Жанр: Классика
Семейная хроника 4. Инженеры
... - Ай, какой умница! - говорила горячо Аглаида Васильевна. - И как
образован. Теперь я только понимаю, что такое инженеры. Если во французской
революции такую видную роль сыграли юристы, то в нашей, я уверена, сыграют
инженеры. И такой отзывчивый, простой, все понимающий. Вот это мой идеал
русского образованного человека. И как была я права, когда настояла на том,
чтобы не пускать тебя в Пажеский корпус.
- Вы, сестра, вспомните мое слово - Савинский будет министром. И раз
уже твое такое счастье, - обратился дядя к племяннику, - то держись за него,
мое сердце, и руками и ногами...
- И зубами, - перебил Сережа. - Вот так!
И Сережа скорчил уродливую физиономию, оскалив и плотно сжав зубы.
- А чтоб ты и знал, что так! - сказал дядя. - А потом и сам будешь
министром.
- Ой-ой, - замахал руками Сережа, - такая высокая компания не по плечу
больше мне, и я бегу...
- И я иду, - сказала, вставая, Маня.
Была суббота, монастырский колокол мирно и однозвучно звонил к вечерне.
Аглаиде Васильевне очень хотелось заманить сына в церковь, но, боясь
отказа, она незаметно, поманив Евгению Борисовну в комнаты, сказала ей:
- Дорогая моя, мне хочется повести Тёму в церковь. Попросите его быть
вашим кавалером - тогда он пойдет.
Евгения Борисовна, лукаво улыбаясь, подошла к Карташеву и сказала со
своей обычной манерой, и ласковой и повелительной:
- Будьте моим кавалером в церковь.
Карташев поклонился и предупредительно ответил:
- С большим удовольствием.
- Ну, так я только пойду оденусь и посмотрю, что делает Аля.
- Может быть, и ты с нами? - обратилась к брату Аглаида Васильевна.
- А что ж? С удовольствием пойду.
Немного вперед шла Аня в своей круглой соломенной шляпке, короткой
накидке и коротком платье, тут же сзади Аглаида Васильевна с братом, а
значительно отстав, шли Карташев с Евгенией Борисовной.
Сначала шли молча, потом она сказала:
- Получила от Дели письмо, кланяется вам.
В голосе Евгении Борисовны почувствовалась Карташеву особая нотка.
- Очень, очень ей благодарен. Пожалуйста, кланяйтесь от меня ей. Я
никогда не забуду того короткого времени, которое провел в ее обществе. Как
она теперь поживает?
- Пишет, что скучно. На днях она уезжала к сестре в имение в Самарскую
губернию - там у нас у всех имения, а на зиму опять возвратится к отцу.
Весной же мы с ней и мужем думаем поехать за границу. Пасху она проведет с
нами здесь, и после пасхи вместе уедем.
Евгения Борисовна помолчала и сказала с своей обычной авторитетностью:
- Деля очень хороший человек и даст большое счастье тому, кого полюбит.
- О, я в этом не сомневаюсь, - горячо ответил Карташев. И печально
докончил: - И я даже представить не могу человека, который стоил бы ее.
- Кто оценит, кто полюбит ее, - тот и будет стоить.
- Ну, этого мало еще; тогда слишком много бы нашлось охотников.
Карташев опять проходил монастырский дворик, и сердце его радостно
сжалось от охватившего воспоминанья о том, как шли они здесь с Аделаидой
Борисовной.
Вспоминалась и Маня Корнева, ее сверкавшая сквозь кисею белизна кожи,
сильный запах акаций, васильков и увядавшей травы. Так прозрачно, так нежно
было над ними небо, а там вверху черные вершины деревьев тихо и неподвижно
слушали пение женских голосов, выливавшееся из открытых окон церкви. Пела и
та стройная красавица монашка, которая подавала самовар в келье матери
Натальи.
Карташев вздохнул всей грудью и вошел в церковь. Прихожан было очень
мало, по звонким плитам церкви глухо разносились его и Евгении Борисовны
шаги.
Наверху мелодично, нежно и так печально пел хор: "Свете тихий".
