Жанр: Классика
Кто виноват?: роман. повести. рассказы
...йший, увидим, - отвечал Иван Афанасьевич с усмешкою
и на этот раз решился почему-то великолепнее обыкновенного отпраздновать
свои именины.
Хозяйство Ивана Афанасьевича не было монтировано. Он жил лет
пятнадцать безвыездно в NN, по можно было думать, что он только вчера
приехал в город и не успел ничего завести. Это было не столько от скупости,
сколько от совершенного неведения вещей, потребных для человека, живущего в
гражданском обществе. Приготовляясь дать бал, он осмотрел свое хозяйство;
оказалось, что у него было шесть чайных чашек, из них две превратились в
стаканчики, потеряв единственные ручки свои; при них всех состояли три
блюдечка;, был у него самовар, несколько тарелок, колеблющихся на столе,
потому что кухарка накупила их из браку, два стаканчика на ножках, которые
Ме-дузин скромно называл "своими водочными рюмками", три чубука, заткнутых
какой-то грязью, вероятно, чтоб ое было сквозного ветра внутри их. Вот и
все. А он назвал всех школьных учителей; долго думал он, как быть, и
наконец позвал кухарку свою Пелагею (заметьте, что он ее никогда не называл
Палагеей, а, как следует, Пелагеей; равно слова "четверток" и "пяток" он не
заменял изнеженными "четверг" и "пятница").
Пелагея была супруга одного храброго воина, ушедшего через неделю
после свадьбы в милицию и с тех пор не сыскавшего времени ни воротиться, ни
написать весть о смерти своей, чем самым он оставил Пелагею в весьма
неприятном положении вдовы, состоящей в подозрении, что ее муж жив. Я имею
тысячу причин думать, что толстая, высокая, повязанная платком и украшенная
бородавками и очень темными бровями Пелагея имела в заведывании своем не
только кухню, но и сердце Медузина, но я вам их не скажу, потому что тайны
частной жизни для меня священны. Она явилась. Он объяснил ей свое
затруднительное положение.
- Эк ведь лукавый-то вас, - отвечала Пелагея, - а туда же, ученые!
Как, прости господи, мальчишка точно неразумный, эдакую ораву назвать, а
другой раз десяти копеек на портомойное не выпросишь! Что теперь станем
делать? Перед людьми-то страм: точно погорелое место.
- Пелагея! - возразил громким голосом Медузин. - Не употребляй во зло
терпение моё; именины править с друзьями хочу, хочу и сделаю; возражений
бабьих пе терплю.
Влияние Цицерона было бы заметно каждому, но Пелагея, взволнованная
вестью о празднике, не думали о Цицероне.
- Конечно, мы и замолчим; дело ваше, хоть в окне бросайте деньги,
коли блесир [Искаженное фр. plafsir - удовольствие] доставляет. Дайте
пятьдесят рублей, всего искуплю, кроме напитков.
Пелагея очень хорошо знала, что Медузину не по нравятся ее ответ, а
потому, сказавши это, она с глубоким чувством собственного достоинства
подперла одну руку другой, а первой рукой щеку и спокойно ожидала действия
своих слов.
- Пятьдесят рублей на эту дрянь! Да ты - того, хватила, что ли, через
край? Пятьдесят рублей бей напитков! Вздор какой! Баба глупая! Никакого
совете не умеет дать! Так ступай же к отцу Иоаггшкию пригласить его ко мне
двадцать четвертого числа и попроси у него посуды на вечер.
- Куда хорошо по дворам шляться за посудою!
- Пелагея! Знакомый тебе это человек? - спросил Медузип, указывая на
сучковатую трость в углу.
Пелагея, увидевшись с знакомым, пошла в кухню надеть капот, шелковый
платок и потом с ворчанием отправилась к отцу Иоанникию; а Медузип сел за
письменный стол и просидел с час в глубокой задумчивости; потом вдруг
"обошелся посредством" руки: схватил бумагу и написал, - вы думаете,
комментарий к "Знойно" или к Евтропиевой краткой истории, - и ошибаетесь.
