Жанр: Классика
Кто виноват?: роман. повести. рассказы
...ж на мертвеца.
- Прощайте, - сказал он ей едва внятным голосом, - я опять скитаться;
но наша встреча, но ваш образ сохранится во мне... он меня утешит в
последнюю минуту жизни.
- Навсегда? - спросила она. Он молчал.
- Боже мой! - сказала она и умолкла. - Прощай-" ге, Вольдемар, -
прибавила она шепотом, и потом вдруг, как будто силы ее разом
удесятерились, она встала и, сжимая руку его, сказала громко и ясно: -
Вольдемар, помните, что вы любимы беспредельно... беспредельно любимы,
Вольдемар!
Она встала, он не удерживал ее; в ней достало духу идти более твердым
шагом, нежели как она пришла.
Он смотрел им вслед, провожал донельзя мельканий белого бурнуса между
березками. Она не имела силы обернуться. Вольдемар остался. "Да неужели, -
думал он, - я должен оставить ее, и навсегда!" Он положил голову на руку,
закрыл глаза и с полчаса сидел уничтоженный, задавленный горем, как вдруг
кто-то его назвал по имени; он поднял голову и едва узнал общее советничье
лицо советника; Бельтов сухо поклонился ему.
- Вы, кажется, Владимир Петрович, приходите сюда отдаваться мечтаниям
и размышлениям.
- Да, и поэтому люблю быть один.
- Это точно-с, доложу вам, что может быть приятнее для образованного
человека, как одиночество, - заметил советник, садясь на лавку, - а
впрочем, есть и компания иногда не хуже одиночества. Я сейчас встретил
Крупова, Семена Ивановича, он такую себе подцепил дамочку.
Бельтов встал в ту же минуту, как советник сел, и хотел идти, но он
его остановил последними словами. Насмешливый вид советника очень хорошо
показывал, с какой целью он это говорил. Всего вероятнее, что он и в сад
попал по тайному поручению какой-нибудь Марьи Степановны.
- Я знаю даму, с которой шел Крупов, - сказал Бельтов, задыхаясь от
ярости..
- Да как, чай, вам не знать, ха, ха, ха! - заметил развязный
советник. - Уж вы, молодые люди, знаете всех хорошеньких.
- Вы или сумасшедший, или дурак! В обоих случаях прощайте, - сказал
Белътов и отправился по аллее.
- Как вы осмелились меня так назвать! - вскричал советник,
покрасневши, как пион, и вскакивая с лавки.
Бельтов остановился.
- Что вы хотите от меня, - спросил он советника, - стреляться с вами?
Извольте! Как ни гадко, я стану; если ж нет, вы меня извините, я имею
скверную привычку отгонять тростью тех, которые мне мешают гулять.
- Как тростью? - спросил советник. - Да кто вы такой, что смеете
тростью угрожать?
Во всяком другом случае Бельтов расхохотался бы от всего сердца над
милым советником, но в эту минуту, когда он и без него был так сильно
раздражен и вряд ли хорошо помнил, что делает, он показал советнику как.
Советник удивился; Бельтов ушел.
На другой день утром, пока Григорий укладывал и хлопотал, Бельтов
ходил по комнате; у него в уме и в груди была какая-то пустота, точно
полжизни, полсуществования кануло в воду и нет ее, так что-то страшно и
больно, какой-то трепет, - и вдруг навернутся слезы. Десять раз Григорий
обращался к нему с вопросом, и он отвечал "все равно", и действительно в
эту минуту ему было не только все равно, какое пальто надеть на дорогу, а
даже по какой дороге ехать, в Париж или Тобольск. Вошел Семен Иванович,
совсем не так, как вчера: на глазах его видны были следы слез, он как-то
вошел тихо, чистил шляпу рукавом, постоял у окна, заметил Григорью, что
вага ys дормеза не хорошо привязана, и вообще был не в своей тарелке.
