Жанр: Классика
Жизнь клима самгина 1.
...лом
платье, в малиновом шарфе на плечах. Он невольно вздрогнул, подтянулся
и, хотя лошадь бежала не торопясь, сказал извозчику:
- Тише.
Он даже несколько оробел, когда Лидия, без улыбки пожав его руку,
взглянула в лицо его быстрым, неласковым взглядом. За два месяца она
сильно изменилась, смуглое лицо ее потемнело еще больше, высокий,
немного резкий голос звучал сочней.
- Море вовсе не такое, как я думала, - говорила она матери. - Это просто
большая, жидкая скука. Горы - каменная скука, ограниченная небом.
Ночами воображаешь, что горы ползут на дома и хотят столкнуть их в воду,
а море уже готово схватить дома...
Вера Петровна, посмотрев на дорогу в сторону леса, напомнила:
- Ночами не думают, а спят.
- Там плохо спится, мешает прибой. Камни скрипят, точно зубы. Море
чавкает, как миллион свиней...
- Ты все такая же... нервная, - сказала Вера Петровна; по паузе Клим
догадался, что она хотела сказать что-то другое. Он видел, что Лидия стала
совсем взрослой девушкой, взгляд ее был неподвижен, можно было
подумать, что она чего-то напряженно ожидает. Говорила она
несвойственно ей торопливо, как бы желая скорее выговорить все, что
нужно.
- Не понимаю, почему все согласились говорить, что Крым красив.
Упрямство ее, видимо, раздражало мать. Клим заметил, что она поджала
губы, а кончик носа ее, покраснев. дрожит.
- Большинство людей только ищет красоту, лишь немногие создают ее, -
заговорил он. - Возможно, что в природе совершенно отсутствует красота"
так же как в жизни - истина; истину и красоту создает сам человек - Не
дослушав его, Лидия сказала:
- Ты - постарел. То есть - возмужал. Вера Петровна встала и пошла в
комнаты, сказав по пути излишне громко:
- Ты очень оригинально сказал о красоте, Клим". Оставшись глаз на глаз с
Ладней, он удивленно почувствовал, что не знает, о чем говорить с нею.
Девушка прошлась по террасе, потом спросила, глядя в лес:
- Отец ушел на охоту?
- Да.
- Один?
- С мужиком. С одним из семи, которых весною губернатор приказал
выпороть.
- Да? - спросила Лидия. - Там тоже где-то бунтовали мужики. В них даже
стреляли... Ну, я пойду, устала.
Спускаясь с террасы в маленькую рощу тонкостволых берез, она сказала, не
глядя на Клима:
- А Люба взяла место компаньонки у больной туберкулезом девицы.
Ушла в чащу берез, оставив Клима возмущенным ее равнодушием к нему.
Он сел в кресло, где сидела мать, взял желтенькую французскую книжку,
роман Мопассана "Сильна, как смерть", хлопнул его по колену и
погрузился в поток беспорядочных дум. Конечно, эта девушка не для такой
любви, какова любовь Риты. Невозможно представить хрупкое, тонкое тело
ее нагим и в бурных судорогах. Затем, вспомнив покрасневший нос матери,
он вспомнил ее фразы, которыми она в прошлый его приезд на дачу
обменялась с Варавкой, здесь, на террасе.
Клим сидел у себя в комнате и слышал, как мать сказала как будто с
радостью:
- Бог мой, у тебя начинается лысина. Варавка ответил:
- А я вот не замечаю седых волос на висках твоих. Мои глаза - вежливее.
- Ты рассердился? - удивленно спросила мать.
- Нет, конечно. Но есть слова, которые не очень радостно слышать от
женщины. Тем более от женщины, очень осведомленной в обычаях
французской галантности.
- Почему ты не сказал - любимой?
- И любимой, - прибавил Варавка.
Клим вспомнил слова Маргариты о матери и, швырнув книгу на пол,
взглянул в рощу. Белая, тонкая фигура Лидии исчезла среди берез.
"Интересно: как она встретится с Макаровым? И - поймет ли, что я уже
изведал тайну отношений мужчины и женщины? А если догадается -
повысит ли это меня в ее глазах? Дронов говорил, что девушки и женщины
безошибочно по каким-то признакам отличают юношу, потерявшего
невинность. Мать сказала о Макарове: по глазам видно - это юноша
развратный. Мать все чаще начинает свои сухие фразы именем бога, хотя
богомольна только из приличия".
