Жанр: Классика
Семейная хроника 4. Инженеры
...о же это за брат...
- Совестно даже слушать, - ледяным голосом бросил младший брат.
- Тебе все совестно, когда надо чем-нибудь помочь брату.
Карташева, который знал, как неспособный старший со всеми своими
извращенными наклонностями ехал на младшем - коробило. Он ценил младшего,
который ни одним словом не подчеркнул несправедливости и нахальности своего
брата. Впрочем, старший Сикорский, излив свой гнев, сказал строго сестре:
"Дай мне еще пирога", - успокоился и за чаем уже рассказывал так смешно про
свои похождения в главной конторе по части добывания себе лучшего места, что
все, и он сам, хохотали до слез.
После ужина он предложил младшей сестре выучиться новому танцу - вальсу
в два па, - сыграл этот вальс на пианино, заставил старшую сестру подобрать
его, начал танцевать с сестрой. Выучив сестру, он начал учить Карташева, а
потом заставил танцевать этот вальс Карташева и сестру.
Карташев танцевал с удовольствием, обнимая стройный стан Елизаветы
Андреевны, держа в своей руке ее маленькую ручку.
И даже, когда кончили танцевать, несколько мгновений она не отнимала, а
он все продолжал держать ее руку, стоя у барьера террасы. Луна взошла, и
неясные тени движущимися образами серебрили уходивший к оврагу сад.
- Правда, что-то волшебное в этом? - спросил ее Карташев.
В ответ она отняла свою руку, а он сказал:
- Вот теперь волшебство пропало...
И оба рассмеялись.
- Ничего и удивительного нет, - начал было разъяснять Карташев, - раз
волшебница...
- Знаю, знаю, - ответила Елизавета Андреевна, - спокойной ночи.
- Вам уж там в беседке готово, - сказала, прощаясь, Марья Андреевна.
- Смотрите, русалки заберутся к вам с Днестра, - сказал, крепко сжимая
руку, Петр Матвеевич.
На скамейке беседки лежал тюфяк, покрытый двумя белыми простынями, и
две подушки.
Когда Карташев разделся, лег и потушил свечу, в дверях беседки
показалась чья-то фигура.
- Кто тут? - окликнул Карташев.
- Это я, Леонид.
Старший Сикорский присел возле Карташева на скамью и начал молча
вздыхать.
Карташев помолчал и спросил:
- В чем дело?
- В том дело, что сегодня я пулю себе в лоб пущу. Вы понимаете, какое
положение: до сих пор я вел расходы по конторе. Теперь назначен Рыбалов.
Черт его знает, как я просчитал около пятисот рублей. Прямо физической
возможности нет все записать. Я рассчитывал, что меня назначат помощником,
дадут двести рублей, а дали всего сто двадцать пять рублей, и теперь у меня
двухсот рублей не хватает.
- Так возьмите у меня.
- Неужели вы можете? Мне так совестно, я уже должен вам триста... Я
отлично помню, как видите, свои долги.
Карташев полез под изголовье, зажег свечку и отсчитал двести рублей.
- Пожалуйста, только брату не говорите.
- Там кто еще?
- Никитка.
Проснувшись утром, Карташев полез в портфель, чтобы дать на чай
горничной, но в портфеле ни мелких, ни крупных денег не было.
С выпученными глазами Карташев некоторое время смотрел перед собой.
Он вспомнил, как вчера сверкнули глаза Сикорского, когда он прятал под
подушку портфель, и подумал: неужели? И на мгновенье тенью старшего брата
покрылась и вся его семья, и гадливое чувство охватило Карташева. Но он
сейчас же и прогнал эту мысль, вспомнив, как Марья Андреевна уговаривала его
отдать ей на сохранение все деньги.
- Хорошо, что хоть тысячу отдал.
Потом он вспомнил, что и Никитка вчера тут же был, и решил, что украл
деньги Никитка.
В конце концов он подумал, вздохнув:
"Э, черт с ними! Пропали так пропали... Могли бы еще убить. И как-никак
я все-таки перебил дорогу этому старшему Сикорскому, и без меня он, очень
может быть, был бы тоже помощником начальника дистанции".
