Жанр: Классика
Бувар и пекюше
...недвижимостью...
Прервав его, Фуро и Мареско завопили, что он коммунист.
- Я? Коммунист?!
Все заговорили разом. Когда Пекюше предложил основать клуб, Фуро дерзко объявил,
что никогда не допустит клубов в Шавиньоле.
Затем Горжю, которого прочили в инструкторы, потребовал выдать ружья для
национальной гвардии.
Ружья имелись только у пожарных. Жирбаль не хотел их отдавать, а Фуро не позаботился
достать других.
Горжю посмотрел на него в упор.
- Между прочим, многие считают, что я умею стрелять.
Вдобавок ко всему прочему он ещё занимался браконьерством; частенько и трактирщик и
сам мэр покупали у него зайца или кролика.
- Ну, ладно, берите, - махнул рукой Фуро.
В тот же вечер начались военные учения.
Это происходило на лужайке, перед церковью. Горжю, подпоясанный шарфом, в синей
рабочей блузе, лихо проделывал ружейные приёмы, выкрикивая слова команды грубым
голосом:
- Подтяни брюхо!
Бувар, едва дыша, втягивал живот и выпячивал зад.
- Нечего загибаться, стойте прямо, чёрт подери!
Пекюше вечно путал ряды и шеренги, оборот направо, полуоборот налево. Особенно
жалкий вид был у школьного учителя: этот низенький, тщедушный человечек с русой бородкой
шатался под тяжестью ружья, задевая штыком соседей.
Новобранцы носили драные штаны всех цветов, грязные портупеи, старые куцые
мундиры, из-под которых вылезала рубаха; каждый оправдывался тем, что "ему не на что
одеться". Объявили подписку на обмундирование для неимущих. Фуро оказался сквалыгой,
зато женщины расщедрились. Г?жа Борден пожертвовала 5 франков, хотя ненавидела
республику. Граф де Фаверж обмундировал двенадцать солдат и не пропускал ни одного
занятия. После учений он усаживался в соседней закусочной и угощал вином всякого, кто туда
заходил.
В те дни важные господа всячески заигрывали с простонародьем. На первом месте были
рабочие. Каждый считал за честь к ним принадлежать. Они становились знатным сословием.
В самом округе жили главным образом ткачи, другие работали на ситценабивных
мануфактурах и на новой бумагопрядильной фабрике.
Горжю завлекал их своими дерзкими речами, учил боксу, а кое-кого водил выпить к г?же
Кастильон.
Но крестьян было больше, чем рабочих, и граф де Фаверж в базарные дни заводил с ними
разговоры, прогуливаясь по площади, справлялся об их нуждах, старался склонить на свою
сторону. Крестьяне слушали да помалкивали; подобно дяде Гуи, они были согласны на любое
правительство, лишь бы им снизили налоги.
Горжю своей болтовней добился большой популярности. Пожалуй, его могли выбрать в
Национальное собрание.
Граф де Фаверж тоже мечтал стать депутатом, но старался этого не показывать.
Консерваторы колебались между Фуро и Мареско. Так как нотариус был связан своей
конторой, то кандидатом наметили Фуро - этого грубияна, этого кретина, - к великому
возмущению доктора.
Вокорбей тяготился службой в провинции и тосковал о Париже; сознание неудавшейся
жизни угнетало его и придавало ему угрюмый вид. На посту депутата перед ним откроется
широкое поприще, он наверстает упущенное! Он изложил письменно свои политические
принципы и прочёл Бувару и Пекюше.
Те одобрили декларацию, заявив, что разделяют его взгляды. Однако сами они писали не
хуже, лучше знали историю, имели такое же право заседать в Палате. Почему бы нет? Только
кто из них двоих более этого достоин? Начались взаимные уступки.
Пекюше признавал превосходство друга.
- Нет, нет, это тебе больше подходит, у тебя такой представительный вид!
- Пожалуй, зато ты гораздо смелее, - возражал Бувар.