Вот он что написал:
1. Российская грамматика и логика.... много употребл.
2. История и география ...... употребляет довольно
3. Чистая математика ........ плох
4. Французский язык ........ виноградн. много
5. Немецкий язык ......... пива очень много
6. Рисование и чистописание .... одну настойку
7. Греческий язык [У меня было написано "Отец законоучитель"...
ценсура заменила его греческим учителем! (Примеч. А. П. Герцена.)] .....
все употребляет
После этих антропологических отметок Иван Афанасьевич написал
соответственную им программу:
Ведро саатуринского ........ 16 руб.
1/2 ведра настойки .......... 8 "
1/2 ведра пива ........... 4 "
2 бутылки меду ...... - 50 коп,
Судацкого 10 бутылок ..... 10 "
3 бутылки ямайского ..... 4 "
Сладкой водки штоф ........ 2 " 50 коп.
Итого: 45 руб.
Медузин был доволен сметой: не то чтоб очень дорого, а выпить
довольно; сверх того, он ассигновал значительные деньги на покупку визиги
для пирогов, ветчины, паюсной икры, лимонов, селедок, курительного табаку и
мятных пряников, - последнее уже не но необходимости, а из роскоши.
Гости собрались в седьмом часу. В девять с Кафер-наумского шел уже
проливной дождь; в десять учитель географии, разговаривая с учителем
французского языка о кончине его супруги, помер со смеху и не мог никак
ионять, что, собственно, сметного было в кончине этой почтенной женщины, -
но всего замечательнее то, что и француз, неутешный вдовец, глядя на него,
расхохотался, несмотря на то что он употреблял одно виноградное. Медузин
показывал сам пример гостям: он пил беспрестанно и все, что ни подавала
Пе-лагея, - пунш и пиво, водку в сантуринское, даже успел хватить стакан
меду, которого было только две бутылки; ободренные таким примером гости не
отставали от хозяина; один Крутшферский, приглашенный хозяином для почета,
потому что он принадлежал к высшему ученому сословию в городе, - один
Круциферский не брал участия в общем шуме и гаме: он сидел в углу и курил
трубку. Зоркий взгляд хозяина добрался наконец до него.
- Дмитрий Яковлевич, вы-то что же пуншику-то с лимончиком?.. Ну, что,
право, сидите голову повеся, сами не пьете, другим мешаете.
- Вы знаете, Иван Афанасьевич, что я никогда по пыо.
- И знать, любезнейший мой, не хочу такого вздору, пьешь не пьешь, а
с друзьями выпить надобно; дружеская беседа, да... Пелагея, подай стакан
пуншу да гораздо покрепче.
Последнее замечание, вероятно, хозяин основал на том, что Круциферский
и послабже не хотел.
Принесла Пелагея стакан кизлярки, в которой лежал, должно быть, мертво
пьяный кусок лимону и в которой бесследно пропали несколько чайных ложек
кипятку. Круциферский взял стакан, чтоб отделаться от хозяина, в надежде,
что найдет случай три четверти выплеснуть за растворенное окно. Это было не
так легко, потому что Медузин, посадивши кого-то за себя поиграть в бостон,
подсел к Круциферскому.
