Жанр: Классика
Кто виноват?: роман. повести. рассказы
...ет же Антон Антонович в
кафедральный собор, подумал он, на одной лошади, а где же Никешке-форейтору
справиться с парой буланых! И он, не заходя уж в собор, отправился к
председателю.
Председатель, вовсе не ожидая посещения, сидел в своем домашнем
костюме, состоявшем из какой-то длинной вязаной куртки, из широких панталон
и валяных сапогов на ногах. Он был не велик ростом, широкоплеч и с огромной
головой (ум любит простор); все черты лица его выражали какую-то важность,
что-то торжественное и исполненное сознания своей силы. Он обыкновенноговорил
протяжно, с ударением, так, как следует говорить мужу, вершающему
окончательно все вопросы; если какой-нибудь дерзновенный перебивал его, он
останавливался, ждал минуту-две и потом повторял снова с нажимом последнее
слово, продолжая фразу точно в том духе и характере, в каком начал.
Возражений он не мог терпеть, да и не приходилось никогда их слышать ни от
кого, кроме доктора Крупова; остальным в голову не приходило спорить с ним,
хотя многие и не соглашались; сам губернатор, чувствуя внутри себя все
превосходство умственных способностей председателя, отзывался о нем как о
человеке необыкновенно умном и говорил: "Помилуйте, ему не председателем
быть уголовной палаты, повыше бы мог подняться. Какие сведения! Да и потом
вы послушайте его рассуждения - это просто Массильон! Он много по службе
потерял, посвящая большую часть времени чтению и наукам". - Итак, этот-то
господин, много потерявший из любви к наукам, сидел в куртке перед своим
письменным столом; подписав разные протоколы и выставив в пустом месте
достодолжное число ударов за корчемство, за бродяжество и т. п., он досуха
обтер перо, положил его на стол, взял с иолочки книгу, переплетенную в
сафьян, раскрыл ее и начал читать. Мало-помалу у него по лицу
распространилось какое-то сладкое, невыразимое чувство довольства. Но
чтение продолжалось недолго; явился на сцену советник с Анной в петлице.
- А я-с как беспокоился на ваш счет, ей-богу! К губернатору
поздравить с праздником приехал, - вас, Антон Антонович, нет; вчера не
изволили на висте быть; в собор - ваших саней нет; думаю, - не ровён час,
ведь могли и занемочь; всякий может занемочь... от слова ничего не
сделается. Что с вами? Ей-богу, я так встревожился!
- Покорнейше вас благодарю; я, слава всевышнему, не жалуюсь на
здоровье; а вас прошу занять место, почтеннейший господин советник.
- Ах, Антон Антонович! Я, кажется, помешал вам: ВЫ изволили читать.
- Ничего, мой почтеннейший, ничего; у меня есть время для муз и есть
для добрых приятелей.
- Вот-с, Антон Антонович! Я полагаю, насчет новеньких книжечек можно
теперь вам поснабдиться...
- Не люблю новых, - прервал председатель дипломата-советчика, - не
люблю-с новых книг. Вот и теперь перечитывал "Душеньку" в сотый раз и,
истинно уверяю вас, с новым удивительным наслаждением. Какая легкость,
какое востроумие! - Да, Ипполит Федорович не завещал никому таланта.
Тут председатель прочел:
Злоумна ненависть, судя повсюду строго,
Очей имеет много
И видит сквозь покров закрытые дела. Вотще от сестр своих царевна их
скрывала. И день, и два, и три притворство продолжала, Как будто бы она
супруга въявь ждала. Сестры темнили вид, под чем он был неявен, Чего не
вымыслит коварная хула? Он был, по их речам, и страшен и злонравен.
- Вот-с, - перебил в свою очередь советник, - эти точно слово в
слово, как у нас теперь говорят об вояжере, посетившем наш город; охота,
право, пустосло-" вить.
Председатель посмотрел на него строго и, как будто ничего не видал и
не слыхал, продолжал:
Он был, по их речам, и страшен и злонравен. И, верно, Душенька с
чудовищем жила. Советы скромности в сей час она забыла, Сестры ли в том
виной, судьба ли то, иль рок,
Иль Душенькин то был порок,
Она, вздохнув, сестрам открыла, Что только тень одну в супружестве
любила, Открыла, как и где приходит тень на срок, И происшествия подробно
рассказала,
Но только лишь сказать не знала,
Каков и кто ее супруг,
Колдун, иль змей, иль бог, иль дух.
