Жанр: Классика
Кто виноват?: роман. повести. рассказы
...ановится, не гордой был,
простой, - вот как вы теперь изволите, примером, со мной разговаривать.
"Ну, - говорил он, - а помещик ваш в музыке собаку съел, мне у него учиться
приходится, и голос у фрейлен Юльхен оченно прекрасен; да и глаза-то у нее
недурны, философ-то ваш знает, где раки зимуют". Ну, так, бывало, посмеемся
для балагурства, а то в самом-то деле он у нас вел себя, как красная
девица, только к церкви не был прибежен и постов це соблюдал. Однако мы
стали замечать уж и промеж себя, что Евгений Николаевич очень
руководствуются Ульяной. Уж и сестрица-то перепужались, что, мол, много
воли заберет. Но только она никому вреда пикогда не делала и смысла не
имела о том; так, детской, пустой нрав, безосновательной - поет себе,
бывало, день-деньской да конфект накупит - а грубого слова никто не слыхал,
со всеми преласковая была.
К тому случаю у Евгения Николаевича будь камердинером Архип. С детства
при них состоял, только был года четыре помоложе, казачком так поступил с
малолетства к Евгению Николаевичу на половину. И кто его знает, како.й
человек, не то что дурной, а безалаберной и нерегулярный. Пить пойдет, весь
дом поит до положения риз и с себя все спустит, часы, жилетку, исподнее.
Барин его жаловали очень, с детства, например, росли вместе, и что ему
давали - невероятно, они же забывчивы. Евгений Николаевич ему верили, как
самому себе, Вот этот самый Архип и сбил с толку Ульяну. Мудрено ли глупую
девку с ума свести, а уж это до добра в доме никогда не доводит; на стороне
разве мало есть, слава богу, этого снадобья довольно, Петербург не клином
сошелся. Сначала все шло благополучно, вдруг только случись такая беда, что
у нас в доме отродясь не бывало; у барина из шкатулки пропало две тысячи
рублев. Евгений Николаевич, изволите видеть сами, какой человек, самый
бессчетный, они бы, может, и не догадались, но деньги-то следовало сестрице
отдать, они их и приготовили с вечера, утром хвать-по-хвать, а денег нет.
Поднялся в доме гвалт, Архип наш суетится, ищет, платья швыряет, волосы на
себе рвет - денег нет. Барин-то и ничего, словно не его дело, но София
Николаевна расходилась, говорит, это дело Федьки-музыканта, он все пьян,
откуда деньги берет. Так-с женское рассуждение, видите, на вино эдакой куш
украл. Взял я смелость и говорю: "Вы меня простите, барыпя, а, только Федор
человек слабый, точно, но вором не будет, я его с малолетства знаю". - "Ты,
говорит, молчи да за себя отвечай", - и Федора отправили при записке во
вторую адмиралтейскую. Жаль мне стало старика, так мочи нет, сошел я в
людскую, да в говорю: "Ребята, если вор дома, следует его сыскать и выдать,
а старого человека и невинного не приходится отдать на терзание, хоша на то
и барская воля, но мы в очистку себд и его, вора, поймать должны". Все наши
говорят в одно слово - как не сыскать вора, коли дома. Ну, думаю, постой,
не уйдешь ты, голубчик, от нашего глаза, а сам пошел наверх и
присматриваюсь часок-другой, так, как будто не мое дело. Вижу я-с эдак в
Архипе перемену. Э, брат. это не модель, суетится слишком. Архип, ищет
после обеда за диваном, изволите знать, у нас что называются турецким
диваном, подушки по стене. "Что, мол, ты это, Архип, хлопочешь?" - "Да что,
говорит, все эти проклятые деньги, такая беда". - "Да как же, мол, деньгам
попасть за диван?" А он мне в ответ: "Да вот, мол, подите, с полоумного
спрашивайте отчет, все побросает, а потом ищи за ним, да еще, чего доброго,
скажут, что кто-нибудь украл".