- Вот, Дмитрий Яковлевич, я тебе искренно скажу, ты меня обязал,
истинно дружески обязал, а то как в твои лета, сидишь дома назаперти;
конечно, у тебя есть там хозяюшка молодая, ну, да ведь надобно же и в
свет-то иной заглянуть. Ну, дай же, Дмитрий Яковлевич, я тебя за это
поцелую, - и, не дожидаясь разрешения и несмотря на то что от него пахло
точно из растворенной двери питейного дома, вылитографировал довольно
отчетливо толстые губы свои на щеке Круци-ферского. А вслед за тем, не
говоря худого слова, обнял Дмитрия Яковлевича и Кафернаумский, с которого
пот лился ручьями. Желая просушить лицо, без явной обиды собрату по
просвещению юношества, Круциферский отошел в угол и вынул платок. Спиною к
нему стоял неутешный вдовец и учитель французского языка с Густавом
Ивановичем, учителем немецкого языка, который в сию минуту был налит пивом
до конца ногтей и курил трубку с перышком. Ни тот, ни другой не заметили
Круциферского и продолжали вполголоса разговор. Само собою разумеется, что
Круциферскому вовсе не хотелось подслушать, что они говорят, но фамилия
Бельтова, произнесенная довольно громко, рядом с его собственной, заставила
его вздрогнуть и инстинктивно прислушаться.
- Это старый штук, - говорил француз, посгладив-ши как-то все русские
буквы, - и если Адан не носил рок, то это оттого, что он бил одна мушипа в
Эден.
- Та, - отвечал Густав Иванович, - та! Этот Пельгтоф, это точна
Тон-Шуан, - и через минуту громко расхохотался; минуту эту, по цемецкому
обычаю, он провел в глубокомысленном обсуживапии, что сказал французский
учитель об Адаме; добравшись наконец но смысла, Густав Иванович громко
расхохотался и, вынимая из чубука перышко, совершенно разгрызенное его
германскими зубами, присовокупил с большим довольством: "Ich habe die
Pointe, sehr gut!" [Я понял, в чем соль, очень хорошо! (нем.)]
Но наибольшее действие этот рассказ сделал не на Густава Ивановича, а
на человека, который почти не слыхал его, то есть на Круциферского. Что это
значит - эти две фамилии, рядом поставленные? Да как же это, неужели
страшная тайна, которую он едва подозревал, в которой он себе не смел
признаться, сделалась площадною сплетней? Да точно ли они говорили это?
Конечно, говорили, - и вот они стоят еще на том же. месте, и Густав
Иванович продолжает хохотать,., Круциферскому показалось, что у него, в
груди что-то оборвалось и что грудь наполняется горячей кровью, и все она
подступает выше и выше, и скоро хлынет ртом... Голова у него кружилась,
перед глазами прыгали огоньки, он боялся встретиться с кем-нибудь взглядом,
он боялся упасть на пол - и прислонился к степе... Вдруг чья-то тяжелая
рука схватила его за рукав; он весь содрогнулся; что еще будет? - думал он.
- Нет, любезный Дмитрий Яковлевич, честные люди так не поступают, -
говорил Иван Афанасьевич, держа одной рукой Круциферского за рукав, а
другою стакан пуншу, - нет, дружище, припрятался к сторонке, да и думаешь,
что прав. У меня такой закон: бери не бери, твоя воля, а взял, так пей.
Круциферский, долго всматриваясь и вслушиваясь, -вроде того, как
Густав Иванович изучал замечание французского учителя, - наконец.смутио
понял, в чем дело, взял стакан, выпил его разом и расхохотался.
- Вот люблю, можно чести приписать! Каков? А говорит - не пью, экой
хитрец! Ну, Дмитрий Яковлевич, Митя, выпей еще стаканчик,.. Пелагея, -
присовокупил Медузин, вытаскивая из стакана Круциферского собственным
(обходительным) пальцем своим кусок лимона, - еще пуншу да покрепче...
Выпьешь?
- Давайте.
- Браво, браво!..
И Медузии только потому не поцеловал Круциферского, что рот его был аз
пят лимоном, который он съел о кожей и с косточками, прибавляя в виде
объяснительной комментарии: "Кисленькое-то славно, когда фундамент
выведен".
Пунш принесли, Круниферский выпил его, как стакан воды. Никто не
заметил, что он был бледен, как воск, и что посинелые губы у него дрожали,
может, потому, что гостям казалось, что весь земной шар дрожит.