И "Свете тихий", и "Слава в вышних богу" были любимыми напевами
Карташева.
Его охватило с детства знакомое чувство, - бывало, маленький он так же
стоял и прислушивался к этим мотивам, тихо и торжественно разносившимся по
церкви. А сквозь облака ладана, прорезанные косыми лучами солнца, строго
смотрели образы святых.
Пение кончилось.
Подняв голову, Карташев рассматривал образа на куполе.
Всё там, на том же месте, и тот рядом с головой быка, и тот другой,
пашущий, и все они вечные, неподвижные при своем деле. И те там вверху были,
конечно, чистые и сильные; не они виноваты, во что превратилось их учение;
все то, о чем на каждом шагу Христос твердил:
- Понимайте в духе истины и разума!
А свелось к тому же языческому, к тому же идолопоклонству, к грубому
мороченью, эксплуатации, уверению в том, чего никто не знает, не может знать
и что в конце концов так грубо, грубо.
И, несмотря на то, что часть общества уже вполне сознательно относится
к суеверию, сколько еще веков, а может быть, и тысячелетий, сохранит
человечество эту унизительную потребность быть обманутым, дрожать перед
чем-то, над чем только стоит немножко подумать, чтобы все сразу разлетелось
в прах. Хотя бы то: где все эти бородатые боги заседают, на какой звезде, на
каком куске неба и что такое это небо? Географию первого курса достаточно
знать. Отчетливо конкретно представить себе только это - и точно повязка с
глаз спадет, и сразу охватит унизительное чувство за этих морочащих, и
хочется сказать им:
- Идите же вон, бесстыдные шарлатаны.
И Карташев уже сверкающими злыми глазами смотрел на стоявшего на амвоне
священника.
"Лучше в сад уйду", - подумал он и вышел из церкви, как раз в то время,
как туда хотела войти Маня.
- Не застала дома, - сказала она, - ты куда?
- В сад.
Маня пошла с ним, и он говорил ей:
- Иногда так наглядно, так осязательно чувствуешь всю комедию и ложь
религии, что сил нет выносить охватывающее тебя унижение.
Он сел на садовой скамье.
Маня была задумчива.
- Как тебе понравился Савинский?
Отрываясь от своих мыслей, она рассеянно ответила:
- Он очень интересный, наблюдательный, умный и начитанный.
- Ты как относишься к его возражениям?
Маня пожала плечами.
- Несомненно, что мы очень мало обращаем внимания на образование. И
может действительно случиться, раз прицел неправилен - ошибочен и выстрел; в
данном случае жизнь пойдет насмарку, даром пропадет. А жизнь одна - и
хотелось бы использовать ее как можно правильнее. А с другой стороны, что-то
роковое идет, так идет, что захватывает, тянет. Знаешь, я думала о тебе.
Нет, ты в нашу компанию не залезай, не торопись. Перед тобой такой путь,
который рано или поздно, а откроет тебе глаза, и тогда уже иди сознательно,
проверивши, имея возможность проверить, а мы ведь, собственно, лишены этой
возможности. Мне кажется, новая жизнь будет длиннее нашей. Ты как-то не
торопишься жить, ты старше меня, а ребенок еще во многом. Поздно
развиваешься, растешь. И расти. Если б еще жена тебе попалась хорошая. С
тобой можно говорить на эту тему?
- Говори...
- Лучше Аделаиды Борисовны не найдешь, Тёма.
- Я знаю.
- Если знаешь, то зачем же ты тянешь?
- Видишь, если говорить серьезно, то теперь мне кажется, это более
достижимо, чем было тогда. Я теперь инженер, эта дорога по мне, уже теперь я
получаю две тысячи четыреста рублей в год. Говорят, чуть ли не такую же и
премию дадут. Таким образом, и себя и жену я смог бы содержать. Теперь,
конечно, горячка будет строительная, ведь в сорок пять дней решено выстроить
двести восемьдесят верст. По быстроте постройки это будет первая в мире
дорога...
Служба кончилась. С Аглаидой Васильевной вышли и мать Наталия, и
красавица послушница.