Покачиваясь в кресле, Клим чувствовал себя взболтанным и неспособным
придумать ничего, что объяснило бы ему тревогу, вызванную приездом
Лидии. Затем он вдруг понял, что боится, как бы Лидия не узнала о его
романе с Маргаритой от горничной Фени.
"Если б мать не подкупила эту девку, Маргарита оттолкнула бы меня, -
подумал он, сжав пальцы так, что они хрустнули. - Редкая мать..."
Лидия вернулась с прогулки незаметно, а когда сели ужинать, оказалось,
что она уже спит. И на другой день с утра до вечера она все как-то
беспокойно мелькала, отвечая на вопросы Веры Петровны не очень вежливо
и так, как будто она хотела поспорить.
- Ты читала это? - осведомилась Вера Петровна, показывая ей книгу
Мопассана.
- Да. Это скучно.
- Разве? Я не нахожу.
- Странная привычка - читать, - заговорила Лидия. - Все равно как жить на
чужой счет, И все друг друга спрашивают: читал, читала, читали?
- Бог знает, что ты говоришь, - заметила Вера Петровна несколько
обиженно, а Лидия, усмехаясь, говорила:
- Такая воробьиная беседа. И ведь это же неверно, что любовь "сильна, как
смерть". Тут уж засмеялась Вера Петровна:
- Вот как? Ты - знаешь?
- Я вижу. Любят по пяти раз и - живут.
Клим озабоченно молчал, ожидая, что они поссорятся, и чувствуя, что он
робеет пред Лидией.
Поздно вечером он поехал в город. Старенький, разбитый вагон дачного
поезда качался и подпрыгивал, точно крестьянская телега. За окном
медленно плыл черный поток леса, в небе полыхали зарницы. Клима
тревожило предчувствие каких-то неприятностей. В его размышления о
себе вторглась странная девушка и властно заставляла думать о ней, а это
было трудно. Она не поддавалась его стремлению понять смысл игры ее
чувств и мыслей. А необходимо, чтоб она и все люди были понятны, как
цифры. Нужно дойти до каких-то твердых границ и поставить себя в них,
разоблачив и отбросив по пути все выдумки, мешающие жить легко и
просто, - вот что нужно.
Через день Лидия приехала с отцом. Клим ходил с ними по мусору и
стружкам вокруг дома, облепленного лесами, на которых работали
штукатуры. Гремело железо крыши под ударами кровельщиков; Варавка,
сердито встряхивая бородою, ругался и втискивал в память Клима свои
всегда необычные словечки.
- Работают, точно гробовщики, наскоро, кое-как. Ласкаясь к отцу, что было
необычно для нее, идя с ним под руку, Лидия говорила:
- Ты, папа, готов целый город выстроить.
- Готов! - согласился Варавка. - Десяток городов выстроил бы. Город - это,
милая, улей, в городе скопляется мед культуры. Нам необходимо всосать в
города половину деревенской России, тогда мы и начнем жить.
Поболтав с дочерью, с Климом, он изругал рабочих, потом щедро дал им на
чай и уехал куда-то, а Лидия ушла к себе наверх, притаилась там, а за
вечерним чаем стала дразнить Таню Куликову вопросами:
- Почему это интересно?
Таня Куликова седела, сохла, линяла, как бы стремясь стать совершенно
невидимой.
- Как вы, молодежь, мало читаете, как мало знаете! - сокрушалась она. -
Наше поколение...
- Поколение - от глагола поколевать? - спросила Лидия.
Та грубоватость, которую Клим знал в ней с детства, теперь принимала
формы, смущавшие его своей резкостью. Говорить с Лидией было почти
невозможно, она и ему ставила тот же вопрос:
- А почему это должно быть интересно мне? А зачем это нужно знать?
За чаем, за обедом она вдруг задумывалась и минутами сидела, точно
глухонемая, а потом, вздрогнув, неестественно оживлялась и снова
дразнила Таню, утверждая, что, когда Катин пишет рассказы из
крестьянского быта, он обувается в лапти.
- Это необходимо для вдохновения.