- Вот эти стихи не звук пустой, а стихи с душою и с сердцем. Я, мой
почтеннейший господин советник, по слабости ли моих способностей или по
недостатку светского образования, не понимаю новых книг, с Василия
Андреевича Жуковского начиная.
Советник, который отроду ничего не читал, кроме, резолюций губернского
правления, и то только своего отделения, - по прочим он считал себя
обязанным
высшей деликатностью подписывать, пе читая, - " заметил:
- Без сомнения; а вот я полагаю, что приезжие из столицы не так
думают.
- Что нам до них! - ответил председатель. - Знаю и очень знаю, все
повременные издания ныне хвалят Пушкина; читал я и его. Стихи гладенькие,
но мысли нет, чувства нет, а для меня, когда здесь нет (он ошибкою показал
на правую сторону груди), так одно пустословие.
- Я сам чрезвычайно люблю чтение, - прибавил советник, которому никак
не удавалось овладеть предметом разговора, - да времени совсем не имею:
утро провозишься с проклятыми бумагами, в делах правления истинно мало пищи
уму и сердцу, а вечером бос-то и чик, вистик.
- Кто хочет читать, - возразил, воздержно улыбаясь, председатель, -
тот не будет всякий вечер сидеть за картами.
- Конечно, так-с- вот, например, говорят об этом-с Бельтове, что он в
руки карт не берет, а все читает.
Председатель промолчал.
- Вы, верно, изволили слышать об его приезде?
- Слышал что-то подобное, - отвечал небрежно философ-судия.
- Говорят, страшной учености; вот-с будет вам под пару, нраво-с;
говорят, что даже по-итальянски умеет.
- Где нам, - возразил с чувством собственного достоинства
председатель, - где нам! Слыхали мы о господине Бельтове: и в чужих краях
был, и в министерствах служил; куда нам, провинциальным медведям! А
впрочем, посмотрим. Я лично по имею чести его знать, - он не посещал меня.
- Да он и у -его превосходительства не был-с, а ведь приехал, я
думаю, дней пять тому назад... Точно, сегодня в обед будет пять дней. Я с
Максимом Ивановичем обедал у полицеймейстера, и, как теперь- помню, за
пудином услышали мы колокольчик; Максим Иваныч, - знаете его слабость, - не
лытерцел: "Матушка, говорит, Вера Васильевна, простите", подбежал к окну и
вдруг закричал: "Карета шестерней, да какая карета!" Я к окну: точно,
карета шестерней, отличнейшая, - Иохима, должно быть, работы, ей-богу.
Полицмейстер сейчас унтера... "Бельтов-де из Петербурга".
- Мне, сказать откровенно, - начал председатель несколько
таинственно, - этот господин подозрителен: он или промотался, или в связях
с полицией, или сам под надзором полиции. Помилуйте, тащится девятьсот
верст на выборы, имея три тысячи душ!
- Конечно-с, сомнения нет. Признаюсь, дорого дал бы я, чтоб вы его
увидели: тогда бы тотчас узнали, в чем дело. Я вчера после обеда
прогуливался, - Семен Иванович для здоровья приказывает, - прошел так раза
два мимо гостиницы; вдруг выходит в сени молодой- человек, - я так и думал,
что это он, спросил полового, говорит: "Это - камердинер". Одет, как наш
брат, нельзя узнать, что человек... Ах, боже мой, да у вашего подъезда
остановилась карета!
- Что ж вас это удивляет? - возразил стоический председатель. - Меня
нередко посещают добрые знакомые.
- Да-с; но, может быть...
В эту минуту вошла в комнату толстая, румяная горничная, в глубоком
дезабилье, и сказала: "Приехал какой-то помещик в карете; я его не видала
прежде, принимать, что ли?"
- Подай мне халат. - сказал председатель, - и проси...
Что-то вроде улыбки показалось на лице его в то время, как он
облекался в свой шелковый халат цвета лягушечьей спинки. Советник встал со
стула и был в сильном волнении.
Человек лет тридцати, прилично и просто одетый, вошел, учтиво кланяясь
хозяину. Он был строен, худощав, и в лице его как-то странно соединялись
добродушный взгляд с насмешливыми губами, выражение порядочного человека С
выражением баловня, следы долгих и скорбных дум с следами страстей,
которые, кажется, не обуздывались. Председатель, не теряя чувства своей
доблести, приподнялся с кресел и показывал, стоя на одном месте, вид, будто
он идет навстречу.