Так и не сделав окончательного выбора, они всё же составили план действий.
Честолюбивое стремление стать депутатом распространилось, как зараза. Об этом мечтал
и капитан в полицейской фуражке, попыхивая трубкой, и школьный учитель в классе, и даже
аббат, в перерыве между молитвами, едва удерживался, чтобы не шептать, воздевая глаза к
небу:
- Господи! Сделай меня депутатом!
Вокорбей, поощрённый похвалами Бувара, отправился к Герто и поделился своими
надеждами.
Капитан не стал церемониться. Доктор, конечно, человек известный, но его
недолюбливают коллеги, в особенности аптекари. Все они выступят против него, а деревенский
люд не захочет выбирать господ; к тому же он лишится лучших своих пациентов. Напуганный
этими доводами, Вокорбей пожалел, что поддался слабости.
Не успел он уйти, как Герто поспешил к Плаквану. Они же оба старые вояки, надо
помогать друг другу! Но сельский стражник, всецело преданный Фуро, отказал ему в
поддержке.
Тем временем священник убедил де Фавержа, что его час ещё не настал. Надо подождать,
пока республика истощит свои силы.
Бувар и Пекюше доказали Горжю, что ему не одолеть коалицию крестьян и буржуа; они
поселили в нём сомнения, подорвали веру в себя.
Учитель Пти из хвастовства проговорился о своей мечте. Тогда Бельжамб пригрозил ему,
что в случае провала его неминуемо уволят.
Наконец сам кардинал приказал священнику сидеть смирно и никуда не соваться.
Оставался Фуро.
Бувар и Пекюше повели против него кампанию; напоминали всем об его нерадивости в
деле с ружьями, о запрещении открыть клуб, об отсталых взглядах, о скупости, и даже внушили
дяде Гуи, будто мэр жаждет восстановления старого строя.
Как ни плохо разбирался крестьянин в этом вопросе, он питал к старому режиму лютую
ненависть, унаследованную от предков, и потому настроил против Фуро всех своих
родственников - свояков, зятьёв, двоюродных братьев, внучатых племянников - целую
ораву.
Горжю, Вокорбей и Пти довершили поражение мэра, расчистив таким образом путь для
Бувара и Пекюше, которые неожиданно получили шансы на успех.
Друзья кинули жребий, кому из них быть депутатом. Жребий не выпал никому, и они
пошли посоветоваться с доктором.
Вокорбей огорошил их известием, что Флакарду, издатель Кальвадоса, уже выставил свою
кандидатуру. Бувар и Пекюше были глубоко разочарованы; каждый был в обиде не только за
себя, но и за друга. И всё же политические страсти разгорелись у них в душе. В день выборов
они наблюдали за подсчётом голосов. Флакарду одержал победу.
Граф возлагал теперь надежды на национальную гвардию, но так и не получил эполетов
командира. Жители Шавиньоля почему-то предпочли Бельжамба.
Этот странный и неожиданный выбор доконал Герто. Правда, он пренебрегал своими
обязанностями, ограничиваясь тем, что изредка посещал строевые занятия и делал замечания.
Всё равно! Какая чудовищная несправедливость - предпочесть жалкого трактирщика
отставному капитану Империи! После вторжения в Палату 15 мая он сказал:
- Меня ничто больше не удивляет, если в столице раздают военные чины так же, как у
нас!
Началась реакция.
Все повторяли россказни об ананасных пюре Луи Блана, о золотой кровати Флокона,
королевских оргиях Ледрю-Роллена; провинция откуда-то знает всю подноготную парижской
жизни, и обитатели Шавиньоля не сомневались в коварных планах правительства и верили
самым нелепым слухам.
Граф де Фаверж зашёл как-то вечером к аббату и сообщил о прибытии в Нормандию
графа Шамбора.
Фуро пустил слух, будто Жуанвиль собирается натравить своих моряков на социалистов.
Герто уверял, что Луи Бонапарт скоро станет консулом.
Фабрики не работали. Бедняки целыми толпами бродили по деревням.