- Довольны мною, Семен Иванович? - сказал со смехом и со слезами
Бельтов.
- Я оскорбил вас вчера; ну, что делать, простите меня... если вы так
уедете...
И у старика голос замер.
- Полноте, полноте, Семен Иванович, что вы это? И Бельтов протянул
ему обе руки.
- Вот еще что: примите от меня в знак памяти, я истинно вас любил и
хочу вам... - и он ему подал довольно большой сафьянный портфель, - хочу
вам отдать вещь дорогую, очень дорогую мне.
Бельтов развернул портфель, взглянул на старика и бросился к нему на
шею; старик рыдал и приговаривал: "Самому смешно, право, из ума выживаю.
Экая глупость, под старость плаксой стал".
Бельтов бросился на стул и держал перед собою портфель... Это был
акварельный портрет Любови Александровны.
Крупов стоял перед ним и, чтоб окончательно уверить Бельтова, что он
вовсе нечего не чувствует, делал следующие комментарии, отирая украдкой
слезы:
- Года два тому назад здесь проезжал англичанин-живописец, хороший
живописец; он большие масляные портреты делал; вот губернаторшин портрет,
что висит в кабинете, он писал; я уговорил Любовь Алексанровну посидеть, -
всего три сеанса... думала ли она?
Бельтов не слушал его, а потому беда была не велика, когда речь
Крупова перервал хозяин трактира, который, запыхавшись, возвестил приезд
господина полицеймейстера.
- Что ему надобно? - спросил Бельтов.
- Имеет до вашей милости дело, - отвечал трактирщик.
- Скажи, что я дома.
Полицеймейстер вошел, страшно гремя саблею; вдали сквозь растворенную
дверь виделся тощий комиссар и половой, державший в страхе в руках шинель
полицеймейстера.
Бельтов встал и всею фигурою своей выразил вопрос, так что слов не
нужно было. Вопрос был, естественно, тот: за коим диаволом?
- Мне очень жаль, Владимир Петрович, что я дол-жеп остановить вас Eia
несколько минут; вы, кажется, намерены отбыть из нашего города?
- Да.
- Генерал вас просит побывать к нему. Фирс Петрович Елканевич подал
на вас, партикулярным письмом, жалобу его превосходительству насчет
оскорбления его чести. Мне очень совестно; согласитесь сами - долг службы;
сами изволите знать, мое дело - неумыт-ное исполнение.
- Это чрезвычайно не ко времени. Позвольте вас спросить, это надолго
может меня остановить?
- Это будет зависеть от вас; господин Елканевич человек благородный:
он, наверное, дела не затянет вдаль, если вы, изволите знать, объяснитесь.
- Да как тут объясняться?
- Ох, Владимир Петрович, что мне это с тобою делать? Ничего, право,
не понимаешь, - заметил Крупов. - Ну, хотите, я с господином
полицеймейстером буду посредником и кончим в четверть часа?
- Очень бы обязали, истинно обязали бы.
- Помилуйте, - заметил полицеймейстер, - это священная обязанность
наша, и самая приятная обязанность, когда можно эдак мирным образом и к
общему удовольствию.
Так и случилось.
...Через две недели по этой дороге, по которой некогда мчалась мимо
мельницы коляска, запряженная четверкой лихих лошадей, и которая шла от
Белого Поля на большую дорогу, подымался дорожный дормез; Григорий сидел на
козлах и закуривал трубку, ямщик убеждал лошадей идти дружнее и, чтоб ближе
подделаться к их понятиям, произносил одни гласные: о... о... о... у...
у... у... а... а... а... и т. д. А по сю сторону реки стояла старушка, в
белом чепце и белом капоте; опираясь на руку горничной, она махала платком,
тяжелым и мокрым от слез, человеку, высунувшемуся из дормеза, и он махал
платком, - дорога шла немного вправо; когда карета заворотила туда, видна
была только задняя сторона, но и ее скоро закрыло облаком пыли, и пыль эта
рассеялась, и, кроме дороги, ничего не было видно, а старушка все еще
стояла, поднимаясь на цыпочки и стараясь что-то разглядеть.