И к Карташеву опять возвратилось то приятное и веселое настроение, в
котором он уже месяц жил. Какая-то безоблачная радостная жизнь, и за все
время не было ни разу этого обычного, владевшего им всегда чувства какого-то
страха, что вот-вот вдруг случится что-то страшное, неотразимое и
непоправимое.
Было просто весело, легко и радостно на душе, как радостно это утро,
река в лучах солнца, куковавшая где-то кукушка, этот сад, манивший своей
прохладой, ароматом роз и спелой малиной.
Хорошо бы перелететь теперь туда на Днестр, выкупаться и возвратиться
назад.
Он еще раз заглянул в маленькое зеркальце, стоявшее на столе беседки,
подумал, что надо прежде всего сегодня остричься, и пошел вверх по дорожке к
террасе.
Около розовых клумб он еще издали увидел легкое розовое платье и угадал
Елизавету Андреевну.
Она повернулась, и лицо ее сверкнуло ему такой яркой и доброжелательной
лаской, что пошлый комплимент, вертевшийся уже в голове Карташева
относительно роз и ее розового платья, - так и не сошел с его языка.
- Хорошо спали?
- Отлично, - ответил он, горячо пожимая ей руку.
Она кивнула ему головой и своим нежным голоском сказала:
- Идите пить кофе, я только цветов нарву.
За столом была только Марья Андреевна. После обычных вопросов, как
спал, хорошо ли себя чувствует, Карташев принялся за кофе, густые с пенкой
сливки и свежие бублики с маслом.
- Знаете, Марья Андреевна, - говорил он, - в вашей Лизочке...
- Смотрите, пожалуйста!
- Не считайте меня нахалом. Я говорю в смысле глубочайшего уважения и
благоговения к ней. Как к богу, когда говорят ему ты. В ней такая
непередаваемая прелесть. Это птичка, это самый нежный цветочек, это
волшебница, фея. Я помню, в детстве, наслушавшись сказок, так благоговел
перед феей, доброй волшебницей, и радостный ждал, что вот-вот она появится.
И если б тогда вошла ваша Лизочка, я бы, вероятно, сразу заболел нервной
горячкой. Отчего она такая неземная у вас?
Марья Андреевна опустила глаза и тихо ответила:
- У нее чахотка. Она проживет очень недолго.
Карташев долго молчал, пораженный.
- Господи! Как это ужасно! Все светлое, все радостное является только
для того, чтобы еще мучительнее подчеркивать что-то такое страшное и
неотразимое, что сразу руки опускаются и спрашиваешь себя: зачем все это, к
чему жить? В этом, конечно, и утешение, что и сам не долго переживешь тех,
кто прекрасен, кто дорог, близок, но зато так скучно делается от этого
сознания, что готов хоть сейчас в могилу.
- Ну, эти погребальные разговоры теперь бросьте, потому что идет
Лизочка.
Елизавета Андреевна взошла по ступенькам, держа в руках нарезанные
цветы. Она подошла к Карташеву и, откинув голову, показала ему розы,
гвоздики, левкои.
Карташев восторженно смотрел на Елизавету Андреевну, тоже со стыдливым
выражением смотревшую на него.
- Ах, если бы я был художником, я бы так и написал вас с цветами. Я
написал бы вас в ста видах и составил бы себе этим одним и громадное имя, и
состояние.
- А все-таки и состояние? - не пропустила Марья Андреевна.
- Да, конечно, и состояние. Я не денег хочу, но я хочу могущества, хочу
сознавать, что я все могу, а без денег этого не будет.
- Э, стыдно, бросьте. Когда человек только начинает думать о деньгах,
он уже пропал.
- С этим я согласен, и никогда я об них и не думаю, но как-то так
уверен, что в один прекрасный день у меня вдруг появятся миллионы, и столько
миллионов, сколько я захочу.
- Для чего?
- Не знаю. Во всяком случае, не для себя. Этот месяц я жил жизнью
дикаря и счастливее никогда себя не чувствовал.