Однажды воскресным утром, в первых числах июня, в Фалез неожиданно прискакал
жандарм. Он принёс известие, что на Шавиньоль идут рабочие из Аквиля, Лифара, Пьерпона и
Сен-Реми.
Жители стали поспешно запирать ставни, собрался муниципальный совет и постановил во
избежание кровопролития не оказывать никакого сопротивления. Жандармам было приказано
затвориться в казармах и не показываться на улицу.
Вскоре послышался неясный гул, словно приближалась гроза. Стёкла задребезжали от
громкой песни жирондистов, на дороге из Кана показались шеренги запыленных, потных,
оборванных людей; они шли, держась под руки, и мгновенно заполонили площадь. Поднялся
страшный шум.
В залу мэрии ворвались Горжю и двое рабочих. Один из них - тощий, с испитым лицом,
в дырявой вязаной фуфайке с распустившимися петлями. Другой - чёрный от угля, должно
быть, машинист, с жёсткими волосами, густыми бровями, в верёвочных туфлях. Горжю был в
короткой куртке, накинутой на плечо, как у гусара.
Все трое остановились у покрытого синим сукном стола, за которым сидели бледные от
страха члены муниципального совета.
- Граждане! - сказал Горжю. - Мы требуем работы.
Мэр весь дрожал и не мог выговорить ни слова.
Мареско ответил за него, что муниципалитет немедленно рассмотрит вопрос, и как только
делегаты ушли, советники начали лихорадочно строить планы.
Первым поступило предложение дробить щебень.
Чтобы щебень на что-то пригодился, Жирбаль придумал вымостить дорогу между
Англевилем и Турнебю.
Но ведь дорога на Байе вела туда же!
Можно вычистить пруд! Но тут мало работы. Или же выкопать второй пруд. Но где
именно?
Ланглуа внёс предложение укрепить насыпью берег Мартена на случай наводнения. По
мнению Бельжамба, гораздо полезнее было распахать заросшие вереском пустыри. Совет так и
не пришёл ни к какому решению... Чтобы успокоить народ, Кулон вышел на крыльцо и
объявил, что будут открыты благотворительные мастерские.
- К чёрту благотворительность! - крикнул Горжю. - Долой аристократов! Мы требуем
права на труд!
Этот лозунг был в моде, а Горжю искал популярности. Раздались рукоплескания.
Обернувшись, он столкнулся с Буваром, которого привёл сюда Пекюше, и они
разговорились. Спешить было некуда: мэрия окружена со всех сторон, и советники от них не
уйдут.
- Где взять денег? - спрашивал Бувар.
- Отнять у богачей. К тому же правительство прикажет им организовать работы.
- А если работы сейчас не нужны?
- Можно поработать для будущего.
- Но тогда заработки понизятся, - возразил Пекюше. - Недостаток спроса на труд
указывает на избыток продуктов! А вы требуете, чтобы их было больше.
Горжю покусывал усы.
- Однако... при организации труда...
- Тогда правительство станет хозяином.
Вокруг них раздался ропот:
- Нет, довольно, не хотим хозяев!
Горжю взорвался:
- Всё равно! Они должны заплатить трудящимся или же предоставить кредит.
- Каким образом?
- Сам не знаю! Но необходимо предоставить кредит!
- Довольно! Надоело ждать! - крикнул машинист. - Эти мошенники издеваются над
нами.
Он вскочил на крыльцо, грозясь, что взломает двери.
Плакван загородил ему дорогу, сжав кулаки, выставив правую ногу вперёд.
- Только попробуй!
Машинист попятился.
Крики толпы проникли в залу мэрии; советники вскочили с мест, хотели бежать.
Подкрепление из Фалеза всё не приходило. На их беду, граф де Фаверж был в отсутствии.
Мареско крутил в руках перо, старенький Кулон стонал от страха. Герто требовал, чтобы
вызвали жандармов.
- Примите команду на себя! - предложил Фуро.
- У меня нет приказа.