Скучно и пусто сделалось старушке в Белом Поле; бывало, все же в
неделю раз-другой приедет Вольдемар, она так привыкла слышать издали, еще с
горы, бубенчики и выходить к нему навстречу на тот балкон, на котором она
некогда ждала его, загорелого отрока с светлым лицом. Ее что-то звало в NN:
там жила женщина, любимая ее сыном, несчастная жертва любви к нему. И в
самом деле, старушка переехала туда к зиме. Она застала Любовь
Александровну потухающею, ненадежною; Семен Иванович, сделавшийся вдвое
угрюмее, качал головою, когда его спрашивали об ней; Дмитрий Яковлевич,
задавленный горем, молился богу и пил. Софья Алексеевна просила позволения
ходить за больной и дни целые проводила у ее кровати, и что-то высоко
поэтическое было в этой группе умирающей красоты с прекрасной старостью, в
этой увядающей женщине со впавшими щеками, с огромными блестящими глазами,
с волосами, небрежно падающими на плечи, - когда она, опирая свою голову на
исхудалую руку, с полуотверстым ртом и со слезою на глазах внимала
бесконечным рассказам старушки матери об ее сыне - об их Вольдемаре,
который теперь так далеко от них...
"1841-1846"
P1
Г41
Текст печатается по изданию:
А. И. Герцен. Сочинения в девяти томах, т. 1, 8. М., Гослитиздат,
1955 - 1958.
Александр Иванович Герцен
МИМОЕЗДОМ
Отрывок
...Ехавши как-то из деревни в Москву, я остановился дни на два в одном
губернском городе. На другое утро явилась ко мне жена одного крестьянина из
нашей вотчины, который торговал тут. Она была в отчаянии: муж ее сидел
шестой месяц в остроге, и до нее дошел слух, что его скоро накажут. Я
расспросил дело; никакой важности в Преступлении его не было.
Я знавал когда-то товарища председателя, честнейшего человека в мире и
большого оригинала; отправляюсь прямо к нему в уголовную Палату;
присутствие еще не начиналось; мой старичок, с своим добродушным лицом и с
синими очками на глазах, сидел один-одинехонек, читая страшной толщины
дело. Мы с ним не видались года три, он обрадовался мне, и я ему
обрадовался, не потому, чтобы мы друг друга особенно любили, а потому, что
человек всегда радуется, когда увидит знакомые черты после долгого
отсутствия. Я сказал ему о причинах моего появления. Он велел подать дело;
резолюция была подготовлена, я попросил его обратить внимание на некоторые
"облегчающие обстоятельства", он согласился в возможности уменьшить
наказание.
Поблагодаривши его, я не мог удержаться, чтобы не сказать ему,
дружески взявши его за руку:
- Владимир Яковлевич, ну, а если б я не пришел да не. попросил бы вас
перечитать дело, мужика-то бы наказали строже, нежели надобно.
- Что делать, батюшка, - отвечал старик, поднимая свои синие очки на
лоб, - совесть у меня чиста; я, не читавши всего дела, никогда не подпишу
протокола, но, признаюсь, как огня боюсь отыскивать облегчающие причины.
- Ну, вас нельзя обвинить ни в снисходительности, ни в особом желании
облегчить участь подсудимого.
- Совсем напротив. Я двадцатый год служу в этой палате, а всякий раз
как придется подписывать строгий приговор, так мурашки по телу пробегут.
- Так отчего же вы не любите облегчающих обстоятельств?