Мать Наталия рассыпалась в поздравлениях, а послушница молчала и
загадочно и смело смотрела своими глазами на Карташева.
Смотрел на нее и Карташев, и хотелось бы ему заглянуть на мгновенье в
ее душу, чтоб узнать вдруг все ее сокровенное.
А мать Наталия, очевидно, совсем не хотела этого и
торопливо-почтительно стала прощаться.
XIV
Карташев, не успевший сделать нужных покупок, мог выехать только в
понедельник и приехал в Бендеры во вторник утром.
С этим же поездом по делам уезжал старший Сикорский, и его провожала
Елизавета Андреевна. Таким образом, Карташев встретился с ней на вокзале,
страшно обрадовался и вместе с ней поехал на дачу.
После первых радостных приветствий, пересказа того, что случилось в
Одессе, передачи привезенных Марье Андреевне разных отсутствовавших в
Бендерах фрукт и сделанных ею поручений, младший Сикорский сказал:
- Ну, а теперь едем в управление принимать чертежи, проекты, бумагу,
инструменты, потому что нас гонят на линию, и через два дня едем.
В управлении Карташев, передав Пахомову письмо Савинского, пошел с
Сикорским к Борисову.
- Вот ему сдавайте все, - сказал Борисову Сикорский.
- Что значит "все ему сдавайте"? На руках он все это унесет? Нужны
ящики, люди, подводы, наконец, чтоб увезти отсюда все сданное. Готово все
это?
Карташев молча отрицательно мотнул головой, а Борисов ответил:
- А нет - так проваливайте, потому что и настоящего дела по горло.
Сикорский отвел Карташева в сторону и сказал:
- Разыщите Еремина и вашего Тимофея, пусть Еремин купит ящики
какие-нибудь, ну, хоть из-под апельсинов, пусть найдет подводу и едет сюда.
Собственно, конечно, Борис Платонович мог бы пока и так выдавать, складывали
бы пока на полу.
- Совершенно не мог бы, - ответил услыхавший Борисов, - не дальше как
вчера вот так как раз отпускали, а пока послали искать ящики и извозчиков,
половину растаскали. Поверьте, что в ваших же интересах призываю вас к
совершенно справедливому, во всех парламентах даже и в коммуне принятому,
порядку.
- Ну, идите, - махнул рукой Сикорский.
Через час Карташев с Ереминым и Тимофеем принимали от помощников
Борисова по спискам принадлежащее им и укладывали в ящики.
- Вот что, - сказал Карташеву Борисов, отрываясь от работы и выходя
из-за своего стола, - какая ни на есть, а будет материальная отчетность, и
если у вас счетовода еще нет, то пока вы хоть ведите реестр получаемого.
- Я ведь беру опись.
- Ну-у... - заикнулся слегка Борисов, - а если вы потеряете опись, -
где у вас след того, что такая опись была? А вы заведите книжку себе, - на
книжечке напишите...
И Борисов взял со стола книжку и написал на первом листе: "Опись
получаемого имущества и материалов".
- Вот... Теперь разделите это на графы...
Карташев провозился с приемкой часа три.
- Вот теперь у вас все в порядке, - говорил ему Борисов, - и, сдавая
все это вашему счетоводу, или заведующему материальным складом, или кому
там, вам останется только передать ему эту книжечку с прилагаемыми
документами. Так-то, а теперь пойдем ко мне обедать, потому что у Сикорских
отобедали уже.
Когда пришли к Борисову, прежде обеда Борисов снял со стены две рапиры,
две маски, нагрудники и спросил Карташева:
- Фехтовать умеете?
- Нет.
- Одевайтесь, буду учить.
И с полчаса учил Карташева, немилосердно тыкая его рапирой.
- Ну, теперь, располировав немножко кровь, можно садиться за обед.
Обед был простой, из двух блюд: борщ малороссийский с ушками и салом и
вареники с маслом и сметаной.
Кончив обед, Борисов, евший с таким же аппетитом, как и Карташев,
махнул рукой и сказал девушке:
- Убирайте, и самовар нам! А вы, - обратился он к Карташеву, -
рассказывайте теперь, что делали в Одессе?