- И покамест так будете жить и будете счастливы.
Карташев кончил, и Марья Андреевна сказала ему:
- Брат вас просил приехать в управление. Вы знаете, где оно?
- Нет.
- Всякий извозчик знает. Я пошлю сейчас за извозчиком.
Марья Андреевна ушла, а Елизавета Андреевна принялась внимательно
составлять букет.
- Вы венок себе сплетите, - предложил Карташев.
- Когда я умру, вы мне сплетите!
- Когда вы умрете, тогда все мы сразу, весь свет умрет, и некому будет
плести венки.
Она тихо засмеялась и еще внимательнее принялась за букет.
- Когда у вас денег будет много, - голос ее глухо звучал из-за
цветов, - тогда устройте дворец. И в этом дворце пусть рассказывают
блестящие сказки, не похожие на жизнь. Или только сказки жизни, той, которая
будет когда-нибудь не там, на небе, а здесь, на земле. Для этих сказок есть
уже храмы...
Она остановилась и смотрела, спрашивая, немного испуганно, своими
прекрасными глазами на Карташева.
- Всякого другого, кто бы это сказал, я бы иначе слушал. Но чувствую,
что вы сказали мне самую свою сокровенную мечту. И, конечно, - вы можете
верить или не верить мне, - но если у меня когда-нибудь будут действительно
миллионы, я выстрою такой дворец. А над входом этого дворца будет жемчугом
выбито "Богине любви", и под этой надписью будете вы с цветами в платье. У
меня сестра была, Наташа...
- Я ее знала...
- Она на вас похожа, но... без ваших горизонтов. Она запуталась в
религии, как и Зина. Мать их запутала. Но она из такого же теста. Я и ее
портрет помещу у входа в замок. Только будут женские портреты, и именно
таких женщин.
- Поместите и Корде... которая убила Марата...
И в лице ее вдруг появилось странное сочетание нежной прелести глаз с
чем-то хищным, сверкнувшим в улыбке белоснежных мелких и острых зубов.
- Ну, извозчик готов, - сказала, входя, Марья Андреевна.
Управление занимало большой двухэтажный, плохо устроенный, плохо
ремонтированный, какой-то полицейский дом. Штукатурка на стенах обвалилась,
на потолках растрескалась и грозила упасть на головы, полы рассохлись, и
половицы так и ходили под ногами.
В громадной зале, где прежде, вероятно, веселились и танцевали, теперь
стояли ряды столов с чертежами и торчавшими над ними головами чертежников.
Как в муравейнике, кипела работа в обоих этажах.
Толстый главный инженер, тот, который принял Карташева на службу, не
видимый ни для кого, заседал в одной из нижних комнат.
Пахомов был его помощник и начальник технического отделения.
Помощником его был инженер Борисов, полный, большой, с большими, умными
и добродушными и лукавыми глазами. Он был красив, с густыми русыми волосами,
лет тридцати.
Младший Сикорский, представляя ему Карташева, захотел было сказать
несколько лестных слов о своем помощнике. Борисов, со своей
пренебрежительной манерой, немного заикаясь при начале каждой фразы, махнул
рукой и сказал:
- Знаем, все знаем уже и просим вас больше не беспокоиться по этому
предмету.
- Кстати, - обратился он к Карташеву, - тут на вас ссылается машинист
Григорьев, говорит, что вы ездили у него кочегаром. Дельный он господин?
- О, очень дельный.
И Карташев одушевленно стал характеризовать Григорьева.
- По тракции у нас пока никого еще нет...
Борисов позвонил и сказал вошедшему курьеру:
- Позовите машиниста Григорьева.
- Григорьев! - крикнул в коридор курьер и пропустил его в комнату.
Вошел приземистый, с большим красным носом, с загорелым лицом, пожилой
человек в пиджаке. Входя, он усердно вытирал цветным темным платком лившийся
по его лицу пот. Ему было, очевидно, невыносимо жарко в его пиджаке из
толстого кастора, таких же штанах и жилетке.
Увидев Карташева, он и радостно и нерешительно кивнул ему головой.