- Ведут далеко, вот что; право, вы, нынешние, все только вершки
хватаете - ну, ведь вы, чай, служили там где-нибудь в министерстве, а дела,
наверно, в руки не брали; но вам оно все темная грамота. Не хотите ли
позаняться у нас в архиве, прочтите дела хоть за два последние года, вперед
пригодится, и судопроизводство узнаете, и людей тоже. Тут и поймете, что
такое отыскивать оправдания и куда это ведет.
- Благодарю за доброе предложение, однако прежде, нежели я перееду в
ваш архив на несколько месяцев, - скорее не прочтешь двух полок, -
объясните теперь еще более непонятное для меня отвращение ваше от
облегчающих обстоятельств. Хлопот, что ли, много, времени недостает рыться
в каждом деле?
- Господи, прости мои прегрешения, да что я, батюшка, в ваших глазах
турка или якобинец какой, что из лени (заметьте, якобинцев во всем обвиняли
прежде, но исключительно Владимиру Яковлевичу принадлежит честь обвинения
их в лени) стану усугублять участь несчастного; говорю вам - далеко
поведет.
- Воля ваша, я готов согласиться, что я непростительно туп, но не
понимаю вас.
- О... о... ох, эти мне петербургские чиновнику портфельчик эдакий
сафьянный с золотым замочком под мышкой, а плохие дельцы. Да помилуйте,
возьмите любое дело да начните отыскивать облегчающие обстоятельства, от
одного к другому, от другого к третьему, так к концу-то и выйдет, что
виноватого вовсе нет. Что же за порядки?
- Тем лучше.
- Так это, по-вашему, за все по головке гладить. Это где-нибудь в
Филадельфии хорошо, где люди друг друга едят, как же в благоустроенном
обществе виноватого не наказать?
- Да какой же 0й виноватый;, когда вы сами найдете ему оправдание?
- Ну, да эдак и всякого оправдаешь, коли дать волю мудрованиям. Я
разве затем тут посажен? Я старого покроя человек, мое дело - буквальное
исполнение, да и так нехорошо - ну, как же, видишь, что человек украл, вор
есть, а тут пойдет... да он от голоду украл, да мать больна, да отец умер,
когда ему было три года, он по миру с тех пор ходил, привык бродяжничать...
и конца нет; так вора и оставить без наказания? Нет, батюшка, собственное
сознание есть, улики есть - прошу не гневаться, XV том Свода законов да
статейку. Вот оттого эти облегчительные обстоятельства для меня нож
вострый, мешают ясному пониманию дела.
Теперь я, знаете, понаторел и попривык, а, бывало, сначала, ей-богу,
измучишься, такой скверный нрав. Ночью придет дело в голову, вникнешь,
порассудишь - не виноват, да и только, точно на смех, уснуть не дает:
кажется, из чего хлопотать, - не то что родной или друг, а так - бродяга,
мерзавец, беглый... поди ты, а сердце кровью обливается. Оправдай этого,
оправдай другого, а там третьего... на что же это похоже, я себя на службе
не замарал, честное имя хочу до могилы сохранить. Что же начальство
скажет - все оправдывает, словно дурак какой-нибудь, да и самому совестно.
Я думал, думал, да и перестал искать облегчающих причин. Наша служба
мудреная, не то что в гражданской палате - доверенность засвидетельствовал,
купчую совершил, духовную утвердил, отпускную скрепил, да и спи спокойно. А
тут подумаешь - такой-то Еремей вот две недели тому назад тут стоял,
говорил, а идет теперь по Владимирской; такая-то Акулина идет тоже, да и,
знаете... того... на ногах... ну и сделается жаль. Понимаете теперь?
- Понимаю, понимаю, добрейший и почтеннейший Владимир Яковлевич.
Прощайте, этого разговора я не забуду.
- Пожалуйста, батюшка, по Питеру-то не раеека-зывай такого вздору,
ну, что скажет министр или особа какая - "Баба, а не товарищ председателя".
- О нет, нет, будьте уверены - я вообще с особами ни о чем не говорю.