Зорко наблюдая за ней, видя ее нахмуренные брови, сосредоточенно
ищущий взгляд темных глаз, слушая слишком бурное исполнение
лирической музыки Шопена и Чайковского, Клим догадывался, что она
зацепилась за что-то очень раздражающее ее, именно зацепилась, как за
куст шиповника.
"Влюблена? - вопросительно соображал он и не хотел верить в это. - Нет,
влюбленной она вела бы себя, наверное, не так".
В августе, хмурым вечером, возвратясь с дачи, Клим застал у себя Макарова;
он сидел среди комнаты на стуле, согнувшись, опираясь локтями о колени,
запустив пальцы в растрепанные волосы; у ног его лежала измятая,
выгоревшая на солнце фуражка. Клим отворил дверь тихо, Макаров не
пошевелился.
"Пьян", - подумал Клим и укоризненно сказал: - Хорош!
Макаров, не вынимая пальцев из волос, тяжело поднял голову; лицо его
было истаявшее, скулы как будто распухли, белки красные, но взгляд
блестел трезво.
- С похмелья? - спросил Клим.
Макаров поднял фуражку, положил ее на колено и прижал локтем и снова
опустил голову, додумывая что-то.
Клим спросил, давно ли он возвратился из Москвы, поступил ли в
университет, - Макаров пощупал карман брюк своих и ответил негромко:
- Третьего дня. Поступил.
- На медицинский?
- Отстань.
Посидев еще минуту, он встал и пошел к двери не своей походкой, лениво
шаркая ногами.
- К ней? - спросил Самгин, указав глазами в потолок. Макаров тоже
посмотрел вверх и, схватясь за косяк двери, ответил:
- Нет. Прощай.
Видя, как медленно и неверно он шагает, Клим подумал со смешанным
чувством страха, жалости и злорадства:
"Заразился?" В комнату вбежала Феня, пугливо говоря:
- Барышня просит посмотреть за ним, не пускать его никуда.
Нелепо вытаращив глаза, она пропела:
- Что было-о!
Клим пошел наверх, навстречу по лестнице бежала Лидия, говоря
оглушающим шепотом:
- Зачем ты отпустил его? Зачем?
При свете стенной лампы, скудно освещавшей голову девушки, Клим видел,
что подбородок ее дрожит, руки судорожно кутают грудь платком и,
наклоняясь вперед, она готова упасть.
- Догони, приведи! - уже кричала она, топая. Испуганный и как во сне,
Клим побежал, выскочил за ворота, прислушался; было уже темно и очень
тихо, но звука шагов не слыхать. Клим побежал в сторону той улицы, где
жил Макаров, и скоро в сумраке, под липами у церковной ограды, увидал
Макарова, - он стоял, держась одной рукой за деревянную балясину ограды,
а другая рука его была поднята в уровень головы, и, хотя Клим не видел в
ней револьвера, но, поняв, что Макаров сейчас выстрелит, крикнул:
- Не смей!
Он был уже в двух шагах от Макарова, когда тот произнес пьяным голосом:
- Аллилуйя! И - всё к черту Клим успел толкнуть его и отшатнулся,
испуганный сухим щелчком выстрела, а Макаров, опустив руку с
револьвером, тихонько охнул.
Впоследствии, рисуя себе эту сцену, Клим вспоминал, как Макаров
покачивался, точно решая, в какую сторону упасть, как, медленно открывая
рот, он испуганно смотрел странно круглыми глазами и бормотал:
- Вот... вот и...
Клим обнял его за талию, удержал на ногах и повел. Это было странно:
Макаров мешал идти, толкался, но шагал быстро, он почти бежал, а шли до
ворот дома мучительно долго. Он скрипел зубами, шептал, присвистывая:
- Оставь, оставь меня.
А на дворе, у крыльца, на котором стояли три женские фигуры, невнятно
пробормотал:
- Я знаю - глупо...
Укоризненно покачивая гладкой головой, Таня Куликова слезливо заныла:
- Не стыдно ли...
- Молчи! - приказала Лидия. - Фекла, - за доктором!
И, подхватив Макарова под руку, спросила вполголоса:
- Куда ты выстрелил... гимназист?..
Клим слышал, что спросила она озлобленно, даже с презрением.