- Здравствуйте, - весело поздоровался с ним Карташев, горячо пожимая
его руку. - Как поживаете?
- Да вот, нос все лупится, - угрюмо ответил Григорьев.
- Ну вот, - обратился к машинисту Борисов, - инженер...
Он показал на Карташева.
- Ого... - довольно перебил его Григорьев.
- ...дал о вас блестящую аттестацию...
- Я же говорил вам, - перебил его опять Григорьев.
- ...и мы принимаем вас на службу.
- Ну, вот и слава богу. А то так, - обратился он к Карташеву, - нашего
брата гоняли: ты, говорят, только испытанный кочегар, в школе не был - не
ученый.
- Жалованье сто рублей, а поверстных и премии то же, что и на Одесской
дороге.
Григорьев, все вытирая пот, кивнул головой.
- Завтра приходите сюда получить подъемные и инструкцию.
Григорьев опять кивнул головой, тяжело подошел к Карташеву, - протянул
ему руку и, подмигнув добродушно, сказал:
- Инженер?
- Как ваша дочка поживает?
- Тут, тоже с нами: куда ж ее денешь? И Лермонтов с нами. Помните, тот,
что вы мне подарили. И старый есть. Что не хватало - я списал с нового и
вставил. Старый читаю по будням, а новый по воскресеньям. Дочка так и знает
уж, так и готовит мне. Заходите, если не побрезгаете.
- А где вы живете?
- Да покамест тут в одном заезжем дворе устроились. Нет, уж лучше я
сперва квартиру найду: увидимся еще, а покамест прощайте.
- Дочке вашей Анне Васильевне кланяйтесь.
- Ишь, помните все-таки... - кивнул головой Григорьев, скрываясь в
дверях.
Прощаясь с Карташевым, Борисов ласково и серьезно сказал ему:
- Часа в четыре сегодня не придете чайку напиться?
- С удовольствием, - ответил Карташев и записал его адрес.
- Ба, ба, ба! - встретил Карташева угрюмо-приветливо Пахомов, со своим
обычным широким размахом руки. - Кого я вижу. Кончили?
- Кончил, Семен Васильевич.
- Наврал? - показал Пахомов на младшего Сикорского.
- Нет.
- Ну, и отлично. Вы знаете уже, конечно, что вы у него помощником.
- Знаю, от души благодарю и употреблю все усилия...
- Не сомневаюсь.
- Я сейчас с ним поговорю о вашей поездке в Одессу, - шепнул Сикорский
Карташеву, - а вы пока идите в кассу и получайте свои деньги.
Карташев получил всего тысячу триста рублей и, в ожидании Сикорского,
подсчитывал свои капиталы. Итого у него теперь - две тысячи триста рублей,
то есть на триста рублей больше того, что он привез с собой месяц назад. А
могло бы быть три тысячи триста рублей. Из этой тысячи двести рублей ушло на
рабочих, триста с мелочью украдено из портфеля сегодня ночью, около пятисот
взял Сикорский. Ну, двести на рабочих не жаль, а восемьсот могло бы быть в
кармане. Сколько подарков он мог бы накупить на эти деньги матери, сестре,
брату!
Он стал думать о том, что подарить, когда пришел Сикорский.
- Вас зовет главный инженер. Вас отпускают и дают вам письмо к инженеру
Савинскому, главному поверенному Полякова, который теперь в Одессе.
- Ну, здравствуйте, - встретил его главный инженер в своем кабинете,
сидя в широком кресле за большим столом.
Главный инженер был все такой же толстый. Очевидно, изнывая от жары, он
сидел в одной рубахе из чесунчи, уже довольно грязной или казавшейся такой,
потому что рубаха была покрыта обильными пятнами пота.
- Присаживайтесь!
Карташев пожал через стол широкую пухлую руку Данилова и смотрел в
прищурившееся, ласковое лицо инженера.
- Ну, что же, наладились? Не так черт страшен, как его малюют? И все
дело наше легче ремесла сапожника, была бы только охота. Вот это письмо
передайте, пожалуйста, Николаю Тимофеевичу. Он живет в Лондонской гостинице,
знаете, на бульваре? Кланяйтесь ему, расскажите, что знаете, и ответ
привезите.