Рев между тем усилился. Толпа запрудила площадь; все глаза были устремлены на окна
второго этажа мэрии, как вдруг в средней амбразуре, под часами, появился Пекюше.
Он тихонько забрался туда по чёрной лестнице и, вдохновляясь примером Ламартина,
обратился к народу с речью.
- Граждане!
Но его длинный нос, картуз, сюртук, вся его нескладная фигура не имели успеха у толпы.
Мужчина в вязаной фуфайке крикнул:
- Ты кто, рабочий?
- Нет.
- Значит, помещик?
- Тоже нет.
- Тогда проваливай отсюда!
- Почему? - надменно спросил Пекюше.
Но тут же исчез: машинист за шиворот оттащил его от окна. Горжю бросился на помощь.
- Не трогай его, это славный старик!
Началась драка.
Двери распахнулись, и Мареско, выйдя на порог, огласил решение муниципального
совета. (Его подсказал им Гюрель.)
Дорога из Турнебю, от перекрёстка, ведущего в сторону Англевиля, будет проложена к
замку графа де Фавержа.
На эту жертву коммуна пошла исключительно в интересах трудящихся.
Толпа мирно разошлась.
По дороге домой Бувар и Пекюше услыхали пронзительный женский визг. Кричали
служанки г?жи Борден, и громче всех сама хозяйка; увидев их, вдова воскликнула:
- Как хорошо, что вы пришли! Уже три часа я вас дожидаюсь! Бедный мой сад, ни
одного тюльпана не осталось! Повсюду вонючие, мерзкие кучи! И никак его не выгонишь!
- Кого?
- Дядю Гуи. Он привёз в телеге навоз и вывалил прямо на лужайку. А сейчас вскапывает
газон. Остановите его!
- Пойдёмте! - сказал Бувар.
Под ступеньками балкона бродила запряжённая в телегу лошадь, поедая кусты олеандров.
Колеса, проехав по грядкам и клумбам, помяли самшит, поломали рододендроны, раздавили
георгины, а по траве были раскиданы, точно земля из кротовых нор, чёрные кучи навоза. Гуи
усердно перекапывал дёрн.
Когда-то госпожа Борден неосторожно сказала, что хотела бы вспахать лужайку. Дядя Гуи
ревностно взялся за работу и упрямо продолжал копать, несмотря на протесты хозяйки. Так он
понимал право на труд: Горжю своими речами совсем заморочил ему голову. Только крики и
угрозы Бувара заставили его уйти.
Госпожа Борден в возмещение убытков оставила навоз себе, а за работу не заплатила ни
гроша. Это была деловая женщина; жена врача и даже супруга нотариуса, дамы из высшего
круга, очень её уважали.
Благотворительные мастерские через неделю закрылись. Никаких беспорядков не
произошло. Горжю куда-то исчез.
Однако национальная гвардия всё ещё была в боевой готовности: воскресные парады,
смотры, иногда маршировка и каждую ночь дозоры. Патрули не давали покоя жителям посёлка.
Дозорные ради забавы дергали за колокольчики, врывались в спальни, где супружеские
пары храпели на одной кровати, отпускали сальные шуточки, после чего мужу приходилось
вставать и угощать их вином. Затем возвращались в казарму сыграть в домино, пили сидр, ели
сыр, а караульный, скучая за дверью, заглядывал к ним каждую минуту. Из-за
слабохарактерности Бельжамба дисциплина в национальной гвардии совсем расшаталась.
Когда произошли июньские события, все как один решили "лететь на помощь Парижу".
Но Фуро не мог покинуть мэрию, Мареско - свою контору, доктор - пациентов, Жирбаль -
пожарных; граф де Фаверж уехал в Шербур, а Бельжамб слёг в постель.
- Меня не выбрали, - ворчал капитан, - тем хуже для них!
А Бувар имел благоразумие отговорить Пекюше.
Обходы по окрестностям велись теперь на более широком пространстве.
Случалось, что тень от стога сена или ветка необычной формы вызывали панику.