Карташев рассказал.
- Похвалили меня за то, что так обстоятельно с ваших слов передал о
положении дел.
- Выругать инспекцию не забыли?
- Конечно, и Николай Тимофеевич на днях с Лостером сам едет в Букарешт
к главному инженеру Горчакову.
- Зто хорошо; Горчаков человек толковый, он их живо подтянет.
Карташев сообщил Борисову также и об интересовавшем его предмете.
На столе уже лежали привезенные альвачик и семитаки. Теперь Карташев
вынул из кармана две привезенные и в дороге уже просмотренные им брошюры.
Мимоходом он упомянул о сестре и высказал свой взгляд на революционную
партию, причем, как и в вопросе передачи Савинскому, явился только
популяризатором идей сестры и Савинского.
Борисов внимательно слушал, и Карташев, кончая, сказал:
- Если соберетесь как-нибудь в Одессу, я вам дам письмо к сестре.
Борисов покраснел и, напряженно потянувшись, горячо пожал руку
Карташеву.
- Непременно...
Но в это время пришли Лепуховский с другим инженером, темным,
загорелым, и третий молодой, Игнатьев.
- Это ты что так горячо его трясешь? - спросил добродушно, выпячивая
живот, Лепуховский.
- Не твоего ума дело, - ответил Борисов, а Карташев стал прощаться.
Выйдя от Борисова, он отправился на свою квартиру к Данилову.
Ящики из управления уже стояли в комнате, и тут же стояли рейки
треноги.
Заглянул Данилов в одной рубахе и повел Карташева к себе в комнату.
- Хотите идти купаться? - спросил он.
- Хорошо, - согласился Карташев.
Данилов натянул летние штаны, надел пиджак, на голову широкую
соломенную шляпу, на босую ногу туфли, простыню накинул на плечи, как шарф,
и сказал:
- Ну, идем...
И так шли они по городу, обращая внимание прохожих.
Кто знал, что этот толстый неряха в туфлях на босую ногу - Данилов, -
останавливался и долго еще смотрел ему вслед.
В купальне Данилов долго сидел в воде, и фыркал, и полоскался, как
бегемот.
Карташев одевался и думал, как бы ему отделаться от него.
Выйдя из воды, Данилов спросил Карташева:
- Ну, вы куда теперь?
- Надо свое начальство разыскать. Мы послезавтра хотим ехать.
- Пора, пора... ну идите, не по дороге: я отсюда в управление.
На даче Марья Андреевна встретила его с упреком:
- Это очень мило. Мы его ждем с обедом, не едим...
- Но, ради бога!..
- Да ели, ели, - успокоил его младший Сикорский и спросил, принял ли он
все в управлении?
- Все, кроме тех чертежей, которые у них еще в работе. В этих списках
обозначено.
Карташев показал списки, свою книжку.
Сикорский посмотрел, кивнул головой и сказал:
- Это, значит, в порядке. Завтра утром надо ехать на ярмарку покупать
лошадей, тарантасы и завтра же нагрузить на них весь наш скарб, и с Ереминым
и еще одним десятником, которого я взял, отправить в Заим, оставив себе
только тарантас и мою тройку, и послезавтра налегке, чтобы к вечеру быть в
Заиме, выедем.
Выбранное резиденцией третьей дистанции село Заим ясно встало в глазах
Карташева.
Ужинали, гуляли по саду, пели, играли, разговаривали.
В половине одиннадцатого Сикорский сказал:
- Ну, а теперь спать. В пять утра я буду вас ждать на ярмарке.
А Петр Матвеевич, у которого уже слипались глаза, сказал:
- Слава богу, кажется, начинает водворяться порядок.
Когда Карташев приехал на свою квартиру, он увидел спину Данилова,
наклоненную над столом.
Быстро раздевшись, он лег, потушил свечку и сейчас же заснул, попросив
разбудить себя в четыре часа.
Извозчик у него был уже договорен, все тот же молодой парень из России.
Апатичный Семен в четыре часа уже будил Карташева, а немного погодя
принес ему чай, масло и хлеб.