- Я - здешний помещик Бельтов, приехал сюда на выборы и счел себя
обязанным познакомиться с вами.
- Чрезвычайно рад, - сказал председатель, - чрез-! вычайно рад и
прошу покорнейше, милостивый государь, занять место. :
Все сели.
- Недавно изволили приехать?
- Дней пять тому назад.
- Откуда?
- Из Петербурга.
- Ну, вам после столичного шума будет очень скучно в монотонной жизни
маленького нровинциального городка.
- Не знаю, по, право, не думаю; мне как-то в больших городах было
очень скучно.
Оставимте на несколько минут, или на несколько страниц, председателя и
советника, который, после получения Анны в петлицу, ни разу не был в таком
восторге, как теперь: он пожирал сердцем, умом, глазами и ушами приезжего;
он все высмотрел: и то, что у него жилет был не застегнут на последнюю
пуговицу, и то, что у него в нижней челюсти с правой стороны зуб был
выдернут, и проч. и проч. Оставимте их и займемтесь, как NN-цы,
исключительно странным гостем.
VI
Мы уже знаем, что отец Бельтова умер вскоре после его рождения и что
мать его была экзальте и обвинялась в дурном поведении Бельтова. По
несчастию, нельзя не согласиться, что она одна из главных причин всех
неудач в карьере своего сына. История этой женщины сама по себе очень
замечательна. Она родилась крестьянкой; лет пяти ее взяли во двор: у ее
барыни были две дочери и муж; муж заводил фабрики, делал агрономические
опыты и кончил тем, что заложил все имение в Воспитательный дом. Вероятно,
считая, что этим исполнил свое экономическое призвание в мире сем, он умер.
Расстройство дел ужаснуло вдову; она плакала, плакала, наконец утерла слезы
и с мужеством великого человека принялась за поправку имения. Только ум
женщины, только сердце нежной матери, желающей приданого дочерям, может
изобрести все средства, употребленные ею для достижения цели. От сушения
грибов и малины, от сбора талек и обвешиванья маслом до порубки в чужих
рощах и продажи парней в рекруты, не стесняясь очередью, - все было
употреблено в действие (это было очень давно, и что теперь редко
встречается, то было еще в обычае тогда), - И, надобно правду сказать,
помещица села Засекина Пользовалась всеобщей репутацией несравненной
Maтери.
Между разными бумагами покойного агронома она нашла вексель, данный
ему содержательницей какого-то пансиона в Москве, списалась с нею, но,
видя, что деньги мудрено выручить, она уговорила ее принять к себе
трех-четырех дворовых девочек, предполагая из них сделать гувернанток для
своих дочерей или для посторонних. Через несколько лет возвратились
доморощенные гувернантки к барыне с громким аттестатом, в котором было
написано, что они знают закон божий, арифметику, российскую пространную и
всеобщую краткую историю, французский язык и проч., в ознаменование чего
при акте их наградили золотообрезными экземплярами "Paul et Virginie"
["Поль и Виргиня" (фр.)]. Барыня велела очистить для них особую комнату и
ждала случая их пристроить. Тетка отца нашего Бельтова искала именно в это
время воспитательницу для своих дочерей й, узнав, что соседка ее имеет
гувернанток, ей принадлежащих, адресовалась к ней, - потолковали о цене,
поспорили, посердились, разошлись и, наконец, поладили. Барыня позволила
тетке выбрать любую, и выбор пал на будущую мать нашего героя. ?ода через
два-три приехал в свою деревню отец Владимира. Он был молод, развратен,
игрок, в отставке, охотник пить, ходить с ружьем, показывать ненужную удаль
и волочиться за всеми женщинами моложе тридцати лет и без значительных
недостатков в лице. Со всем этим нельзя сказать, чтоб он был решительно
пропащий человек: праздность, богатство, неразвитость и дурное общество
нанесли на него "семь фунтов грязи", как выражается один мой знакомый, но к
чести его должно сказать, что грязь не вовсе приросла к нему. Бельтов был
редко чем-нибудь занят и потому часто посещал свою тетку; имение его было в
пяти верстах от теткиной усадьбы. Софи (так звали гувернантку) приглянулась
ему: ей было лет двадцать, - высокая ростом, брюнетка, с темными глазами и
с пышной косой юности. Долго думать казалось Бельтову смешным; он, вопреки