Однажды весь отряд национальных гвардейцев обратился в бегство: при свете луны им
померещилось, что на яблоне сидит человек и целится в них из ружья.
В другой раз, тёмной ночью, сделав привал в буковой роще, патруль услышал впереди
чьи-то шаги.
- Стой! Кто идёт?
Никакого ответа.
Незнакомцу дали пройти, следуя за ним на расстоянии, - ведь у него мог быть пистолет
или дубинка; но, оказавшись в деревне, близ караульни, все двенадцать гвардейцев разом
набросились на него с криком:
- Ваши документы!
Незнакомца избили, осыпали бранью. Из казармы выбежали дозорные. Его поволокли
туда, и наконец при свете горевшей на печке свечи все узнали Горжю
Ветхое люстриновое пальто порвалось на плечах. Из дырявых сапог торчали пальцы.
Лицо было покрыто царапинами и кровоподтёками. Он ужасно исхудал и дико озирался, как
затравленный волк.
Прибежал Фуро и начал допрашивать арестованного: как он очутился в буковой роще,
зачем вернулся в Шавиньоль и где пропадал полтора месяца?
Это никого не касается. Он человек свободный.
Плакван обыскал его, надеясь найти патроны. На всякий случай его всё же решили
посадить за решетку.
Бувар запротестовал.
- Уж вам-то нечего вмешиваться! - крикнул мэр. - Ваши взгляды всем известны.
- И всё же...
- Берегитесь, предупреждаю вас, будьте осторожны!
Бувар не настаивал.
Горжю обернулся к Пекюше:
- А вы, хозяин, почему молчите?
Пекюше опустил голову, будто сомневаясь в его невиновности.
Бедняга горько усмехнулся.
- Эх вы! А я-то вас защищал!
На рассвете двое жандармов отвели арестованного в Фалез.
Его не предали военному суду, но исправительная полиция приговорила его к трём
месяцам тюрьмы за поджигательские речи, призывавшие к свержению правительства.
Он написал из Фалеза своим бывшим хозяевам, прося как можно скорее прислать
свидетельство о доброй нравственности и примерном поведении; так как их подписи должен
был удостоверить мэр или его помощник, они предпочли попросить об этой услуге нотариуса
Мареско.
Их провели в столовую; стены были увешаны старинными фаянсовыми блюдами, в узком
простенке красовались часы Буля. На столике красного дерева, без скатерти, стояли два
прибора на салфетках, две чашки, чайник. Г?жа Мареско проплыла по комнате в синем
кашемировом пеньюаре. Это была парижанка, скучавшая в деревне. Затем появился нотариус с
газетой в одной руке и адвокатской шапочкой в другой; он тотчас же с любезной улыбкой
приложил печать, заметив, однако, что их протеже - человек опасный.
- Что вы! - сказал Бувар. - Из-за нескольких неосторожных слов...
- Нет, уж позвольте, дорогой мой! Иные слова ведут к преступлению.
- Однако же как отличить речи преступные от речей безобидных? - возразил
Пекюше. - Что нынче запрещено, тому завтра будут рукоплескать.
Он не одобрял жестокости, с какою было подавлено восстание.
Мареско, разумеется, стал ссылаться на защиту общественного порядка, на благо
государства, на высший закон.
- Извините, - сказал Пекюше, - право одного человека так же священно, как право
общественное, и вы ничего не можете противопоставить этой аксиоме, кроме силы.
Мареско вместо ответа презрительно поднял брови. Лишь бы ему не мешали составлять
нотариальные акты, жить в своём уютном, комфортабельном доме, среди фаянсовых тарелок, а
там хоть трава не расти: если на свете и бывают несправедливости, это его не касается. Он
извинился перед гостями: его ждут неотложные дела.
Громкие фразы о благе государства возмутили обоих друзей. Консерваторы заговорили
теперь, как Робеспьер.