У себя в комнате, при огне, Клим увидал, что левый бок блузы Макарова
потемнел, влажно лоснится, а со стула на пол капают черные капли. Лидия
молча стояла пред ним, поддерживая его падавшую на грудь голову, Таня,
быстро оправляя постель Клима, всхлипывала:
- Раздень, - приказала Лидия. Клим подошел, у него кружилась голова от
сладкого, жирного запаха.
- Нет, прежде положим на постель, - командовала Лидия. Клим
отрицательно мотнул головою, в полуобмороке вышел в гостиную и там
упал в кресло.
Когда он, очнувшись, возвратился в свою комнату, Макаров, голый по пояс,
лежал на его постели, над ним наклонился незнакомый, седой доктор и,
засучив рукава, ковырял грудь его длинной, блестящей иглой, говорят
- Что же это вы, молодежь, всё шалите, стреляете? На висках, на выпуклом
лбу Макарова блестел пот, нос заострился, точно у мертвого, он закусил
губы и крепко закрыл глаза. В ногах кровати стояли Феня с медным тазом в
руках и Куликова с бинтами, с марлей.
- Пушкины, Лермонтовы стрелялись иначе, - бормотал доктор.
Клим вышел в столовую, там, у стола, глядя на огонь свечи, сидела Лидия,
скрестив руки на груди, вытянув ноги.
- Опасно? - спросила она сквозь зубы и не взглянув на Клима.
- Не знаю.
- Доктор, кажется, груб?
Клим не ответил, наливая воду в стакан, а выпив воды, сказал:
- Вот. Из-за тебя уже стреляются. Лидия тихо, но строго попросила:
- Перестань.
Замолчали, прислушиваясь. Клим стоял у буфета, крепко вытирая руки
платком. Лидия сидела неподвижно, упорно глядя на золотое копьецо
свечи. Мелкие мысли одолевали Клима. "Доктор говорил с Лидией
почтительно, как с дамой. Это, конечно, потому, что Варавка играет в
городе все более видную роль. Снова в городе начнут говорить о ней, как
говорили о детском ее романе с Туробоевым. Неприятно, что Макарова
уложили на мою постель. Лучше бы отвести его на чердак. И ему
спокойней".
Мысли были неуместные. Клим знал это, но ни о чем другом не думалось.
Пришел доктор и, потирая руки, сообщил:
- Н-ну-с, все благополучно, как только может быть. Револьвер был
плохонький; пуля ударилась о ребро, кажется, помяла его, прошла сквозь
левое легкое и остановилась под кожей на спине. Я ее вырезал и подарил
храбрецу.
Говоря, он пристально, с улыбочкой, смотрел на Лидию, но она не замечала
этого, сбивая наплывы на свече ручкой чайной ложки. Доктор дал
несколько советов, поклонился ей, но она и этого не заметила, а когда он
ушел, сказала, глядя в угол:
- Ночью дежурить будем я и Таня. Ты иди, спи, Клим.
Клим был рад уйти; он не понимал, как держать себя, что надо говорить, и
чувствовал, что скорбное выражение лица его превращается в гримасу
нервной усталости.
Пролежав в комнате Клима четверо суток, на пятые Макаров начал просить,
чтоб его отвезли домой. Эти дни, полные тяжелых и тревожных
впечатлений, Клим прожил очень трудно. В первый же день утром, зайдя к
больному, он застал там Лидию, - глаза у нее были красные, нехорошо
блестели, разглядывая серое, измученное лицо Макарова с провалившимися
глазами; губы его, потемнев, сухо шептали что-то, иногда он вскрикивал и
скрипел зубами, оскаливая их.
- Бредит, - шопотом сказала она, махнув рукой на Клима. - Уйди!
Но Клим на минуту задержался в двери и услыхал задыхающийся, хриплый
голос:
- Я - не виноват... Я - не могу.
Лидия снова, тоном приказания, повторила:
- Уйди!
К вечеру Макарову стало лучше, а на третий день он, слабо улыбаясь,
говорил Климу:
- Извини, брат! Напачкал я тебе тут...
Он был сконфужен, смотрел на Клима из темных ям под глазами неприятно
пристально, точно вспоминая что-то и чему-то не веря. Лидия вела себя
явно фальшиво и, кажется, сама понимала это. Она говорила пустяки,
неуместно смеялась, удивляла необычной для нее развязностью и вдруг,
раздражаясь, начинала высмеивать Клима:
- У тебя вкусы старика; только старики и старухи развешивают так много
фотографий.