Посмотрел я ему в глаза, вижу - взгляд нехорош, ну, думаю, была не
была - то есть Федора мне было смерть жаль, да и на дом похула нехороша - я
таки, не говоря худого слова, хвать его в грудь, да и на пол, тут я его
коленкой прижал, да и говорю: "Ну, признавайся, мошенник, твое это дело, а
других не марай и за себя не губи". Он так оторопел, что ни слова. На этот
шум выходит барин. Я ему докладываю: "Батюшка, мол, Евгений Николаевич,
извольте меня на поселенье послать, как угодно, а деньгам вашим вор не кто
иное, как Архип". - "Да ты, братец, пьян, - барин-то мне в ответ, - оставь
его, как вором называть?" - "Нет-с, говорю, воля ваша, а я не пьян и до
квартального надзирателя его не пущу. Что Федора, невинного человека,
сестрица ваша отправила в часть, это бог рассудит. А вор ваших денег вот".
Барин эдак приостановился, подумал и таким тихим и грустным голосом
сказал: "Архип, неужели в самом деле?" Не выдержал Архип, в три ручья
валился, рванулся от меня и барину в ноги: "Виноват, говорит, кругом
виноват и запираться не намерен. Запутался я в одном нечистем деле, мне
приходилось в острог идти или выкупиться, - ну, лукавый подтолкнул меня.
Готов я всякое наказание принять, а деньги ваши, Евгений Николаевич, еще
целы". При этом он в азарте, расплаканный, вытащил из кармана ассигнации,
завернутые в бумажку, и подал.
Барин все время не говорили ни слова, только, взямши деньги, они
вздрогнули и вышли вон. А Архип так й взвыл: "Посажу себе пулю в лоб, не
хочу больше rape мыкать, лучшего я недостоин; господи, что я наделал, ведь
деньги-то были завернуты в Ульянино письмо - сгубил я себя и ее".
"Спиридон", - позвал барин из кабинета - я взошел. А Архип так и
остался на коленях раснлаканный, иидо самому мне жаль его стало. Барин
стояли близь дверей, прислонимшись к стене, такой страшной, будто неживой,
губы посинели; они два раза хотели что-то сказать - и не могли, голоса не
было, - потом они так ручку приложили ко лбу - плохо-с им было. Собрались с
силами, наконец, и говорят таким глухим голосом: "Спиридон, никто в доме не
знает, что было. Так вот поди сюда, вот отпускная Архипа и еще отпускная, -
тут они остановились, однако так и не сказали, - так ты им отдай, да
устрой, чтобы сейчас из дому переехали, только сейчас, не мешкая, возьми
сколько надобно денег из тех. Да ты, Спиридон, сделай это все помягче,
понимаешь; ну, да хорошо, ступай", - прибавил он, видя, что слова-то не
выходят.
Ну, уж как бедная Ульяна плакала, у меня сердце надорвалось. И взять
ничего не хотела своего: "У меня ничего, говорит, нет собственного. Хоть бы
взглянуть еще раз на него, прощенья бы попросить, руку бы поцеловать. Ведь
как добр-то он был ко мне, как ласково смотрел - пусть бы, кажется, побил
меня, все лучше бы было". - "Ну, я говорю, послушай, Уля, о том надобно
было думать прежде, а теперь убирай-ка свои пожитки". Пока я с ней
хлопотал, привел полицейский Федора, и комиссар с ним, говорит: "Сколько мы
его ни принимались сечь, не признается, видно, деньги не он украл". Я
посмотрел - Федор в лице нехорош. Комиссар говорит барыне: "Следует
допросить других, на кого есть подозрение"; она пошла к братцу, что-то
по-французски потолковали, вдруг она выходит в зал и говорит комиссару:
"Представьте, какой случай: брат мой нашел деньги, мне, право, совестно,
что вас даром обеспокоили", - "Помилуйте, это наша обязанность", - говорит
коьшссар, а она ему красненькую да Федора приказала чаем напоить,
Я вечером взошел с докладом, барин сидел за столом, опершись на обе
руки. Увидевши меня, он, как с испуга, вскочил, поднял руку и сказал: "Не
нужно".