Когда Карташев уже откланялся, Данилов сказал ему:
- Кстати, ведь ваши вещи у меня. Вы где здесь остановились?
- Пока еще нигде.
- Останавливайтесь у меня. Вещи ваши так и лежат в отдельной комнате,
там и живите.
Карташев начал было говорить, что стеснит его, но Данилов перебил:
- Если бы стеснили, то и не звал бы вас. Я один в пяти комнатах. И
обедайте у меня.
Карташев поблагодарил и вышел.
Вместе с Сикорским они возвратились на дачу обедать. Когда Карташев
рассказал за столом о своем свидании с главным инженером, Петр Матвеевич
воскликнул:
- О-го! В гору идет человек; надо выпить...
- Это очень важно, что вы теперь познакомитесь с Савинским; это гога и
магога всего поляковского дела. Я четвертый год у Полякова работаю, а
Савинского и в глаза не видал.
- Он наш инженер?
- Ваш, но умный. Умнее всех остальных ваших инженеров, за исключением
Данилова, всех вместе взятых. Если понравитесь ему...
Сикорский покачал головой.
- Понравится, - махнула рукой Марья Андреевна и рассмеялась.
- Ну, нет, это не дамы, - сказал старший Сикорский.
Старший Сикорский как будто чувствовал себя не совсем в обычной
тарелке.
- Не дамы? - огрызнулся Петр Матвеевич. - А Данилов, у которого он жить
теперь будет? А Пахомов? А Борисов, который на чай уже позвал его? Борисов
порядочная колючка... Пахомовым вертит. - Петр Матвеевич махнул рукой и
весело сказал: - Понравится и Савинскому, уж видно, что пролаза. Ну, за
нашего пролаза...
Обед прошел весело. Карташев разошелся и рассказывал про себя всякие
свои похождения.
Иногда, чувствуя, что надо усилить эффект, он прибавлял что-нибудь,
особенно в комическую сторону.
Благодарная аудитория не оставалась в долгу, все весело смеялись, а
веселее всех, до слез, по-детски, смеялась Елизавета Андреевна.
В три часа Карташев начал прощаться.
- Куда же вы так рано? - спросила Марья Андреевна.
- Я хочу сперва заехать на квартиру Данилова, немного одеться, уложить
и приготовить вещи, а оттуда поеду к Борисову.
- А оттуда к нам?
- Конечно!
- Вы успеете еще поужинать с нами. Поезд идет только в двенадцать часов
ночи.
Пять комнат Данилова - тоже в каком-то необитаемом доме - были почти
пусты.
В комнате Карташева стояла кровать, неокрашенный деревянный столик,
такая же табуретка с простым умывальником, и на полу лежал его чемодан,
покрытый толстым слоем пыли.
Карташев раскрыл чемодан, стал искать свой черный сюртук и не нашел его
там.
Данилов, уже выспавшийся, в одной рубахе без подштанников, босой,
заглянул к Карташеву в комнату.
- Вы что ищете?
- Да вот не знаю, куда девал свой сюртук...
- Семен! - крикнул Данилов.
В коридоре показался заспанный угрюмый человек.
- Сюртук инженера не видал?
Семен, отгоняя мух, сонно махнул головой с шапкой густых волос, подумал
немного и безучастно ответил:
- Не видал.
Данилов ушел к себе, а Карташев, убедившись, что сюртука нет, начал
запирать чемодан.
- Это не ваш сюртук? - спросил Карташева Данилов, появившись в дверях и
держа что-то очень грязное и замазанное в руках.
Карташев сперва отказался было, но, всмотревшись внимательно, сказал:
- Нет, мой!
- Под кроватью у меня был, - сказал, уходя, Данилов.
В дверях появился Семен и все тем же безучастным голосом сказал:
- Давайте почищу.