Между тем как дело шло на пульку, неутомимая Пелагея принесла на
маленький столик поднос с графином и стаканчиками на ножках, потом тарелку
с селедками, пересыпанными луком. Селедки хотя и были нарублены поперек,
но, впрочем, не лишены ни позвоночного столба, ни ребер, что им придавало
особенную, очень приятную остроту. Игра кончилась мелким проигрышем и
крупным ругательством между людьми, жившими вместе целый бостон. Медузин
был в выигрыше, а следовательно, в самом лучшем расположении духа.
- Полйоте, полпОте! - кричал он. - Пойдемте--ка лучше да с божьим
благословением хватимте кантафресного.
Иван Афанасьевич постоянно называл настойку кантафресньш почему - не
знаю, но полагаю, по достаточным и верным латинским источникам.
Госта отправились к столу.
- Дмитрий Яковлевич! Уж, верно, ты пе откажешься и от кантафресного?
- Давайте и кантафресиого, - отвечал Круцифер-ский и опрокинул в
горло огромную рюмку пенника, испорченного разными травами, отвратительными
на вкус и полезными, как думают легковерные люди, для желудка.
Восторг гостей был неописанный; но Пелагея принесла баснословной
величины пирог с визигой... Я, впрочем, полагаю, что мы довольно
ознакомились с характером валтасаровского празднества, которым Медузин
праздновал свое тезоименитство; тем более не считаю нужным описывать
продолжение его, что могу уверить читателей в том, что праздник продолжался
совершенно в том же направлений и на тех же основаниях.
На другой день Круциферсшш имел длинный разговор с Любовью
Александровной; она поднялась в его глазах опять так высоко, так
недосягаемо высоко; он был способен понять и оценить ее... но что-то
отлетело между ними, и страшная мысль: "об этом говорят" - уничтожала его.
Он, впрочем, насчет этого не сказал ей ни слова; ему было тяжело с ней
говорить, и он торопился в гимназию; пришедши туда прежде окончания другой
лекции, он стоял у окна в рекреационной кале. Давно ли он так спокойно
смотрел из этого окна, давно ли, на верху человеческого счастия, он так
торопился бежать домой? И вдруг все переменилось! он хотел бы бежать из
дому... и между тем он был подавлен ее величием и силой, он понял, что она
страдает не меньше его, но что она скрывает эти страдания из любви к нему.,
"Из любви ко мне! Но разве она любит меня, разве можно любить бревно,
лежащее на дороге к счастью?.. Зачем я не умел скрыть, что все знакн если б
я был осторожнее, она не столько бы страдала, а я все сделал бы, чтоб она
была счастлива; но что же делать; бежать, бежать - куда?.."
Его остановил Анемподист Кафернаумский. Он, видимо, еще не оправился
от вчерашнего раута; глаза у него были красны и окружены каким-то пухлым
кругом, как бывает луна зимою в морозные дни, на щеках и носу проступали
сизые пятна.
- Что, почтеннейший, - сказал Кафернаумский, отирая пот с лица, -
трещит?
Круциферский промолчал.
- Я сам едва жив.
Видала ль ты обломки корабля? 7
Видала, но почто? Се жизнь теперь моя...
Каков-с Медузин-то? Старый пес, расходился как! Да вы, Дмитрий
Яковлевич, поправлялись? То есть, клин клином-то...
- Как, поправлялся ли?
- А вот я вам покажу как; и видно, что еще новичок! Пойдемте-ка ко
мне. Я ведь тут возле живу,
Ради рома и арака 11
Посети домишко мой.
Круциферский отправился к Кафернаумскому. Зачем? Этого он сам не знал.
Кафернаумский вместо, рома и арака предложил рюмку пеннику и огурцы,
Круциферский выпил и к удивлению увидел, что в самом деле, у него на душе
стало легче; такое открытие, разумеется, не могло быть более кстати, как в
то время, когда безвыходное горе разъедало его.
