что он мог бы
назвать своим, личным домыслом, верованием.
Все это жило в нем как будто против его воли и - неглубоко, где-то под
кожей, а глубже была пустота, ожидающая наполнения другимСамгин подумал не без гордости:
"Никогда я не позволил бы себе говорить так с чужим человеком. И почему
- "она удержала"?"
- Любить ее, как вообще любят, - нельзя, - строго сказал Макаров. Клим
усмехнулся:
- Почему же?
- Не смейся. Я так чувствую: нельзя. Это, брат, удивительный человек!
Он подумал, прикрыв глаза.
- В библии она прочитала: "И вражду положу между тобою и между
женою". Она верит в это и боится вражды, лжи. Это я думаю, что боится.
Знаешь - Лютов сказал ей: зачем же вам в театрах лицедействовать, когда,
по природе души вашей, путь вам лежит в монастырь? С ним она тоже в
дружбе, как со мной.
Клим слушал напряженно, а - не понимал, да и не верил Макарову: Нехаева
тоже философствовала, прежде чем взять необходимое ей. Так же должно
быть и с Лидией. Не верил он и тому, что говорил Макаров о своем
отношении к женщинам, о дружбе с Лидией.
"Это - тоже павлиний хвост. И ясно, что он любит Лидию".
Самгин стал слушать сбивчивую, неясную речь Макарова менее
внимательно. Город становился ярче, пышнее; колокольня Ивана Великого
поднималась в небо, как палец, украшенный розоватым ногтем. В воздухе
плавал мягкий гул, разноголосо пели колокола церквей, благовестя к
вечерней службе. Клим вынул часы, посмотрел на них.
- Мне пора на вокзал. Проводишь?
- Конечно.
- Ты в начале беседы очень верно заметил, что люди выдумывают себя.
Возможно, что это так и следует, потому что этим подслащивается горькая
мысль о бесцельности жизни...
Макаров удивленно взглянул на него и встал:
- Как странно, что ты, ты говоришь это! Я не думал ничего подобного даже
тогда, когда решил убить себя...
- Ты в те дни был ненормален, - спокойно напомнил Клим. - Мысль о
бесцельности бытия все настойчивее тревожит людей.
- Тебе трудно живется? - тихо и дружелюбно спросил Макаров. Клим
решил, что будет значительнее, если он не скажет ни да, ни нет, и
промолчал, крепко сжав губы. Пошли пешком, не быстро. Клим чувствовал,
что Макаров смотрит на него сбоку печальными глазами. Забивая пальцами
под фуражку непослушные вихры, он тихо рассказывал:
- После экзаменов я тоже приеду, у меня там урок, буду репетитором
приемыша Радеева, пароходчика, - знаешь? И Лютов приедет.
- Вот как. А где Сомова?
- Учительствует в сельской школе.
Из облака радужной пыли выехал бородатый извозчик, товарищи сели в
экипаж и через несколько минут ехали по улице города, близко к панели.
Клим рассматривал людей; толстых здесь больше, чем в Петербурге, и
толстые, несмотря на их бороды, были похожи на баб.
"Наверное, никого из них не беспокоит мысль о цели бытия", -
полупрезрительно подумал он и вспомнил Нехаеву.
"Нет, все-таки она - милая. Даже недюжинная девушка. Как отнеслась бы к
ней Лидия?"
Макаров молчал. Подъехали к вокзалу; Макаров, вспомнив что-то,
заторопился, обнял Клима и ушел:
- Скоро увидимся!
Посмотря вслед ему, Клим прошел в буфет, сел в угол, к столу. До отхода
поезда оставалось более часа. Думать о Макарове не хотелось; в конце
концов он оставил впечатление человека полинявшего, а неумным он был
всегда. Впечатление линяния, обесцвечивания вызывали у Клима все
знакомые, он принимал это как признак своего духовного роста. Это
впечатление подсказывала и укрепляла торопливость, с которой все
стремились украсить себя павлиньими перьями от Ницше, от Маркса.