С тех пор и помину не было об этой истории. Тем дело, почитай, и
кончилось. Ну только Федор слег в постель, да месяца через два и помер.
Невинную душу "а-губила София Николаевна. Наше крепостное дело, не приведи
бог!
- Я не понимаю в этой истории одною: как же Ульяна могла так
сблизиться с Архипом - из ваших слов видно, что она Евгения Николаевича
любила.
- Да еще как-с. Вот теперь третий год пошел, как она выбыла из дома.
Без слез ни разу не говорила о барине, Архип ей совсем опостылел; он,
впрочем, ушел в солдаты охотником, мы об нем не слыхали после. Все
ветреность-с и баловство. По нашему простому рассуждению, извольте видеть,
Ульяна и не подумала, ей и в голову не приходило, что она барину в самом
деле что-нибудь значит. Ведь все же он был барии, не могла же она его не
бояться, быть его ровней, ее могла эдак вольной дух иметь с ним, как с
Архипом, они же но характеру всегда серьезны бывали. Изволите сами знать,
молодость кипит, все бы смехи да дурачества. Ну, Архин мелким бесом,
бывало, рассыпается - и пляшет, и на торбане играет, и кроновским пивом
потчует, и мороженым угощает, - всякой под богом ходит, оно нехорошо
потачку давать, но так к слову, по человечеству рассудить, так оно и
понятно. В самый день нашего отъезда, утром из ресторации с Сучка, где мы
обыкновенно чай пивали, прибегает за мной половой, говорит: "Барыня нас
требует какая-то", что, думаю, за пропасть, однако пошел. Смотрю, Ульяна
сидит и опять заливается слезами. "Дяденька, говорит, уладьте, как хотите,
мне хоть бы взглянуть на Евгения Николаевича, и что у них за сердце за
жестокое, что гневаются так долго; меня, говорит, в театр в хористки взяли,
ему ведь я обязана, что петь обучил. Хоть бы поблагодарить, слово одно
сказать, камень точно на сердце. Да еще Василиса говорит, что и болезнь их
все через меня - жизнь мне не мила". Не хотелось мне долго барина
беспокоить, но вижу, она никакого интереса не имеет, а сильно кручинится,
думаю, что же, головы не снимет. Вхожу в кабинет, Евгений Николаевич, как
обыкновенно, сидят в задумчивости, вид ничего, добрый. Я, эдак, немного
позамямшись, говорю: "Да вот еще, Евгений Николаевич, я осмелюсь доложить,
так уж оченно меня просила"; вдруг у них глаза так сверкнули, лицо
переменилось. Я поскорее за чемодан. Она потом, бедняжка, в людской
спряталась, чтобы в окно взглянуть, когда мы поедем, тут я Филиппу
Даниловичу ее показывал...
- Я вам очень, очень благодарен, - сказал я Спи-ридону, - ну,
пойдемте-ка в наше Groce di Malta да выпьемте последнюю рюмку марсалы за
здоровье бедной Ульяны. Мне ее жаль, несмотря ни на что.
- Точно-с, не наше дело чужие грехи судить, и за ваше, сударь,
здоровье с тем вместе, - прибавил Спиридон...
С.-Елен, возле Ниццы. Зимой 1851
P1
Г41
Текст печатается по изданию:
А. И. Герцен. Сочинения в девяти томах, т. 1, 8. М., Гослитиздат,
1955 - 1958.
Александр Иванович Герцен
СКУКИ РАДИ
I
Я сел в вагон в самом скверном расположении духа, - ехать в путь,
когда не хочется, скучно; ехать на лечение - еще скучнее... но чувствовать
себя ко всему этому совершенно здоровым... этого и выразить нельзя...