Часов в десять с небольшим Семей Иванович Крупов явился в небольшую
залу "Города Кересберг" и принялся прохаживаться взад и вперед, с лицом
озабоченным и сердитым. Минут через пять дверь из комнаты Бельтова
отворилась, и вышел Григорий, со щеткой в руке и с пальто на руке.
- Что, небось еще спит?
- Сейчас проснулись, - отвечал Григорий.
- Скажи ему, что я пришел и имею до пего дело.
- Семен Иванович! - закричал Бельтов. - Семеп Иванович! Милости
просим, - и показался в дверях.
- Имеете вы, - спросил он, - полчаса времени для меня?
- Хоть целый день! - отвечал Бельтов.
- Да не помешал ли я вам? Вы, кажется, по утрам занимаетесь
политической экономией, что ли?
Старик нисколько не скрыл иронический тон вопроса.
- Вы, кажется, сегодня и рано встали с постели, ( да только левой
ногой, - заметил Бельтов, до высочайшей степени кротко принимавший
замечания старого ворчуна.
- Стало, я встал с той ноги, с которой хотел.
- Итак, - сказал Бельтов, указывая на дверь. Крупов молча вошел в
нее.
- Владимир Петрович! - начал Крупов, и сколько он ни хотел казаться
холодным и спокойным, не мог, - я пришел с вами поговорить не сбрызгу, а
очень подумавши о том, что делаю. Больно мне вам сказать горькие истины, да
ведь не легко и мне было, когда я их узнал. Я на старости лет остался в
дураках; так ошибся в человеке, что мальчику в шестнадцать лет надобно было
бы краснеть.
Бельтов смотрел на старика с удивлением.
- Коли я уж начал говорить, так буду, как маке-: Донский солдат, вещи
называть своим именем, а там что будет, не мое дело; я стар, однако трусом
меня никто не назовет, да и я, из трусости, не назову неблагородного
поступка - благородным.
- Послушайте, Семен Иванович! Я уверен, что вы не трус, да еще более
уверен в том, что и меня вы не считаете за труса, но мне бы очень было
неприятно стать в необходимость доказывать это вам, которого я искренно
уважаю; я вижу, вы раздражены, а потому, что бы ни было, сделаемте условие
не употреблять грубых выражений; они имеют странное свойство надо мной: они
меня заставляют забыть все хорошее в том, кто унижается до ругательств.
Бранью вы ничего не объясните, а потому к делу, и извините за aviso
[предупреждение (ит.)].
- Хорошо-с; я буду, милостивый государь, вежлив, чрезвычайно вежлив.
Позвольте мне иметь смелость, Владимир Петрович, вас спросить - знаете вы
или нет, что вы разрушили счастье семьи, на которую я четыре года ходил
радоваться, которая мне заменяла мою собственную семью; вы отравили ее, вы
сделали разом четырех несчастных. Из сожаления к вашему одиночеству я ввел
вас в эту семью; вас приняли, как родного, вас отогрели там, а вы чем
отблагодарили? Извольте знать, муж не нынче-завтра повесится или утопится,
не знаю, в воде или вине; рна будет в чахотке, за это я вам отвечаю;
ребенок останется сиротою на чужих руках, и, в довершение, весь город
трубит о вашей победе. Позвольте же и мне вас поздравить!
Благородный старик дрожал от гнева, говоря последние слова.
- А может, вам это ничего, с высшей точки зрения, - прибавил он,
погодя немного.
Бельтов встал с дивана и быстро ходил по комнате; потом он вдруг
остановился перед стариком.
- Позвольте мне вас теперь спросить: кто вам дал право так дерзко и
так грубо дотрогиваться до святейшей тайны моей жизни? Почему вы знаете,
что я не вдвое несчастнее других? Но я забываю ваш тон; извольте, я буду
говорить. Что вам от меня надобно знать? Люблю ли я эту женщину? Я люблю
ее! Да, да! Тысячу раз повторяю вам: я люблю всеми силами души моей эту
женщину! Я ее люблю, слышите?