Москва, Май 1846
P1
Г41
Текст печатается по изданию:
А. И. Герцен. Сочинения в девяти томах, т. 1, 8. М., Гослитиздат,
1955 - 1958.
Александр Иванович Герцен
ПОВРЕЖДЕННЫЙ
Повесть
I
...В одну очень тяжелую эпоху моей жизни, после бурь и утрат и перед
еще большими бурями и утратами, встретил я одно странное лицо, которого
слова и суждения мне сделались больше понятны спустя некоторое время.
Человек этот попался мне на дороге, точно как эти мистические лица
чернокнижников, пилигримов, пустынников являются в средневековых рассказах,
для того чтобы приготовить героя к печальным событиям, к страшным ударам,
вперед примиряя с судьбой, вооружая терпением, укрепляя думами.
Дело было на Корниче.
Я приплыл на лодке из Ниццы в небольшой городок; оттуда я собирался
ехать сухим путем, но лошади единственного ветурина только что воротились,
надобно было им дать отдохнуть, по его словам, "два маленьких часа", что
значило, по крайней мере, четыре очень больших. Мне было некуда торопиться
и совершенно все равно, днем позже или раньше приеду в Геную. Я заказал
себе завтрак и пошел бродить по берегу.
Какое счастие, что есть на свете полоса земли, где природа так
удивительно хороша и где можно еще жить До поры до времени свободному
человеку.
Когда душа носит в себе великую печаль, когда человек не настолько
сладил с собою, чтобы примириться с прошедшим, чтобы успокоиться на
понимании, - ему нужна и даль, и горы, и море, и теплый, кроткий воздух;
нужны для того, чтобы грусть не превращалась в ожесточение, в отчаяние,
чтобы он не зачерствел. Хороший край нужнее хороших людей. Люди готовы
сострадать, но почти никогда не умеют; от их сострадания становится хуже,
они бередят раны, они неловки. Сверх того, люди бесят или рассеивают; к
чему еще беситься, к чему, с другой стороны, бежать от печали, это так же
робко и слабо, как глупо бежать от наслаждений, когда они еще веселят.
Досадно, что я не пишу стихов. Речи об этом крае необходим ритм, так,
как он необходим морю, которое мерными стопами во веки нескончаемых
гексаметров плещет в пышный карниз Италии. Стихами легко рассказывается
именно то, чего не уловишь прозой... едва очерченная и замеченная форма,
чуть слышный звук, не совсем- пробужденное чувство, еще не мысль... в прозе
просто совестно повторять этот лепет сердца и шепот фантазии.
День был удивительный, жар только что начинался, яркое, утреннее
солнце освещало маленький городок, померанцевую рощу и море. Пригорок был
покрыт лесом маслин. Я лег под старой, тенистой оливой неда-. леко от
берега и долго смотрел, как одна волна за другою шла длинной, выгнутой
линией, подымалась, хмурилась, начинала закипать и разливалась, пропадая
струями и пеной, в то время как следующая с тем же важным и стройным видом
хмурилась и закипала, чтобы разлиться. Нам так чуждо все бескорыстное, так
дешево все настоящее, что и в вечном колыхании природы человек невольно
ждет чего-то - следующей волны, развязки... вот теперь, кажется, что-то да
выйдет... кажется, что теперь, а волна опять разлилась и шумит, шурстя
камнями, которые утягивает с собой вглубь, чтобы при первом ветре выбросить
их снова на берег.
Волна моей жизни, думалось мне, тоже перегнулась и течет вспять, я
чувствую, как она отступает, касается каменьев дна и берега, как увлекает
меня назад, не обращая внимания ни на ушибы, ни на усталость и нашептывая в
утешение:
Погоди немного,
Отдохнешь и ты!
"..Наша жизнь вовсе на наша, все делается помимо нас.