Умываясь, Карташев заглянул в коридор и, увидев в кабинете опять
неподвижную спину Данилова, подумал:
"Что ж он, так не вставая и сидит за работой? А на вид лентяй, какого и
не выдумаешь".
Когда он уходил, Данилов, тяжело повернувшись, спросил его:
- Куда?
- Лошадей покупать.
- А вы понимаете в них?
- Немного, но там будет и Сикорский, и Еремин, и Тимофей, и мой
извозчик.
Карташев заехал за Ереминым и Тимофеем и с ними проехал на ярмарку.
Она представляла бесконечное количество конных рядов, и только где-то в
стороне стояли балаганы с наваленными перед ними кадками, колесами, лопатами
и другими деревянными изделиями, да высокие молдаванские каруцы с углем и
разным лесом. Были пряники с сусальным золотом и лошадки из картона,
крашеные и полированные, с их особым запахом кислого клея, но все это уже не
интересовало Карташева.
Маленький Сикорский вынырнул из-за одной из телег и крикнул ему:
- Идите сюда!
Он уже облюбовал тройку для себя и теперь отчаянно торговался с
цыганами.
Глазки Сикорского сверкали лукаво, щурился он так же, как и цыгане,
хлопал их по ладоням и твердо выкрикивал свою цену.
Черный цыган, сняв свой картуз и вытирая платком пот, говорил:
- Ай, ай, барин, уж не цыган ли ты сам?
Сикорский весело хохотал и уходил, а цыган, после долгого раздумья,
кричал:
- Ну, бог с тобой, красненькую прибавь и бери!
Но Сикорский, не поворачиваясь, кричал ему свою прежнюю цену.
И с отчаянием опять кричал цыган:
- Бери!
Сикорский возвращался и говорил:
- Нет, после мы еще запряжем, а вы, господа, смотрите лошадей.
И Еремин, и Тимофей, и извозчик осматривали лошадей еще раз. Смотрели в
зубы, наступали им на копыта, сжимали им ноздри, водили перед глазами
соломинкой, выворачивали губы, щупали под челюстями и осматривали все пятна
на спине, запускали руки под ноги. Потом запрягли.
Купили тройку, купили трех рабочих лошадей, купили тарантас, телеги.
Карташев совершенно случайно нашел и для себя то, что искал.
На маленькой, красиво сделанной тележке, запряженной молодой гнедой
кобылой, сидел пожилой мещанин.
- Купите, барин, - сказал он проходившему Карташеву, - всю справу
продаю.
Карташев остановился.
- Продаю без обмана; я не цыганин и не барышник. Лошадка выросла у меня
в доме, и думал: никогда не расстанусь. Да вот пришлось. Купите, будете
благодарить и вспоминать меня. Присаживайтесь, попробуйте.
Когда Карташев сел, хозяин сказал:
- Берите сами и вожжи и поезжайте, куда хотите.
Карташев взял вожжи, выехал в улицу и поехал. Он поворачивал и направо
и налево, пробовал и кнутом ударить, пускал полным ходом и поехал опять
шагом.
Лошадка словно чувствовала, что выдержала экзамен, и весело-задорно
вздергивала головой.
- Послушная лошадка, говорю вам, и умна, как человек: воспитанная
скотинка, руками своими воспитал. Бросьте вожжи, уходите куда хотите, -
сутки простоит и не шелохнется. Вот, постойте, смотрите.
Хозяин слез, зашел вперед лошади и сказал:
- Машка, за мной.
И умное животное, вытянув шею, осторожно ступая, шло вслед за своим
хозяином.
Карташеву очень понравились и лошадь и тележка.
Лошадка действительно была красивая, стройная, с тонкими ножками и
блестящей нежной гнедой шерстью.
- Какая цена?
- Без запросу полтораста рублей.
- А дешевле?
- Нет, пожалуйста, не торгуйтесь. От нужды ведь только продаю. Раньше
ни за какую бы цену не отдал.
- Хорошо, я беру.
И Карташев торопливо, пока не подошла компания, отдал деньги и, сев в
тележку, поехал разыскивать своих.