- Так зачем же вы ее губите? Если б вы были человек с душою, вы
остановились бы на первой ступени, вы не дали бы заметить своей любви!
Зачем вы не оставили их дом? Зачем?
- Вы проще спросите: зачем я живу вообще? Действительно, не знаю!
Может, для того, чтоб сгубить эту семью, чтоб погубить лучшую женщину,
которую я встречал. Вам все это легко и спрашивать и осуждать. Видно, в вас
сердце-то смолоду билось тихо, а то бы осталось хоть что-нибудь в
воспоминании. Извольте, я буду отвечать на ваши вопросы. Да! Я чувствую
теперь потребность не оправдываться, - я не признаю над собою суда, кроме
меня самого, - а говорить; да сверх того, вам нечего больше мне сказать: я
понял вас; вы будете только пробовать те же вещи облекать в более и более
оскорбительную форму; это наконец раздражит нас обоих, а, право, мне не
хотелось бы поставить вас на барьер, между прочим, потому, что вы нужны,
необходимы для этой женщины.
- Говорите, говорите; я буду слушать.
- Я приехал сюда в одну из самых тяжелых эпох моей жизни. В последнее
время я расстался с заграничными друзьями; здесь не было ни одного
человека, близкого мне; я толкнулся к некоторым в Москве - ничего общего!
Это укрепило меня еще более в намерении ехать в NN. Вы знаете, что здесь
было и весело ли я жил. Вдруг я встречаю эту женщину... Вы ее любите,
уважаете, но вы ее совсем не знаете, так точно, как не знаете меня. Вы
дорого оценили ее семейное счастье, ее любовь к мужу, к ребенку - только;
не сердитесь - есть минуты, в которые говорят не одни сладкие истины... Не
думайте, чтобы внешняя близость или число лет распечатывали душу одного
другому, - нисколько! Очень часто людей, живших лет двадцать вместе, в гроб
кладут чужими, а иногда они и любят друг друга, да не знают, а братственное
сочувствие в : один миг раскрывает в десять раз больше. К тому же, по вашей
привычке морализировать, вы на нее смотрели докторально, сверху вниз, а я,
изумленный необычайной силой ее, я склонялся перед ней. Удивительное
существо! Iiai; это сделалось в ней, что те результаты, ва которые я
пожертвовал полжизнию, до которых добился трудами и мучениями и которые так
новы мне казались, что я ими дорожил, принимал их за нечто выработанное, -
были для нее простыми, само собою понятными истинами: они ей казались
обыкновении. Не знаю, я со многими людьми встречался, у каждого рано или
поздно дойдешь до его горизонта, дойдешь до рва, чрез который он пересадить
не может; в ней я не видел этого горизонта. Какие мгновения истинного
блаженства я испытал в эти вечера, когда мы долго беседовали!.. Я отдохнул
за весь холод, испытанный в моей жизни. Первый раз человек узнал, что такое
любовь, что такое счастье, и зачем он не остановился? Это наконец
становится смешно, столько благоразумия у меня нет. Да и потом это вовсе
было не нужно. Когда я отдал отчет, когда я сам понял - было поздно.
- Да скажите, наконец, какая же у вас цель? Ну, что же дальше?
- Я не думал об этом и ничего не могу сказать вам.
- Вот вам перед глазами зато и лежат плоды необдуманности.
- Вы думаете, что я равнодушно смотрю на эти плоды, что я ждал, чтоб
вы пришли мне рассказать? Прежде вас я понял, что мое счастье потускло, что
эпоха, полная поэзии и упоенья, прошла, что эту женщину затерзают... потому
что она удивительно высоко стоит. Дмитрий Яковлевич хороший человек, он ее
безумно любит, но у него любовь - мания; он себя погубит этой любовью, что
ж с этим делать?.. Хуже всего, что он и ее погубит.
- Как же, по-вашему, ему следовало бы хладнокровно смотреть на то,
что его жена любит другого?