Быть не в духе, скучать, капризничать можно, когда кто-нибудь этим
огорчается, занимается, когда кто-нибудь развлекает, а сидеть в вагоне и
знать, что никому дела нет до этого, что никто не обращает внимания, это
выше сил человеческих.
Я попробовал придраться к соседу за то, что у него дорожный мешок
велик, и нарочно сказал ему: "Ваш чемодан мне мешает". Дурак извинился и
переложил с кротостью мешок на другое место.
Поэты говорят, что вынести они могут многое, но что им надобно пропеть
свое горе... Пропеть кому-нибудь - петь без уха слушающего так же трудно,
как легко петь без голоса... Уха-то, уха пригодного у меня недоставало.
"Впрочем, - подумал я, - поэты для большего удобства поют чернилами, а я
буду капризничать карандашом..." Затем я вынул из кармана только что
купленный "Memorandum" и еще раз окинул взглядом соседей. Их было четверо -
четыре в четырех углах. Когда это они успели забиться, сейчас нас спустили
из salle d'attente [зала ожидания (фр.)]. Что за безобразные рожи| Надобво
правду сказать, род человеческий некрасив. Через две станции трое вышли, и,
едва я успел броситься в угол, вз-ошли трое других, еще хуже, - так и
видно, что череп им жмет мозг, как узкий сапог, что мысль их похожа на
китайские ножки, на которых ходить нельзя, - слаба, мала, тесна... А жиру
вволю. Средний класс во Франции очень потолстел за последние двадцать лет.
Впрочем, на каком же основании ждал я Аполлонов Бельведерских в
случайном наплыве, который зачерпывала железная дорога chemin faisant
[попутно (фр.)], почти не останавливаясь.
Красота вообще редкость; есть целые народы из меньших братии, у
которых никакой нет красоты, например, обезьяны с своими ирландскими
челюстями, молодыми морщинами и выдавшимися зубами, лягушки с глазами
навыкате и ртом до ушей... Да и часто ли встречается красивая лошадь,
собака? Одна природа постоянно красива, потому что мы на нее смотрим
издали, с благородной дистанции; к тому же она нам посторонняя, и мы с ней
не ведем никаких счетов, не имеем никаких личностей, смотрим на нее как
чужие и просто не видим тех безобразий, которые нам бросаются в глаза в
человеческих лицах и даже в звериных, имеющих с нашими родственное
сходство. А присмотришься к лицам и, при всем их безобразии, не
отвернешься. Лицо - послужной список, в котором все отмечено, паспорт, на
котором визы остаются. И как это все умещается между темем и подбородком,
все, с малейшими подробностями, иескромностями и обличениями, все вываяно
бедными средствами мышц, жира, оболочек и костей! Недаром мне Фан-Муйден
говорил: "Чем больше я рисую, тем больше меня занимают лица, одни лица,
головы, физиономии; что за неисчерпаемое богатство оттенков выражений" - "и
невольных исповедей", - прибавил я.
Решительно, я слишком строго осудил тесные лбы, теснящие черепа,
толстые носы, глупые глаза, ненужные усы, - все оттого, что был не в духе.
Очень много уже бед было со мной еще до вагона. Перед самым отъездом
оторвалась пряжка у чемодана. Господи, как смешно, беспомощно стоит наш
брат перед такой бедой... Если б нас между Расином и Шиллером немного учили
шилу да игле, взял бы да починил, а тут комическое отчаяние и мрачные
рассуждения. Только что я успокоился на том, что без пряжки можно
обойтиться, стоит запереть чемодан, - ключ пропал! Сейчас был здесь, вот на
этом столе, как теперь вижу; перерываю, перебрасываю все - ключа нет, и я,
утомившись, сел на стул, самоотверженно скрестив руки на груди. Рази, мол,
судьба, если еще есть стрела.