Он радостно думал:
"С такой лошадью и кучера мне не надо. Уложу нивелир, рейку на тележку
и буду ездить".
- Смотрите, смотрите, - закричал Сикорский, увидев Карташева, - это
что? Купили?
- Купил.
Все стали внимательно осматривать покупку.
Лошадь, правда, оказалась молодая, неиспорченная, но цену нашли
дорогой.
- Семьдесят пять рублей цена, ну, через силу восемьдесят пять, - сказал
извозчик.
Сикорский из-под полуопущенных век насмешливо смотрел на Карташева. Рот
его был полуоткрыт по обыкновению, уши как будто еще больше оттопырились, и,
качая головой, он говорил:
- Эх, вы... Ну что позвать бы было нас!
Но Карташев был доволен.
Его поддержал и проходивший мимо бывший хозяин:
- Не сумлевайтесь, сударь, - будете благодарить. Это не цыганское
отродье.
- Ну, ты! - закричал на него высокий черный цыганище и так сверкнул
своими громадными, иссиня-белыми белками, что бывший хозяин махнул на него
и, торопливо уходя, бросил:
- Бог с тобой, бог с тобой...
- Я на этой лошадке и назад поеду. Садись, Тимофей, со мной.
Карташев подкатил к даче и весело побежал звать дам смотреть его
покупку. Марья Андреевна очень внимательно и деловито осматривала лошадь, а
Елизавета Андреевна стояла и радостно повторяла:
- Прелестная лошадка и тележка хорошенькая!
- Хотите попробовать?.. - предложил ей Карташев.
Елизавета Андреевна посмотрела на сестру.
- Поезжай, только не долго ездите, через час обед. Какая хорошенькая
лошадка!
Елизавета Андреевна и Карташев уехали, а Марья Андреевна, прикрыв рукой
глаза, долго еще смотрела им вслед.
Возвращаясь назад, правила уже сама Елизавета Андреевна, а Карташев то
смотрел на нее, то на лошадку, то на окружающие дачи, Днестр, небо и
чувствовал непередаваемую радость жизни.
- Теперь, - сказал он, высаживая Елизавету Андреевну, - когда я буду
одиноко разъезжать по линии, со мной будет всегда прелестная маленькая
волшебница Лизочка.
Елизавета Андреевна только покраснела, махнула рукой и быстро скрылась
в саду.
Собиралась гроза, в небе неспокойно двигались облака, и на горизонте
собирались уже целые баталионы из темных грозных туч. А между ними, как в
амбразурах, еще нежнее, еще безмятежнее просвечивалось небо. В воздухе сразу
посвежело.
- И куда вы едете на дождь! - говорила Марья Андреевна.
- Надо, надо, - решительно отвечал, попрощавшись и направляясь к
тарантасу, Сикорский.
- Промокнете.
- Не сахарный.
- Господи! - удержала за руку Марья Андреевна Карташева, - неужели вы
уезжаете? Я так привыкла к вам, как будто мы уже сто лет жили вместе.
- Слышите, слышите? - говорил ее муж, - нет, уж лучше уезжайте...
- Не забывайте же нас.
Карташев, сидя уже в тарантасе, кланялся и смотрел на Марью Андреевну и
ее сестру. Елизавета Андреевна стояла грустная и молчала.
Отъехав и встав на ноги, Карташев крикнул ей:
- Еду строить воздушный замок!
Она кивнула головой, а он все стоял и смотрел, и так много хотелось бы
ему теперь сказать ей, Марье Андреевне, ее милому мужу ласкового, любящего,
чего-то такого, что переполняло его душу и рвалось из нее.
Но экипаж уже повернул, группа скрылась, и все быстрее и быстрее
мелькали последние сады и дачи.
Что до Сикорского, то он весь был поглощен вниманием к своим
новокупленным лошадям; то откинувшись на пристяжную с своей стороны, то
вставая, смотрел на другую, на коренника, как тот, забирая рысью, нес на
себе высокую дугу с разливавшимися под нею колокольцами. А пристяжные давно
уже поднялись вскачь, с загнутыми на сторону головами, все больше и больше
свертывались в клубки, выбивая сразу всеми четырьмя ногами облака пыли.