Макаров молчал, смотрел в потолок и казался новым, чужим. И рубашка на
нем была чужая, Климова.
Когда, приехав с дачи, Вера Петровна и Варавка выслушали подробный
рассказ Клима, они тотчас же начали вполголоса спорить. Варавка стоял у
окна боком к матери, держал бороду в кулаке и морщился, точно у него
болели зубы, .мать, сидя пред трюмо, расчесывала свои пышные волосы,
встряхивая головою.
- Лидия слишком кокетлива, - говорила она.
- Ну, это ты выдумала! Ни тени кокетства.
- Приемы кокетства - различны.
- Знаю, но...
- Макаров распущенный юноша, Клим это знает.
- Ты несправедлива к Лиде...
Клим слушал, не говоря ни слова. Мать говорила все более высокомерно,
Варавка рассердился, зачавкал, замычал и ушел. Тогда мать сказала Климу:
- Лидия - хитрая. В ней я чувствую что-то хищное. Из таких, холодных,
развиваются авантюристки. Будь осторожен с нею.
Клим давно знал, что мать не любит Лидию, но так решительно она
впервые говорила о ней.
- Я, разумеется, понимаю твои товарищеские чувства, но было бы разумнее
отправить этого в больницу. Скандал, при нашем положении в обществе...
ты понимаешь, конечно... О, боже мой!
Наверху топал, как слон, Варавка, и был слышен его глухой крик:
- Запрещаю. Ер-рунда!
Затем по внутренней лестнице сбежала Лидия, из окна Клим видел, что она
промчалась в сад. Терпеливо выслушав еще несколько замечаний матери, он
тоже пошел в сад, уверенный, что найдет там Лидию оскорбленной, в
слезах и ему нужно будет утешать ее.
Но она сидела на скамье, у беседки, заложив ногу на ногу, и встретила
Клима вопросом:
- Ты не станешь стреляться из-за любви, - нет?
Спросила она так спокойно и грубовато, что Клим подумал:
"Неужели мать права?"
- Как придется, - ответил он, пожав плечами.
- Нет, не станешь! - уверенно повторила она и, как в детстве, предложила:
- Посидим.
Затем, взглянув на него сбоку, она задумчиво произнесла:
- Ты, вероятно, будешь распутный. Я думаю - уже? Да?
Озадаченный Клим не успел ответить, - лицо Лидии вздрогнуло,
исказилось, она встряхнула головою и, схватив ее руками, зашептала с
отчаянием:
- Как это ужасно! И - зачем? Ну вот родилась я, родился ты - зачем? Что ты
думаешь об этом?
Клим приосанился, собираясь говорить много и умно, но она вскочила и
пошла прочь, сказав:
- Не надо. Молчи.
Когда она скрылась, Клима потянуло за нею, уже не с тем, чтоб говорить
умное, а просто, чтоб идти с нею рядом. Это был настолько сильный порыв,
что Клим вскочил, пошел, но на дворе раздался негромкий, но сочный
возглас Алины:
- Неужели? Ага, я говорила...
Клим постоял, затем снова сел, думая: да, вероятно, Лидия, а пожег быть, и
Макаров знают другую любовь, эта любовь вызывает у матери, у Варавки,
видимо, очень ревнивые и завистливые чувства. Ни тот, ни другая даже не
посетили больного. Варавка вызвал карету "Красного Креста", и, когда
санитары, похожие на поваров, несли Макарова по двору, Варавка стоял у
окна, держа себя за бороду. Он не позволил Лидии проводить больного, а
мать, кажется, нарочно ушла из дома.
- На дворе Макаров сразу посветлел, оживился и, глядя в прозрачное,
холодноватое небо, тихо сказал:
- Бесподобно.
Лежа в карете, морщась от сильных толчков, он погладил правою рукою
колено Клима.
- Ну, брат, спасибо тебе. А кровопускание это, пожалуй, полезно,
успокаивает.
И слабо усмехнулся, добавив:
- Только ты - не пробуй: больно да и стыдно немножко.