- Я этого не говорю. Вероятно, ему следовало то делать, что он
сделал; каждая натура очень верна себе, особенно в критические минуты. А
знаете, чего ему не следовало делать? Сочетать свою жизнь с женщиной такой
силы, как она.
- По несчастью, это я ему говорил перед свадьбой, но согласитесь, что
теперь поздно об этом толковать и что до вашего приезда она была счастлива.
- Семен Иванович, это бы не осталось так навсегда. Такого рода
недоразумения рано или поздно всплывают; как это вы так непоследовательны?!
- Право, это дело мудреное! Ох, то-то недаром всегда говорил я, что
семейная жизнь - вещь преопасная, да проповедовал, как Иоанн в пустыне;
никто меня не слушал. Хоть бы вы из сострадания просто...
- Я, право, не знаю, чего вы от меня хотите? После ее болезни я стал
замечать ее грусть и его немое безвыходное отчаяние. Я почти перестал
ходить к ним, вы это знаете, а чего мне это стоило, знаю я; двадцать раз
принимался я писать к ней - и, боясь ухудшить ее состояние, не писал; я
бывал у них - и молчал; в чем же вы меня упрекаете, что вы хотите от меня,
надеюсь, что не простое желание бросить в меня несколько оскорбительных
выражений привело вас ко мне?
- Владимир Петрович, ну, докажите же, что вы сильный человек; я верю,
что вам это трудно, ну, все же принесите жертву, большую жертву... А мы,
может, спасем эту женщину; Владимир Петрович, уезжайте отсюда!..
И какая-то нежность в тоне заменила натянутую жесткость... голос у
старика дрожал. Он любил Бедь-това.
Бельтов открыл свой портфель, порылся в бумагах и подал ему начатое
письмо.
. - Прочтите, - сказал он.
Письмо было к матери; он извещал ее о своем твердом намерении опять
ехать за границу и притом очонь скоро.
- Вы видите, я еду. И вы думаете, что вы спасете ее этим, - спросил
он грустно, качая головой, - добрейший Семен Иванович?
- Да что же делать? - спросил Крупов с каким-то отчаянием.
- Не знаю, - отвечал Бельтов. - Семен Иванович, я напишу к ней письмо
и принесу его к вам, вы отдадите, честное слово?
- Отдам, - отвечал Крупов.
Бельтов проводил Семена Ивановича, печального и расстроенного, до
дверей.
Потом он воротился и своему столику и бросился на диван в каком-то
совершенном бессилии; видно было, что разговор с Круповым нанес ему
страшный удар; видно было, что он не мог еще овладеть им, сообразить,
осилить. Часа два лежал он с потухнувшей сига-: рой, потом взял лист
почтовой бумаги и начал писать.
Написавши, он сложил письмо, оделся, взял его с собою и пошел к
Крупову.
- Вот письмо, - сказал Бельтов. - Можете вы, Семен Иванович,
доставить мне случай с ней видеться при вас на две минуты или нет?
- Да зачем?
- Что вам до этого, хуже от этого не будет. Если в вас когда-нибудь
была малейшая привязанность ко мне, вы это сделаете.
- Когда вы едете?
- Завтра утром.
- Будьте в восемь часов в саду. Бельтов пожал ему руку.
- А я видел сегодня его в самом жалком положении.
- Перестаньте; ни слова, Семен Иванович, умоляю вас.
Бледная, исхудавшая, с заплаканными глазами, шла несчастная Любовь
Александровна под руку с Круповым; она была в лихорадке, выражение ее глаз
было страшно. Она знала, куда она шла, и знала зачем. Они пришли к заветной
лавочке и сели на нее; она плакала, в руках ее было письмо; Семен Иванович,
не находивший даже нравоучительных замечаний, обтирал слезу за слезою.
Подошел Бельтов; все светлое в лице его исчезло, в каждой черте видно
было нестерпимое страдание; он взял ее руку. Он был похо
...Закладка в соц.сетях