Климу было досадно вспомнить, что Туробоев тоже видит эту торопливость
и умеет высмеивать ее. Да, этот никуда не торопился и не линял. Он
говорил, приподняв вышитые брови, поблескивая глазами:
- Я признаю вполне законным стремление каждого холостого человека
поять в супругу себе ту или иную идейку и жить, до конца дней, в добром с
нею согласии, но - лично я предпочитаю остаться холостым.
Манере Туробоева говорить Клим завидовал почти до ненависти к нему.
Туробоев называл идеи "девицами духовного сословия", утверждал, что
"гуманитарные идеи требуют чувства веры значительно больше, чем
церковные, потому что гуманизм есть испорченная религия". Самгин
огорчался: почему он не умеет так легко толковать прочитанные книги?
Казалось, что Туробоев присматривается к нему слишком внимательно,
молча изучает, ловит на противоречиях. Однажды он заметил небрежно и
глядя в лицо Клима наглыми глазами:
- На все вопросы, Самгин, есть только два ответа:
да и нет. Вы, кажется, хотите придумать третий? Это - желание
большинства людей, но до сего дня никому еще не удавалось осуществить
его.
Оскорбительно было слышать эти слова и неприятно сознавать, что
Туробоев не глуп.
Звон колокольчика и крик швейцара, возвестив время отхода поезда,
прервал думы Самгина о человеке, неприятном ему. Он оглянулся, в зале
суетились пассажиры, толкая друг друга, стремясь к выходу на перрон.
Клим встал и спросил себя, пожав плечами:
"А на что мне Туробоев, Кутузов?"
ГЛАВА 4
Солнечный свет, просеянный сквозь кисею занавесок на окнах и этим
смягченный, наполнял гостиную душистым теплом весеннего полудня.
Окна открыты, но кисея не колебалась, листья цветов на подоконниках -
неподвижны. Клим Самгин чувствовал, что он отвык от такой тишины и что
она заставляет его как-то по-новому вслушиваться в слова матери.
- Ты очень, очень возмужал, - говорила Вера Петровна, кажется, уже
третий раз. - У тебя даже глаза стали темнее.
Она встретила сына с радостью, неожиданной для него. Клим с детства
привык к ее суховатой сдержанности, привык отвечать на сухость матери
почтительным равнодушием, а теперь нужно было найти какой-то другой
тон.
- Ну, а - Дмитрий? - спрашивала она. - Рабочий вопрос изучает? О, боже!
Впрочем, я так и думала, что он займется чем-нибудь в этом роде. Тимофей
Степанович убежден, что этот вопрос раздувается искусственно. Есть люди,
которым кажется, что это Германия, опасаясь роста нашей
промышленности, ввозит к нам рабочий социализм. Что говорит Дмитрий
об отце? За эти восемь месяцев - нет, больше! - Иван Акимович не писал
мне...
Она была одета парадно, как будто ожидала гостей или сама собралась в
гости. Лиловое платье, туго обтягивая бюст и торс, придавало ее фигуре
что-то напряженное и вызывающее. Она курила папиросу, это - новость.
Когда она сказала: "Бог мой, как быстро летит время!" - в тоне ее слов
Клим услышал жалобу, это было тоже не свойственно ей.
- Ты знаешь, - в посте я принуждена была съездить в Саратов, по делу дяди
Якова; очень тяжелая поездка! Я там никого не знаю и попала в плен
местным... радикалам, они много напортили мне. Мне ничего не удалось
сделать, даже свидания не дали с Яковом Акимовичем. Сознаюсь, что я не
очень настаивала на этом. Что могла бы я сказать ему?
Клим согласно наклонил голову:
- Да, с ним - трудно.
Словоохотливость матери несколько смущала его, но он воспользовался ею
и спросил, где Лидия.