Он закрыл глаза, и, утонув в темных ямах, они сделали лицо его более
жутко слепым, чем оно бывает у слепых от рождения. На заросшем травою
маленьком дворике игрушечного дома, кокетливо спрятавшего свои три
окна за палисадником, Макарова встретил уродливо высокий, тощий
человек с лицом клоуна, с метлой в руках. Он бросил метлу, подбежал к
носилкам, переломился над ними и смешным голосом заговорил, толкая
санитаров, Клима:
- Эх, Костя, ай-яй-ай! Когда нам Лидия Тимофеевна сказала, мы так и
обмерли. Потом она обрадовала нас, не опасно, говорит. Ну, слава богу!
Сейчас же все вымыли, вычистили. Мамаша! - закричал он и, схватив
длинными пальцами локоть Клима, представился:
- Злобин, Петр, почтово-телеграфный, очень рад.
Из двери сарайчика вылезла мощная, краснощекая старуха в сером платье,
похожем на рясу, с трудом нагнулась, поцеловала лоб Макарова и
прослезилась, ворчливо говоря:
- Ну и дурачок!
Клим почувствовал себя умиленным. Забавно было видеть, что такой
длинный человек и такая огромная старуха живут в игрушечном домике, в
чистеньких комнатах, где много цветов, а у стены на маленьком, овальном
столике торжественно лежит скрипка в футляре. Макарова уложили на
постель в уютной, солнечной комнате. Злобин неуклюже сел на стул и
говорил:
- А я, знаешь, по этому случаю, даже разрешил себе пьеску разучить
"Сувенир де Вильна" - очень милая! Три вечера зудел.
Курносый, голубоглазый, подстриженный ежиком и уже полуседой, он
казался Климу все более похожим на клоуна. А грузная его мамаша,
покачиваясь, коровой ходила из комнаты в комнату, снося на стол перед
постелью Макарова графины, стаканы, - ходила и ворчала:
- Ну и - что хорошего? Издеваетесь над собою, молодые люди, а потом
скучать будете.
Она предложила Климу чаю, Клим вежливо отказался, пожал руку
Макарову, который, молча улыбаясь, смотрел на Злобиных.
- Приходи, пожалуйста, - попросил Макаров, Зло-бины в один голос
повторили:
- Пожалуйста.
Клим вышел на улицу, и ему стало грустно. Забавные друзья Макарова,
должно быть, крепко любят его, и жить с ними - уютно, просто. Простота
их заставила его вспомнить о Маргарите - вот у кого он хорошо отдохнул
бы от нелепых тревог этих дней. И, задумавшись о ней, он вдруг
почувствовал, что эта девушка незаметно выросла в глазах его, но выросла
где-то в стороне от Лидии и не затемняя ее.
Когда в линию его размышлений вторгалась Лидия, он уже не мог думать
ни о чем, кроме нее. В сущности, он и не думал, а стоял пред нею и
рассматривал девушку безмысленно, так же как иногда смотрел на
движение облаков, течение реки. Облака и волны, стирая, смывая всякие
мысли, вызывали у него такое же бездумное, демотное настроение
полугипноза, как эта девушка. Но, когда он видел ее пред собою не в
памяти, а во плоти, в нем возникал почти враждебный интерес к ней;
хотелось следить за каждым ее шагом, знать, что она думает, о чем говорит
с Алиной, с отцом, хотелось уличить ее в чем-то.
Через несколько дней Лидия мимоходом, но задорно, как показалось
Климу, спросила его:
- Почему ты не зайдешь к Макарову? Он сказал, что очень расстроен
отношением к нему педагогического совета, часть членов его, не решаясь
выдать ему аттестат зрелости, требует переэкзаменовки.
- Ну, Ржига устроит это, - небрежно сказала Лидия, а затем, прищурив
глаза, тихонько посмеялась и прибавила:
- Не заставляй думать, будто ты сожалеешь о том, что помешал товарищу
убить себя.
Она ушла, прежде чем он успел ответить ей. Конечно, она шутила, это Клим
видел по лицу ее. Но и в форме шутки ее слова взволновали его. Откуда, из
каких наблюдений могла родиться у нее такая оскорбительная мысль? Клим
долго, напряженно искал в себе: являлось ли у него сожаление, о котором
догадывается Лидия? Не нашел и решил объясниться с нею. Но в течение
двух дней он не выбрал времени для объяснения, а на третий пошел к
Макарову, отягченный намерением, не совсем ясным ему.