Человек растет, растет, складывается и прежде, нежели замечает, идет
уж под гору. Вдруг какой-нибудь удар будит его, и он с удивлением видит,
что жизнь не только сложилась, но и прошла. Оп тут только замечает тягость
в членах, седые волосы, усталь в сердце, вялость в чувствах. Помочь нечем.
Узел, которым организм евязап и затянут, - личность - слабеет. Жгучие
страсти выдыхаются в успокоивающие рассуждения, дикие порывы - в
благоразумные отметки, сердце холодеет, привыкает ко всему, мало требует,
мало дает, химическое сродство, где можеэг, утягивает составные части в
минеральный мир и заменяет их чем-то мертвым, каменным. Безличная мысль и
безличная природа одолевают мало-помалу человеком и влекут его
безостановочно на свои вечные, неотвратимые кладбищ ща логики и стихийного
бытия...
II
...Когда я пришел в гостиницу, на дворе уже было очень жарко, я сел на
балконе. Перед глазами тянулась длинной ниткой обожженная солнцем дорога,
она шла у самого моря, по узенькой нарезке, огибавшей гору. Мулы, звоня
бубенчиками и украшенные красными кисточками, везли бочонки вина, осторожно
переступая с ноги на ногу; медленное шествие их нарушилось дорожной
каретой, почталион хлопал бичом и кричал, мулы жались к скалистой стене,
возчики бранились, карета, покрытая густыми слоями пыли, приближалась
больше и больше и остановилась под балконом, на котором я сидел.
Почталион соскочил с лошади и стал Откладывать, толстый трактирщик в
фуражке Национальной гвардии отворил дверцы и два раза приветствовал
княжеским титулом сидевших в карете, прежде нежели слуга, спавший на
козлах, пришел в себя и, потягиваясь, сошел на землю.
"Так спят на козлах и так аппетитно тянутся только русские слуги", -
подумал я и пристально посмотрел на его лицо; русые усы, сделавшиеся
светло-бурыми от пыли, широкий нос, бакенбарды, пущенные прямо в усы на
половине лица, и особый национальный характер всех его приемов убедили меня
окончательно, что почтенный незнакомец был родом из какой-нибудь
тамбовской, пензенской или симбирской передней. Как ни философствуй и ни
клевещи на себя, но есть что-то шевелящееся в сердце, когда вдруг
неожиданно встречаешь в дальней дали своих соотечественников. Между тем из
кареты выскочил человек лет тридцати, с сытым, здоровым и веселым видом,
кото-рый дает беззаботность, славное пищеварение и не излишне развитые
нервы. Он посадил на нос верховые очки, висевшие на шнурке, посмотрел
направо, посмотрел налево и с детским простодушием закричал спутнику в
карете:
- Чудо какое место, ей-богу, прелесть, вот Италия так-Италия,
небо-то, небо синее, яхонт! Отсюда начинается Италия!
- Вы это шестой раз говорите с Авиньона, - заметил его товарищ
усталым и нервным голосом, медленно выходя из кареты.
Это был худощавый; высокий человек, гораздо постарше первого; он почти
весь был одного цвета, на нём был светло-зелёный пальто, фуражка из
небеленого батиста, под цвет белокурым волосам, покрытым пылью, слабые
глаза его оттенялись светлыми ресницами, и, наконец, лицо завялое и
болезненное было больше йзжелта-зеленоватое, нежели бледное.
Печальная фигура посмотрела молча в ту сторону, в которую показывал
его товарищ, не вйражая ни удивления, ни удовольствия.
- Ведь это всё оливы, всё оливы, - продолжал молодой человек.
- Оливовая зелень прескучная и преоднообраз-ная, - возразил
светло-зеленый товарищ, - наши березовые рощи красивее.
"Ба, - подумал я, - да это старые знакомые, это Ноздрев и Мижуев,
переложенные на новые нравы и едущие не в Заманиловку, а в Сен-Ремо".