Вобановой системе, не повел дальних апрошей, а как-то, оставшись с ней один
в комнате, обнял ее за талию, расцеловал и звал очень усердно пройтиться
вечером по саду. Она вырвалась из его рук, хотела было кричать, но чувство
стыда, но боязнь гласности остановили ее; без памяти бросилась она в свою
комнату и тут в первый раз вымерила всю длину, ширину и глубину своего
двусмысленного положения. Раздраженный отказом, Бельтов начал ее
преследовать своей любовью, дарил ей брильянтовый перстень, который она не
взяла, обещал брегетовские часы, которых у него не было, и не мог
надивиться, откуда идет неприступность красавицы; он и ревновать
принимался, но не мог найти к кому; наконец, раздосадованный Бельтов
прибегнул к угрозам, к брани, - и это не помогло; тогда ему пришла другая
мысль в голову: предложить тетке большие деньги за Софи, - он был уверен,
что алчность победит ее выставляемое целомудрие; но как человек, вечно
поступавший очертя голову, он намекнул о своем намерении бедной девушке;
разумеется, это ее испугало более всего прочего, она бросилась к ногам
своей барыни, обливаясь слезами, рассказала ей все и умоляла позволить
ехать в Петербург. Не знаю, как это случилось, но она барыню застала
врасплох; старуха, не зная Талейранова правила - "никогда не следовать
первому побуждению сердца, потому что оно всегда хорошо", - тронулась ее
судьбою и предложила ей отпускную за небольшой взнос двух тысяч рублей. "Я
сама, - сказала она ей, - заплатила за тебя эти деньги; а корм и платье, с
тех пор потраченные на тебя? Ну, а пока выплатишь деньги, присылай мне
какой-нибудь небольшой оброк, рублей сто двадцать, и я велю Платошке
написать паспорт; он ведь у меня дурак, испортит, пожалуй, лист, а нынче
куды дорога гербовая бумага". Софи согласилась на все, благодарила,
обливаясь слезами, барыню и несколько успокоилась. Через неделю Платошка
написал паспорт, заметил в нем, что у ней лицо обыкновенное, нос
обыкновенный, рост средний, рот умеренный и что особых примет не оказалось,
кроме по-французски говорит; а через месяц Софи упросила жену управляющего
соседним имением, ехавшую в Петербург положить в ломбард деньги и отдать в
гимназию сына, взять ее с собою; кибитку нагрузили грибами, вареньем,
медом, мочеными и сушеными ягодами, назначенными в подарки; жена
управляющего оставила только место для себя;
Софи поместилась на какой-то кадке, которая в продолжение девятисот
верст напоминала ей, что она сделана не из лебяжьего пуха. Гимназиста
усадили на козлах; он был долговязый малый, лет четырнадцати, куривший
нежинские корешки и более развитый, нежели казалось; он всю дорогу ухаживал
за Софи, и если б не помойного цвета прищуренные глаза его матери, то он,
может быть, перещеголял бы Бельтова. А рrороs [Кстати (фр.)], Бельтов
сделал опыт увезти Софи, когда она переезжала от тетки к управительше, и
вероятно бы увез, если б кучер не нарезался пьян и не сбился с дороги, С
досады и в первую минуту горького созна- , ния о кислоте винограда Бельтов
разболтал свой роман не совсем в том виде, как он был, компании игроков. Он
представил, что тетка его, ревнивая, как все старухи, насильно услала
Софью, влюбленную в него более, нежели по уши; впрочем, он отчасти был рад,
что она уехала и увезла с собой кой-какие знаки его внимания. Известно, что
из кочующих племен в Европе цыгане и игроки никогда не ведут оседлой жизни,
и потому нет ничего удивительного, что один из слушателей Бельтова через
несколько дней был уже в Петербурге. Он находился в самой тесной дружбе с
француженкой Жу-кур, содержательницей пансиона. Жукур, шнуровавшаяся
ежедневно до сорока лет и носившая платья с высоким воротом из стыдливости,
была неумолимо строга к нравственности ближнего; говоря о том о сем, она
рассказала своему другу, что у ней нанялось классной дамой престранное
существо, принадлежащее NN-ской госпоже и говорящее прекрасно
по-французски. Кочующий друг расхохотался. "Ба! старая знакомая! это
прекрасно! это превосходно - ха, ха, ха, ха, - помилуйте, да я ее тысячу
раз видал у Бельтова, куда она таскалась по ночам, когда у тетки в доме все
спали". Потом, ревнуя о репутации заведения, он предупредил мадам Жукур