- Уехала в монастырь с Алиной Телепневой, к тетке ее, игуменье. Ты
знаешь: она поняла, что у нее нет таланта для сцены. Это - хорошо. Но ей
следует понять, что у нее вообще никаких талантов нет. Тогда она
перестанет смотреть на себя как на что-то исключительное и, может быть,
выучится... уважать людей.
Вера Петровна вздохнула, взглянув на часы, прислушиваясь к чему-то.
- Ты слышал, что Телепнева нашла богатого жениха?
- Я видел его в Москве.
- Да? Что это?
- Шут какой-то, - сказал Клим, пожимая плечами.
- Кажется - Тимофей Степанович пришел... Мать встала, пошла к двери, но
дверь широко распахнулась, открытая властной рукою Варавки.
- Ага, юрист, приехал, здравствуй; ну-ко, покажись! Он тотчас наполнил
комнату скрипом новых ботинок, треском передвигаемых кресел, а на
улице зафыркала лошадь, закричали мальчишки и высоко взвился звонкий
тенор:
- Вот лу-кулу-кулу-кулуку-у!
- Вера, - чаю, пожалуйста! В половине восьмого заседание. Субсидию тебе
на школу город решил дать, слышишь?
Но ее уже не было в комнате. Варавка посмотрел на дверь и, встряхнув
рукою бороду, грузно втиснулся в кресло.
- Ну, что, юрист, как? Судя по лицу - науки не плохо питали тебя.
Рассказывай!
Но, заглянув медвежьими глазками в глаза Клима, он хлопнул его по колену
и стал рассказывать сам:
- Газету хочу издавать, а? Газету, брат. Попробуем заменить кухонные
сплетни организованным общественным мнением.
Через несколько минут, перекатив в столовую круглую тушу свою, он,
быстро размешивая ложкой чай в стакане, кричал:
- Что такое для нас, русских, социальная эволюция? Это - процесс замены
посконных штанов приличными брюками...
Климу показалось, что мать ухаживает за Варавкой с демонстративной
покорностью, с обидой, которую она не может или не хочет скрыть.
Пошумев полчаса, выпив три стакана чая, Варавка исчез, как исчезает со
сцены театра, оживив пьесу, эпизодическое лицо.
- Изумительно много работает, - сказала мать, вздохнув. - Я почти не вижу
его. Как всех культурных работников, его не любят.
Вера Петровна долго рассуждала о невежестве и тупой злобе купечества, о
близорукости суждений интеллигенции, слушать ее было скучно, и
казалось, что она старается оглушить себя. После того, как ушел Варавка,
стало снова тихо и в доме и на улице, только сухой голос матери звучал,
однообразно повышаясь, понижаясь. Клим был рад, когда она утомленно
сказала:
- Я думаю, ты устал?
- Мне бы хотелось пройтись. А ты - не хочешь?
- О, нет, - сказала она, приглаживая пальцами или пытаясь спрятать седые
волосы на висках.
Клим вышел на улицу, когда уже стемнело. Деревянные стены и заборы
домов еще дышали теплом, но где-то слева всходила луна, и на серый
булыжник мостовой ложились прохладные тени деревьев. Стекла окон
смазаны желтым жиром огня, редкие звезды - тоже капельки жирного пота.
Дома приплюснуты к земле, они, казалось, незаметно тают, растекаясь по
улице тенями; от дома к дому темными ручьями текут заборы. В городском
саду, по дорожке вокруг пруда, шагали медленно люди, над стеклянным
кругом черной воды лениво плыли негромкие голоса. Клим вспомнил книги
Роденбаха, Нехаеву; ей следовало бы жить вот здесь, в этой тишине, среди
медлительных людей.
Он сел на скамью, под густой навес кустарника; аллея круто загибалась
направо, за углом сидели какие-то люди, двое; один из них глуховато
ворчал, другой шаркал палкой или подошвой сапога по неутоптанному,
хрустящему щебню. Клим вслушался в монотонную воркотню и узнал давно
знакомые мысли:
- Он, как Толстой, ищет веры, а не истины. Свободно мыслить о истине
можно лишь тогда, когда мир опустошен: убери из него всё - все вещи,
явления и все твои желания, кроме одного: познать мысль в ее сущности.