Молодой человек покачал головой, как будто хотел сказать: "Неисправим,
хоть брось!" - и взглянул наверх. Лицо его показалось мне знакомо, но,
сколько я ни старался, я не мог припомнить, где я его видел. Русских вообще
трудно узнавать в чужих краях, они в России ходят по-немецки без бороды, а
в Европе по-русски отращивая с невероятной скоростью бороду.
Мне ае пришлось долго ломать головы. Молодой, че ловек с тем
добродушием и с той беззаботной сытостью в выражении, с которыми радовался
оливам, бежал ко мне и кричал по-русски:
- Вот не думал, не гадал - истинно говорят, гора е горой не
сходится - да вы меня, кажется, не узнаете?, Старых знакомых забывать
стали?
- Теперь-то очень узнаю; вы ужасяо переменились, и борода, и
растолстели, и похорошели, такие стали кровь с молоком.
- In corpora sano mens sana, - отвечал он, от душа смеясь и показывая
ряд зубов, которому бы позавидовал волк. - И вы переменились, постарели - а
что? Жизнь-то кладет свои нарезки? Впрочем, мы четыре года не видались;
много воды утекло с тех пор.
- Не мало. Как вы сюда попали?
- Еду с больным...
Эта был лекарь Московского университета, исправлявший некогда
должность прозектора; лет пять перед тем я занимался анатомией и тогда
познакомился с ним. Он был добрый, услужливый малый, необыкновенно
прилежный, усердно занимавшийся наукой a livre ouyert [без труда;
буквально - непосредственно с листа (фр.)], то есть никогда не ломая себе
головы ни над одним вопросом, который не был разрешен другими, но отлично
нлавпиш нее разрешенные вопросы.
- А! Так этот зеленый товарищ ваш больной; куда же.вы его дели?
- Это такой экпомиляр, что и в Италии у вас не скоро сыщешь. Вот
чудак-то. Машина была хороша, да немного повредилась (при этом.он показал
пальцем на лоб), я и чиню ее теперь. Он шел слоца,. да черт меня дернул
сказать, что.я вас знаю, он перепугался; ипохондрия, доходящая, до мании;
иногда он целые дни молчит, а иногда говорит, говорит - такие вещи, цу
просто волос дыбом становится, все отвергает, все - оно уж эдак через край;
я сам, здаете, не очень бабьим сказкам верю, однако ж все же есть что-то.
Впрочем, он претихий и предобрый; ему ехать за границу вовсе не хотелось.
Родные уговорили, знаете, с рук долой, ну да и языка-то его побаивались -
лакеи, дворники все на откупу у полиции - поди там, оправдывайся. Ему
хотелось в деревню, а имение у него с сестрой неделеное; та и
перепугалась - коммунизм, говорит, будем мужикам проповедовать, тут и
собирай недоимку. Наконец, он согласился ехать, только непременно я Южную
Италию, Magna Graecia! [Великая Греция - название Южной Италии (лат.)]
Отправляется в Ка-набрию и ваш покорный слуга с ним в качестве лейб-медика.
Помилуйте, что 8а место, там, кроме бандитов да попов, человека ее найдешь;
я вот проездом в Марселе купил себе пистолет-револьвер, знаете, четыре
ствола так повертываются.
- Знаю. Однако ж должность ваша не из самых веселых, быть
беспрестанно с сумасшедшим.
- Ведь он не в самом деле на стену лезет или кусается. Он меня даже
любит по-своему, хотя и не даст слова сказать, чтобы не возразить. Я,
впрочем, совершенно доволен; получаю тысячу серебром в год на всем готовом,
даже сигарок не покупаю. Он очень деликатен, что до этого касается.
Чего-нибудь стоит и то, что на свет посмотришь. Да, послушайте, надобно вам
показать моего чудака.
- Бог с ним совсем. Кстати, вы не только других не знакомьте, но и
сами будьте ост
...Закладка в соц.сетях