Какое счастье было в старые годы, когда при ремне, при ключе состоял
камердинер, и на нем можно было взыскать, аачем перегорел ремень и зачем
сам потерял ключ. Ничего не может быть вреднее для здоровья, как именно то,
что нельзя выместить на комнибудь беду, - поди тут и берегись.
Лонже, знаменитый физиолог, Лонже de l'lnstitut, его авторитета не
отведет никто, раз подымался со мной в Монпелье, по улице, идущей вверх от
Медицинской школы.
- Куда вы торопитесь? - сказал он мне, останавливаясь. - Не у всех
такие легкие, как у вас, я вот не могу перевести духа. Погодите минуту, я
вам расскажу, отчего я задыхаюсь: это очень любопытно. Вы, верно, знаете
старого дурака (здесь он назвал одного академика, которого имя так громко,
что я не хочу обозначить его даже предательскими заглавными буквами), il
est tout ramolli [он совершенно выжил на ума (фр.)] а все презлая бестия;
меня он терпеть не мог и врал на меня всякую чушь; я долго спускал ему, но
наконец решился ему дать урок. "Как, - говорю я ему, - вы, негодный
старикашка... - и взял его за плечо (при этом он сделал на мне повторение
манипуляции, - я хоть и не ramlli, но чуть не вскрикнул), - говорили то-то
и то-то, да в заседании института, знаете ли, что таких негодяев,
клеветников, как вы..." А старик, перетрусивши, растерялся, начал
извиняться, уверял, что он не то говорил, что он вперед не будет. Я бросил
его и выбежал вне себя на улицу; ветер был скверный, я пришел домой, и на
другой день, monsieur, у меня сделалась pleuresie [плеврит (фр.)],
monsieur, и вот отчего я задыхаюсь. Не будь этот урод такой подлый, я бы
ему дал пинка, два пипка, и этим вся первая буря разрешилась бы покойно и
естественно, и у меня не было бы плерези, и я не задыхался бы! Экой изверг!
А ключей все пет; что же, я буду делать без них? "Sonnez pour Thomme
de charge trois fois" ["Коридорному звоните три раза" (фр.)], встав, тихо и
торжественно подошел я к звонку, жму три раза пуговку, входит горничная:
"Нет ли, madame, веревки, перевязать чемодан?" - "De la ficelle autant que
monsieur voudra" ["Коридорному звоните три раза" (фр.)]. Она приносит
веревку, я шарю в кармане, чтобы сыскать франк, и нахожу ключ. Фу, как
глупо! Я с ненавистью посмотрел на его бородку, на его дырочку, даже
швырнул его на пол, потом поднял и бросился в омнибус. Мелкий дождь,
начавшийся с утра, продолжался.
В омнибусе, очень сальном и пропитанном особым, но скверным запахом,
который распускался в весь букет в сырую погоду, были отмежеваны местечки
для тощих и почти беспозвоночных французов. Втесниз-шись кое-как я открывая
окно, я сказал молодому человеку, сидевшему против меня:
- Как это странно, что в Париже такие же скверные и неудобные
омнибусы, как были лет двадцать то-му назад; в Лондоне, в Швейцарии, везде
омнибусы гораздо лучше. - ; :
Молодой, человек сконфузился, даже покраснел. , г - Да, - сказал он, -
конечно, этот омнибус не из лучших, но есть прекрасные другой компании;
впрог чем, обратите внимание на лошадей: какие лошади!
Лошади были посредственные, но патриотизм велик. Что вы сделаете с
страной, которая так упорно, так ревниво, так глупо, так упрямо верит, что
она - краса веей планеты, что Париж - "образцовый хуторок" человечества и
фонарь, зажженный на планете, по свету которого она гордо несется по евоей
орбите? Дело вовсе не в том, чтобы быть хорошим или счастливым, а в, том,
чтобы веровать в свое превосходство и счастье..