- Эй вы, соколики! - прикрикнул кучер, едва передернув вожжами, и
резвее взвились пристяжные, и совсем вытянулся, широко махая, коренник.
- Хороший кучер, - тихо сказал Карташеву Сикорский, - и лошади очень
удачно подобраны: коренник выше, пристяжные поменьше; я еще куплю им бубенцы
и буду тогда настоящий жених-становой.
Он весело рассмеялся.
- А вы знаете, - говорил он, - я вот заплатил за все это пятьсот
рублей, а попомните меня, что продам за тысячу, а вы вашу Машку, дай бог,
чтоб за пятьдесят продали.
Но Карташев совершенно не интересовался теперь ни тройкой, ни тем, за
сколько он продаст потом свою Машку. Его захватывала езда, какие-то образы
так же быстро проносились перед ним, и щемило душу сожаление о том, что все
так быстро проносится в жизни.
Особенно хорошее...
А дождь уж лил, и от края до края, по всему темно-серому небу, сверкала
зигзагами молния, и, страшно перекатываясь, гром грохотал, казалось, над
самыми головами. В наступившей темноте вдруг точно разорвалось все небо, и
громадная ослепительная молния упала перед глазами. Испугавшись, лошади
сразу подхватили, понесли и мчали куда-то в неведомую даль в серой, сплошной
от дождя мгле. Напрасно, откинувшись совсем назад, тянул кучер, напрасно
помогали Карташев и Сикорский. Казалось, неземная сила гнала лошадей, крылья
вдруг выросли у них, и летели и они, и экипаж, и три пигмея в нем. И вдруг
треск - и сразу упали и лошади, и экипаж, и, как пробки из бутылок
шампанского, разлетелись из него и Карташев, и Сикорский, и кучер.
Наступила на мгновение тишина, совпавшая с тишиною в небе.
Первый поднялся кучер и, хромая, пошел к лошадям. Затем встал с земли
Сикорский и усталым голосом спросил:
- Карташев, вы живы?
Карташев лежал в луже и ответил лежа:
- Кажется, жив.
- Ну, так вставайте.
- Сейчас: я немного ошалел от падения. Кажется, головой ударился.
Он сделал усилие встать, но крушилась голова, ноги так дрожали, что он
опять присел и, чувствуя боль в голове, начал мочить голову водою из лужи.
- Ну, теперь, кажется, ничего.
Карташев опять встал и пошел к экипажу и лошадям.
Лошади уже были на ногах и тоже дрожали.
- Кажется, благополучно, - говорил, осматривая их, кучер.
Экипаж оказался в порядке, стали собирать вещи. Дождь по-прежнему лил
как из ведра. Все побилось, промокло: еда, закуски, вина, фрукты.
- Тем лучше, - махнул рукой Сикорский, - сразу, по крайней мере,
перейдем на походное положение. Как голова?
- Ничего.
- А твоя нога?
- Не знаю, болит, - ответил кучер и горячо заговорил, указывая на
коренника: - Теперь, когда карактер его узнал, врешь: я ему сейчас покамест
из ремешка сплету вторые удила, он и не сможет тогда уже закусывать, а как
станет ему рвать челюсть - небось остановится тогда. И трензель, чтоб и
голову драть ему нельзя было бы.
И кучер принялся плести ремешок.
А гроза тем временем уже пронеслась, и выглянуло яркое, умытое небо.
И все больше выглядывало, пока не сверкнули первые густобагровые лучи
солнца по серой грязи земли.
Собрав и наладив всё, промокшие насквозь, сели и поехали дальше.
Немного погодя начался крутой спуск, и, покачивая головой, кучер
говорил:
- Ну это все-таки, слава богу: не дай бог до этой кручи донестись бы...
Сдерживая коренника, кучер не кончил и только энергичнее тряхнул
головой.
- Спустим ли? - спросил тревожно Сикорский.
- Бог даст, спустим.
И, как бы в ответ на это, осевший совсем
...Закладка в соц.сетях