насчет положения Софи. Жукур была вне себя от испуга, кричала: "Quelle
demoralisation dans се pays barbarei" [Какой разврат в этой варварской
стране! (фр.)], забыла от негодования все на свете, даже и то, что у
привилегированной повивальной бабки, на углу их улицы, воспитывались два
ребенка, разом родившиеся, из которых один был похож на Жукур, а другой -
на кочующего друга. Сгоряча она хотела послать за квартальным, потом ехать
к французскому консулу, но рассудила, что это вовсе не нужно, и
просто-напросто прогнала Софи из дому самым грубым образом, забыв второпях
отдать ей следующие деньги. - Жукур рассказала трем другим содержательницам
страшную историю, эти - всем остальным в Петербурге. Куда ни адресовалась
бедная девушка, везде ей указывали дверь. Она стала искать частного места,
но где найти - знакомых нет, Вышло было какое-то место в отъезд, и довольно
выгодное, но мать прежде, нежели кончила, съездила- осведомиться к мадам
Жукур - и потом благодарила провидение за спасение дочери. Софи подождала
еще неделю, пересчитала свои деньги, - у ней было тридцать пять рублей и
никаких надежд; квартира, которую она наняла, была ей не по карману, и она,
долго искав, переехала наконец в пятый, если не шестой, этаж огромного дома
в конце Гороховой, набитого всякой сволочью. Двумя грязными двориками,
имевшими вид какого-то дна не вовсе просохнувшего озера, надобно было дойти
до маленькой двери, едва заметной в колоссальной стене; оттуда вела сырая,
темная, каменная, с изломанными ступенями, бесконечная лестница, на которую
отворялись, при каждой площадке, две-три двери; в самом верху, на финском
небе, как выражаются петербургские остряки, нанимала комнатку
немка-старуха; у нее паралич отнял обе ноги, и она полутрупом лежала
четвертый год у печки, вязала чулки по будням и читала Лютеров перевод
Библии по праздникам. Комнатка была шага в три; из них два казались бедной
немке совершенной роскошью, и она отдавала их внаем, вместе с окном, от
которого на пол-аршина возвышалась боковая, некрашеная кирпичная стена
другого дома. Софи поговорила с немкой и наняла этот будуар; в этом будуаре
было грязно, черно сыро и чадно; дверь отворялась в холодный коридор, по
которому ползали какие-то дети, жалкие, оборванные, бледные, рыжие, с
глазами, заплывшими золотухой; кругом все было битком набито пьяными
мастеровыми; лучшую квартиру в этом этаже занимали швеи; никогда не было,
по крайней мере днем, заметно, чтоб они работали, но по образу жизни видно
было, что они далеки от крайности; кухарка, жившая у них, ежедневно раз
гпять бегала в полпивную с кувшином, у которого был отбит нос... Все
старания найти место были тщетны; добрая немка просила и хлопотала через
единственную Свою знакомую и соотечественницу, жившую у кого-то при детях,
поразведать, нет ли какого места? Та обещала, но ничего не представилось.
Софи решилась на последнее: она стала искать места горничной и нашла было
одно; в цене сошлись, но особая примета в паспорте так удивила барыню, что
она сказала: "Нет, голубушка, мне не по состоянию иметь горничную, которая
говорит по-французски". Софи принялась шить белье. Начальница швей была
очень довольна ее строчкой, заплатила ей почти все, что следовало по
уговору, и звала к себе напиться чаю, вместо которого потчевала розовым
пивом; она очень приглашала бедную девушку переехать к себе, но какой-то
внутренний ужас остановил Софи, и она отказалась. Это очень оскорбило
начальницу, и она, с гордостью захлопнув дверь, когда Софи ушла, сказала:
"Сама придешь заискивать, дворянка какая важная! У нас немка из Риги живет
не хуже тебя собой". Вечером начальница с колкой иронией отзывалась о
бедной девушке комиссару, приходившему иногда вечером отдыхать в приятном
обществе от дневных трудов, и так заинтересовала его, что он немедленно
отправился в комнату немки и спросил ее:
- Что, фрау-мадам, как живете-можете? А? Пора бы ведь за ногами!
Немка, торопливо надевая чепчик, который всегда лежал возле нее для
непредвидимых случаев, отвечала:
- Што телить, бог не перебирай!
- Ну, а где же эта Телебеевой девка, Софья Немчинова?