II
Между тем мои соседи - не в омнибусе, а в вагоне - поразговорились...
- Ну, что же скажете?
- Я боюсь одного, что Прим - un ambitieux [честолюбец (фр.)] и
эгоист.
- Это может быть. В генералах нет никогда проку... Заметьте, у нас
все генералы были реакционеры: Ла-морисьер, Шангарнье, один Шаррае остался
верным демократии, но зато он был полковник, а не генерал.
- Все же он будет вынужден провозгласить республику, а это
что-нибудь...
- Никогда не провозгласит, - заметил третий угол несколько хриплым
голосом. Голос этот издавал седой, подстриженный под гребенку господин лет
пятидесяти, с лицом Пелисье.
- Да на какой им черт республика? - одно слово, названье! Испании
надобно либеральную власть, порядок и свободу, а не республику. Я знаю
Испанию.
- А вы бывали там?
- Да, то есть не tov чтобы в самой Испании, но бывал в Байоне. Я
работаю в Маконах и по этой части бывал в Байоне.
- А я так думаю, что если только Англия, стоящая на дороге всякого
прогресса, не воспрепятствует, то испанцы провозгласят республику.
- Вы ошибаетесь самым глубочайшим образом. Испанец слишком горд,
чтобы быть без короля. Гранд какой-нибудь, весь покрытый звездами, как они
представляют себя на фотографических карточках, перешедши спальней
Эскуриала, - никогда не согласится быть простым гражданином.
- Да ведь рано или поздно, - заметил несколько подавленный глубокими
политическими знаниями говорящего молодой человек, - Европа будет же
республикой.
- Европа?.. Никогда, - ваметил решительно Пелисье, работавший в
Маконах, и даже провел рукой, как будто срезывая всякую возможность.
- Что же вы гсворите, - а Швейцария?
- Тут-то я вас и ждал. Помилуйте, будто это республика? Я сам бывал в
Женеве насчет божоле [сорт вина], - черт знает что такое. Вся Швейцария -
клочок земли, да и то еще негодный, покрытый горами да скалами, и этот
клочок разделен на двадцать, что ли, клочочков, из которых каждый,
милостивый государь, считает себя, туда же, самодержавным, свободным
государством, имеет свой суд, свою расправу - и настоящее правительство
не мешайся... Ведь это смешно. Ни силы, ни приличия, ни войска;
правительство не пользуется никаким уважением. Знаете ли, кто президент
Швейцарского союза?.. Наверное, нет. Да и я не знаю, - вот вам и
рас-публика Я люблю, чтобы правительство было правительством, главное -
чтобы оно действовало, Faction e'est tout [деятельность - это все (фр.)].
Где же действовать, когда каждый кантон кричит о себе, тянет на свою
сторону? Силы нет, воли нет. Я сам люблю свободу, но надобно признаться:
республика не идет как-то к современным нравам, к развитию промышленности и
просвещенья.
- Позвольте! А Северные Штаты?
- Я их ненавижу, я... я их терпеть не могу. Для меня люди,
занимающиеся одними денеятьши выгодами, одной наживой, - не люди.
Разумеется, этим торгашам не нужно правительство: им достаточно конторы,
фактории. У них нет души, сердце не бьется, нет этого elan [порыва (фр.)],
как у нас. Ну, что же, заступились они за Польшу?
Молодой человек, подавленный Пелисье, замолчал и взял газету; я сделал
то же.
Папа зовет протестантов и католиков на вселенский собор и совет, чтобы
положить предел и преграду избаловавшемуся уму человеческому, конгресс мира
в Берне кладет прочное основание... война готовится со всех сторон... Все
мой Пелисье, работающий в Ма-конах...
"Ц у г. В высшее народное училище вызывается учитель чистой
математики. Желающий обязан -представить, сверх удостоверения своих знаний,
свидетельство в католическом вероисповедании". Вот это хорошо.