- Так вот что, пожалуйста, Семен. Вы его почистите и уложите в чемодан
и заприте его. Я сегодня еду в Одессу и перед поездом в половине
двенадцатого зайду. Постойте еще... - Карташев слазил в карман, достал
трехрублевую и передал ее Семену.
Затем, взяв шляпу, стараясь быть незамеченным, юркнул в коридор, а
оттуда на улицу, где ждал его извозчик. С извозчиком он уже подружился, и
теперь извозчик, молодой веселый парень из великорусов, фамильярно спросил
его, взбираясь на высокие козлы своего фаэтончика:
- Ну что, потрафил в аккурат?
- В аккурат.
- Скоро вы!
Железный, точно весь из бубенчиков, экипаж загрохотал по мостовой, и,
разговаривая, и извозчик и Карташев должны были кричать чуть не во все
горло.
У Борисова обстановка была иная.
Белый одноэтажный домик опрятно выглядывал из маленького скромного
садика. Только по ограде росли в нем деревья, а остальное пространство было
занято огородными грядками клубники.
И внутри домика в маленьких комнатах было сравнительно чисто.
Сам хозяин сидел с книгой за столом на большой террасе, выходившей в
сад. На столе уже кипел самовар. Хозяин был тоже только в рубахе. При входе
Карташева он положил на стол книгу и, здороваясь, спросил:
- Прикажете одеться?
На просьбу оставаться так он сказал:
- Ну, тогда и вы снимайте ваш пиджак. Постойте, постойте...
Борисов внимательно всмотрелся в пятно пиджака и сказал добродушно,
заикаясь:
- А ведь я сейчас городового позову: пиджак-то этот Петрова.
Карташев рассмеялся и подтвердил, что пиджак действительно Петрова.
- Ну, повинную голову и меч не сечет. Снимайте и садитесь. Чаю хотите?
И, наливая Карташеву чаю, он говорил:
- Вот, как видите, так и живем. Захочется огурца, клубники, пойдешь в
сад...
Перед Борисовым лежала открытая книга. Карташев заглянул в нее и
увидел, что это не беллетристика, да к тому же и написано было по-немецки.
Подняв взгляд на Карташева, хозяин сказал шутливо:
- У меня, надо вам знать, пунктик своего рода - философия. Теперь вот
одолеваю Гегеля.
Хозяин махнул рукой.
- И сам по себе он невыносимый господин со своей тарабарщиной, а в
такую жару просто нестерпимо. Спасибо, что пришли и выручили.
Карташев вспомнил лекцию Редкина и сказал:
- Да, повозился и я с ними. Тез, антитез, синтез, бытье, становление,
небытье, диалектический метод...
- Э! Да вы откуда знаете всю эту премудрость?
- В свое время зубрил их всех от Фалеса до Тренделенбурга.
- Батюшки, караул, такого и не слыхал.
Он усмехнулся и заговорил:
- Это чтение своего рода отвлечение. Самое интересное было бы
проникнуть в сущность современной жизни, но... - он широко развел руками. -
О чем позволяет говорить цензура, то никому, конечно, не интересно. Экивоки
и эзоповский язык литературы дает мало, совсем не дает понятия, что творится
там, в тайниках нашей жизни. Тайники эти такой заколдованный круг, что мне
при всем желании так никогда и не удалось соприкоснуться с ними. За границей
ни разу не был... А мозги требуют пищи. Мозги ли одни? Вот так,
волей-неволей, и отвлекаешь себя такой отвлеченностью. Как почитаешь часа
два, ну и не захочется на тот день ломать себе больше голову, как быть, как
жить, чтобы уважать и себя и людей. А вы соприкасались с нашим революционным
миром?
- Почти нет.
Борисов усмехнулся.
- Положим, не так-то просто и открыться первому встречному...
Пришли еще два инженера. Оба молодые. Один худой, в темных очках,
маленький и угрюмый, Адам Людвигович Лепуховский. Другой, полный и
жизнерадостный, Владимир Николаевич Панов.
- Это вот две мои свинки, - говорил хозяин, - одна грустная, другая
веселая. Называется этот веселый господин Володенькой, знаете, про которого
в песне поется:
Инженер молоденький, а зовут Володенькой.