- Здесь, - отвечала Софи.
- Где это тебя угораздило выучиться по-французски, а? Плут-девка,
должно быть; ну-тка, поговори по-французски.
Софи молчала.
- Видно, не умеешь? Ну, что-нибудь скажи-ка. Софи молчала, и ее глаза
были полны слез.
- Фрау-мадам, что, умеет она по-вашему?
- Ошень карашо!
- Небось как ты - вприсядку плясать... а что вы этак настоечки не
держите? Я что-то прозяб.
- Нет, - отвечала немка.
- Плохо, ну, а это яблоко чье? (Яблоко это принесла знакомая немке
старуха, и она его берегла с середы, чтоб закусить им Лютеров перевод
Библии в воскресенье.)
- Мой, - отвечала немка.
- Ну, где тебе его раскусить; вот ведь француженка эта съест у тебя;
ну, прощайте, - сказал комиссар, не сделавший, впрочем, никакого вреда, и,
очень довольный собою, отправился, с яблоком в кармане, к швеям.
Томно, страшно тянулись дни; несчастная девушка потухала в этой грязи,
оскорбляемая, унижаемая всем и всеми. Не будь она так развита, может быть,
она сладила бы как-нибудь, нашлась бы и тут; но воспитание раскрыло в ней
столько нежного, деликатного, что на нее все окружающее действовало в
десять раз сильнее. Были минуты такого изнурения, такого оне- мения сил,
что онег, вероятно, упала бы глубоко, если б не была защищена от падения
той грязной, будничной наружностью, под которой порок выказывался ей. Были
минуты, в которые мысль принять яду приходила ей в голову, она хотела себя
казнить, чтоб выйти из безвыходного положения; она тем блище была к
отчаянию, что не могла себя ни в чем упрекнуть; были минуты, в которые
злоба, ненависть наполняли и ее сердце; в одну из таких минут она схватила
перо и, сама не давая себе отчета, что делает и для чего, написала, в
каком-то торжественном гневе, письмо к Беяьтову. Вот оно:
"Я не хочу удерживаться более. Пишу к вам, пишу для того только, чтоб
иметь последнюю, может быть, радость в моей жизни - высказать вам все
презренье мое; я охотно заплачу последние копейки, назначенные на хлеб, за
отправку письма; я буду жить мыс-лию, что вы прочтете его. Ваши поступки со
мной, в доме вашей тетушки, показали мне в вас безнравственного шалуна,
бездушного развратника; я еще, разумеется, по неопытности, извиняла вас
дурным воспитанием, кругом, в котором вы тратите свою жизнь; я извиняла вас
тем, что мое странное положение вызывало вас на это. Но клевета, которой вы
повершили их, гнусная, подлая клевета, показала мне всю меру вашей низости,
даже не злодейства, а именно низости: вы ре- шились из мести, из мелкого
самолюбия погубить беззащитную девушку, налгать на нее. И за что? Разве вы
в самом деле любили меня? Спросите свою совесть... Радуйтесь же, вам
удалось: ваш приятель очернил меня здесь, меня выгнали, на меня смотрели с
презрением, мои уши должны были слышать страшные оскорбления; наконец, я
без куска хлеба, а потому выслушайте от меня, что я сама гнушаюсь вами,
потому что вы мелкий, презренный человек; выслушайте это от горничной вашей
тетки... Как мне приятно думать о бессильной злобе, о бешенстве с которыми
вы будете читать эти строки; а ведь вы слывете за порядочного человека и,
вероятно, послали бы пулю в лоб, если б кто-нибудь из равных вам сказал
это".
Бельтов, проигравшийся в пух, раздосадованный, валялся перед чаем на
диване, когда посланный в город привез ему, между прочим, и письмо от Софи.
Он не Знал ее руки; следовательно, не догадался по адресу, от кого письмо,
и прехладнокровно развернул его. При первой строчке рука его задрожала, но
он дочитал письмо спокойно, встал, бережно сложил его, потом сел на стул и
обернулся головою к окну. Два часа просидел он в этом положении; чай давно
уже стоял на столе, и он не хлебнул еще из своего стакана; трубка его
давным-давно докурилась, и он не кликал казачка. Когда он соверигенно
пришел в себя, ему показалось, что он вынес тяжкую, долгую болезнь; он
чувствовал слабость в ногах, усталь, шум в ушах; провел раза два рукою по
голове, как будто щупая, тут ли она;
...Поділитися у соцмережах