На пороге одной из комнаток игрушечного дома он остановился с
невольной улыбкой: у стены на диване лежал Макаров, прикрытый до груди
одеялом, расстегнутый ворот рубахи обнажал его забинтованное плечо; за
маленьким, круглым столиком сидела Лидия; на столе стояло блюдо,
полное яблок; косой луч солнца, проникая сквозь верхние стекла окон,
освещал алые плоды, затылок Лидии и половину горбоносого лица
Макарова. В комнате было душисто и очень жарко, как показалось Климу.
Больной и девушка ели яблоки.
- Райское занятие, - пробормотал Клим.
- Третьим в раю был дьявол, - тотчас сказала Лидия и немножко
отодвинулась от дивана вместе со стулом, а Макаров, пожимая руку Клима,
подхватил ее шутку:
- Самгин больше похож на Фауста, чем на Мефистофеля.
Обе шутки не понравились Климу, заставив его насторожиться, а Макаров и
Лидия, легко перебрасываясь шуточками, все чаще задевала его. Он
отшучивался неловко, смущенно, ему казалось, что в их словах он слышит
досаду и раздражение людей, которым помешали. В нем поднималась обида
на них и еще какое-то унылое чувство. Человек, которому он помешал убить
себя, был слишком весел и стал даже красивее. Бледность лица выгодно
подчеркивала горячий блеск его глаз, тень на верхней губе стала гуще,
заметней, и вообще Макаров в эти несколько дней неестественно возмужал.
Он даже говорил хотя и слабым, но более низким голосом. Лидия
держалась с ним неприятно просто, без высокомерия и заносчивости,
обычных для нее. И хотя Клим заметил, что и к нему она сегодня добрее,
чем всегда, но это тоже было обидно.
- Как мило здесь, не правда ли? - обратилась она к Самгину, сделав круг
рукою. Клим ответил:
- Обычно, как у мещан.
- Подумайте, какой аристократ, - сказал Макаров, пряча лицо от солнца.
Лидия тоже улыбнулась, а Клим быстро представил себе ее будущее: вот
она замужем за учителем гимназии Макаровым, он - пьяница, конечно;
она, беременная уже третьим ребенком, ходит в ночных туфлях, рукава
кофты засучены до локтей, в руках грязная тряпка, которой Лидия стирает
пыль, как горничная, по полу ползают краснозадые младенцы и пищат. Эта
быстро возникшая картина несколько приподняла его угнетенное
настроение, но в дверь заглянула старуха Злобина, приглашая:
- Чай кушать прошу! Сегодня ваши любимые лепешки, Лидия Тимофеевна!
Лидия подбежала к ней, заговорила, гладя тоненькими пальцами седую
прядь волос, спустившуюся на багровую щеку старухи. Злобина тряслась,
басовито посмеиваясь. Клим не слушал, что говорила Лидия, он только
пожал плечами на вопрос Макарова:
- Ты чего смотришь сычом?
"Вот как? - думал он. - Значит, она давно и часто ходит сюда, она здесь -
свой человек? Но почему же Макаров стрелялся?"
С неотразимой навязчивостью вертелась в голове мысль, что Макаров
живет с Лидией так, как сам он жил с Маргаритой, и, посматривая на них
исподлобья, он мысленно кричал:
"Лгуны. Фальшивые люди".
Рядом с ним сидел Злобин, толкал его костлявым плечом и говорил, что он
любит только музыку и мамашу.
- Из-за этой любви я и не женился, потому что, знаете, третий человек в
доме - это уже помеха! И - не всякая жена может вынести упражнения на
скрипке. А я каждый день упражняюсь. Мамаша так привыкла, что уж не
слышит...
Клим ушел от этих людей в состоянии настолько подавленном, что даже не
предложил Лидии проводить ее. Но она сама, .выбежав за ворота,
остановила его, попросив ласково, с хитренькой улыбкой в глазах:
- Ты не говори дома, что я была здесь, - хорошо? Он утвердительно кивнул
головою. Домой идти не хотелось, он вышел на берег реки и, медленно
шагая, подумал:
"Надо курить; говорят, это успокаивает". За рекою, над гладко обритой
землей, опрокинулась получашей розоватая пустота, напоминая почему-то
об игрушечном, чистеньком домике, о людях в нем. "Как глу
...Закладка в соц.сетях