Он не курит и не пьет...
Жизнерадостный инженер хлопнул хозяина по спине и сказал:
- Ну, будет тебе...
- Вы знаете, мы все - и еще есть два - называемся бандуристами. Вы
знаете, что такое бандуристы? Непокойный народ, которому нигде не сиделось,
точно шило у них было, скандальники первоклассные, которых в конце концов
всегда выставляли из компаний. Несмотря на нашу молодость, и нас уже с
нескольких дорог выставили. Выставят и отсюда. И мы уже начали выводить свою
пинию, решив на первый случай осадить всю правительственную инспекцию. Мало
того что они помимо своего казенного жалованья получают и от нас, они
вздумали изображать из себя настоящее начальство. Вот мы и решили их
осаживать. Во-первых, ни одного проекта им на утверждение не посылаем;
во-вторых, наотрез отказались носить форму - и вы тоже, очевидно, не ее
поклонник; в-третьих, демонстративно им визитов не делаем... Вы уже были у
них? - спросил он у Карташева.
- Во-первых, я еще первый раз о них слышу, а во-вторых, раз решили вы,
чтобы не делать визитов - и я, конечно, не буду делать.
- Как будто тоже наш, бандурист! - обратился Борисов к товарищам.
Лепуховский, в своих темных очках похожий на скелет, бледно улыбался,
оскалив большие зубы, а потом сказал:
- А коли наш, так пива давай!
Принесли пива, и Панов выпил первый стакан залпом.
Остальные отказались от пива.
- Вы и Сикорского предупредите, чтобы не смел с визитами ездить. Он что
за человек в этом отношении?
- Он человек осведомленный, - авторитетно ответил Карташев, - и,
конечно, относится отрицательно ко всей нашей русской жизни.
- Что до Петрова, - продолжал хозяин, - то уж бог с ним; он и семейный
человек, и позиция его здесь на первой дистанции, где всякий может совать
свой нос, опасная...
- Я к вам с большой просьбой, Борис Платонович, - сказал Карташев. -
Еду я в Одессу и должен передать письмо Савинскому. И Данилов просил, чтобы
я ему рассказал, что у нас делается. Но я, собственно, ничего не знаю, что у
нас делается.
- Извольте, это мы вам расскажем.
Борисов обстоятельно сообщил Карташеву о положении дел.
- Ну, не забывайте, - сказал, прощаясь с Карташевым, Борисов, - из
Одессы привезите гостинцев.
- А вы что любите?
- Семитаки и альвачик.
- Привезу.
- Да не стоит, я шучу.
От Борисова Карташев заехал остричься, потом купил себе новую шляпу и
поехал к Петровым. Он ехал и думал, что как странно, что все принимают его
за красного. И это не только не вредит, а, напротив, вызывает к нему интерес
и даже уважение. Борисов даже думает, что он ближе к революционным кружкам,
чем хочет показаться. А собственно, и то, что он, Карташев, сказал там,
ложь: ведь решительно же никакого отношения к революционным кружкам не имел
и тем паче не имеет.
Карташеву стало неприятно, и он подумал:
"Ну, все-таки с Ивановым встречался... А Маня! - радостно вспомнил он о
своей сестре. - Маня говорила, что она и до сих пор поддерживала прежние
отношения. Ах, как жаль, что я про нее не вспомнил у Борисова. Ну, ничего,
когда приеду - брошу вскользь, это еще сильнее будет, и надо будет с Маней
поближе сойтись..."
На террасе Карташев застал младшего Сикорского и двух сестер.
- Ну, рассказывайте, - сказала ему Марья Андреевна. - Малины со
сливками хотите?
Карташев стал есть малину и рассказывать.
Рассмешил своим визитом к Данилову и передал свое чаепитие у Борисова.
- Они меня спрашивали, кто вы и что вы, - обратился он к Сикорскому, -
и высказали предположение, что раз вы были за границей, то глаза у вас
должны быть открытые. Я сказал, что, по-моему, это так и что вы относитесь
ко всей н
...Закладка в соц.сетях