Они оба мыслят о человеке, о боге, добре и зле, а это - лишь точки
отправления на поиски - вечной, все решающей истины...
- У вас нет целкового? - спросил кисленький голос Дронова.
Клим Самгин встал, желая незаметно уйти, но заметил, по движению теней,
что Дронов и Томилин тоже встали, идут в его сторону. Он сел, согнулся,
пряча лицо.
- У меня нет целкового, - сказал Томилин тем же тоном, каким говорил о
вечной истине.
Не поднимая головы, Клим посмотрел вслед им. На ногах Дронова
старенькие сапоги с кривыми каблуками, на голове - зимняя шапка, а
Томилин - в длинном, до пят, черном пальто, в шляпе с широкими полями.
Клим усмехнулся, найдя, что костюм этот очень характерно подчеркивает
странную фигуру провинциального мудреца. Чувствуя себя достаточно
насыщенным его философией, он не ощутил желания посетить Томилина и
с неудовольствием подумал о неизбежной встрече с Дроновым.
В саду стало тише, светлей, люди исчезли, растаяли; зеленоватая полоса
лунного света отражалась черною водою пруда, наполняя сад дремотной,
необременяющей скукой. Быстро подошел человек в желтом костюме, сел
рядом с Климом, тяжко вздохнув, снял соломенную шляпу, вытер лоб
ладонью, посмотрел на ладонь и сердито спросил:
- На биллиарде не играете, студент?
Выслушав краткое: нет, он встал и так же быстро пошел прочь, размахивая
шляпой, а отойдя шагов пятнадцать, громко крикнул:
- Дармоед, зелены уши!
И, захохотав дьявольски, исчез. Клим тоже усмехнулся, бездумно посидел
еще несколько минут и пошел домой.
На четвертый день явилась Лидия.
- О, приехал! - сказала она, удивленно подняв брови. Удивление ее,
нерешительно протянутая рука и взгляд, быстро скользнувший по лицу
Клима, - все это заставило его нахмурясь отойти от нее. Она пополнела, но
глаза ее, обведенные тенями, углубились и лицо казалось болезненным. На
ней серое платье, перехваченное поясом, соломенная шляпа, подвязанная
белой вуалью; в таком виде английские дамы путешествуют по Египту. С
Верой Петровной она поздоровалась тоже небрежно, минут пять капризно
жаловалась на скуку монастыря, пыль и грязь дороги и ушла переодеваться,
укрепив неприятное впечатление Клима.
- Как ты нашел ее? - спросила мать, глядя в зеркало, поправляя прическу, и
сейчас же подсказала ответ:
- Она уже немножко играет, это влияние школы. К вечернему чаю пришла
Алина. Она выслушала комплименты Самгина, как дама, хорошо знакомая
со всеми комбинациями льстивых слов, ленивые глаза ее смотрели в лицо
Клима с легкой усмешечкой.
- Подумайте, - он говорит со мною на вы! - вскричала она. - Это чегонибудь
стоит. Ax, - вот как? Ты видел моего жениха? Уморительный, не
правда ли? - И, щелкнув пальцами, вкусно добавила: - Умница! Косой,
ревнючий. Забавно с ним - досотрясения мозгов.
- И богат...
- Это - всего лучше, конечна! Слизнув с пышных губ своих быструю
улыбочку, она спросила:
- Осуждаешь?
Она выработала певучую речь, размашистые, но мягкие и уверенные жесты,
- ту свободу движений, которая в купеческом круге именуется
вальяжностью. Каждым оборотом тела она ловко и гордо подчеркивала
покоряющую силу его красоты. Клим видел, что мать любуется Алиной с
грустью в глазах.
- Подруги упрекают меня, дескать - польстилась девушка на деньги, -
говорила Телепнева, добывая щипчик
...Закладка в соц.сетях