"Франция. Две женщины - мать и дочь, обвиняемые содержательницей
пансиона, у которой они жили на харчах, в том, что они, вопреки условию,
взяли с собой на работу съестные припасы (те, которые они имели право
съесть), были, несмотря на честное поведение и крайнюю бедность, осуждены
на три месяца тюремного заключения"... И это Аедурно... но скучно,
однообразно. Великий Пелисье! действительно, республика не идет к
современным нравам. II faut de Faction! [Нужна деятельность! (фр.)]
III
- Все по глупости-с, - оправдывается русский человек, когда ему
решительно оправдаться нельзя.
- Ты, стало быть, дурак! - говорит ему на это власть имущий.
- Не всем быть умным, надобно кому-нибудь быть "дураком", - отвечает
он, если имущий власть без боя.
Хотя, собственно, настоятельной крайности в дураках нет, но, пожалуй,
можно согласиться с этим извинением. Только отчего же, в свою очередь, нет
такой ясно сознанной потребности в умных? Мудрено ли после этого, что миром
владеют "нищие духом", там - как большинство, тут - как один за всех.
В сущности, все делается по глупости, только никто не признается в
этом, кроме русского человека, к все ищут всегда и во всем умных причин и
объяснений и потому идут всякий раз направо, когда следует идти налево, - и
запутываются дальше и дальше в безвыходных соображениях и затемняющих
объяснениях.
Люди выбиваются из сил, отыскивая тайные пружины, спрятанные причины,
глубокие замыслы, сокровенные связи, злостные цели, коварные планы,
обдуманные ковы, - всего этого вовсе нет а Придумано после. Мир идет
гораздо наивнее и проще, чем кажется сквозь призму критики и рефлекций.
Девять десятых всех злодейств делаются по глупости и наказываются по
двойной, и это - не особенность злодейств, а вообще всех поступков,
особенно крупных. В самых решительных событиях жизни ум не участвует или
участвует, помогая глупости. Не по уму же люди, например, играют в карты, в
карты по уму играют одни шулеры, - оттого-то они и выигрывают всегда, пока
их кто-нибудь не поколотит по глупости. Не умом же собирал Споржен и легион
других торговых богословов в Лондоне тысячи занятых англичан на слушание
неимовернейшего вздора, проповедываемого ими.
"Вы, - кричал Споржен в Crystal Palase, - вы, ищущие Со вниманием и-ва
дорогую цену ягненка для питания вашего тела и часто обманутые корыстным
торговцем, мы вам предлагаем агнца, вечно свежего, в питание души вашей, и
предлагаем даром" (он забыл дену ва вход)...
Где же тут искра ума?
Где искра ума в гомеопатии?
Где искра ума в юмопатии и всех заклинателях, вызывателях?
Отчего весь мир видит ясно, просто, что война - величайшая глупость, и
идет резаться?..
Мудрено попять, и мудрено-то именно потому, что глупо!
Свет стоит между не дошедшими до ума и перешедшими его, между глупыми
и сумасшедшими, и стоит довольно давно и прочно, если же и не устоит, так
не ум же будет в этом участвовать, а бессмысленные физические силы.
Действуют страсти, страхи, предрассудки, привычки, неведение,
фанатизм, увлечение, а ум является на другой день, как квартальный после
события; производит следствие, делает опись и в этом еще останавливается на
полдороге: ограниченный там - вперед идущими обязательными статьями закона,
тут - опасностью далеко уйти по неизвестной дороге, всего больше ленью,
происходящей, может быть, от инстинктивпого со-зпания, что делу не
поможешь, что вся работа все же сводится на патологическую анатомию, а не
на лечение!
От этой лени и небрежности мы всю жизнь бродим в каком-то приятном
полумраке и умираем в сумрачном мерцании. Все мы ужасно похожи на докторов,
довольствующихся знани
...Поділитися у соцмережах