Им ещё многому пришлось удивляться: популярность Кавеньяка падала. Национальная
гвардия вызывала подозрения. Ледрю-Роллен погубил свою репутацию даже во мнении доктора
Вокорбея. Прения о конституции никого не интересовали, и 10 декабря все жители Шавиньоля
подали голос за Бонапарта.
Шесть миллионов голосов восстановили Пекюше против народа, и они с Буваром
занялись вопросом о всеобщем избирательном праве.
Выбор толпы не может быть разумным. Честолюбивый хитрец всегда сумеет направить
голосование, повести за собой толпу, как послушное стадо, - ведь избиратели даже не обязаны
уметь читать и писать; вот почему, по словам Пекюше, было столько подтасовок при выборах
президента.
- Никаких подтасовок, - возразил Бувар, - просто народ очень глуп. Вспомни, сколько
болванов покупает разные снадобья, помаду Дюпюитрена, эликсир красоты и всякую дрянь. Из
этих тупиц и состоит большинство избирателей, а мы подчиняемся их воле. Почему разведение
кроликов не приносит трёх тысяч франков дохода? Потому что, когда кролики слишком
расплодятся, они дохнут. Так и в толпе сами собой плодятся и развиваются зародыши глупости,
а это ведёт к гибельным последствиям.
- Твой скептицизм пугает меня! - воскликнул Пекюше.
Позже, весной, они повстречали графа де Фавержа, и тот сообщил им о Римской
экспедиции. Мы не собираемся завоевывать Италию, но нам нужны гарантии. Иначе мы
утратим политическое влияние. Такое вторжение вполне законно.
Бувар вытаращил глаза.
- Но ведь о Польше вы говорили как раз обратное.
- Это не одно и то же! Тут дело касается папы.
Де Фаверж, говоря: "Мы желаем, мы сделаем, мы твёрдо надеемся", - выступал от лица
своей партии.
И меньшинство и большинство стали одинаково отвратительны Бувару и Пекюше.
Аристократия, в сущности, была не лучше простонародья.
Право вторжения казалось им сомнительным. Они принялись изучать принципы
международного права по трудам Кальво, Мартенса, Вателя, и Бувар пришёл к следующему
выводу:
- Политическое вмешательство применяется, чтобы вернуть престол государю, чтобы
освободить народ или предотвратить угрозу нападения. В любом случае это - покушение на
чужие права, злоупотребление властью, лицемерное насилие.
- Однако, - сказал Пекюше, - народы, как и люди, связаны взаимной
ответственностью.
- Возможно.
Бувар задумался.
Вскоре началась Римская экспедиция.
Внутри страны, из ненависти к разрушительным идеям, парижская буржуазия разгромила
две типографии. Образовалась влиятельная партия порядка.
В их округе главарями были граф, Фуро, Мареско, священник. Каждый день часа в четыре
они прохаживались взад и вперёд по площади и рассуждали о последних событиях. Главной их
заботой было распространять брошюры. Заглавия не лишены были выразительности: Так
угодно богу, Нелепый раздел, Очистимся от грязи, Куда мы идём? Особенно замечательны
были диалоги высоконравственного содержания, написанные народным языком, пересыпанные
ругательствами и грубыми ошибками, чтобы было понятнее крестьянам.
По новому закону префекты имели право карать за распространение слухов, а Прудона
только что посадили в тюрьму Сент-Пелажи: колоссальная победа.
Деревья свободы были срублены повсеместно. Шавиньоль последовал этому примеру.
Бувар видел собственными глазами, как везли на тележке кругляки от его тополя. Жандармы
стопили их в казарме, а пень подарили священнику, который сам же недавно кропил его святой
водой. Какая ирония судьбы!
Учитель не скрывал своих убеждений.
Бувар и Пекюше, проходя однажды мимо его дома, похвалили его за это.
На другой день он навестил их. В конце недели они отдали ему визит.
Спускались сумерки, школьники разошлись, учитель веником подметал двор. Его жена,
повязав голову платком, кормила грудью ребёнка. Худенькая девочка цеплялась за
материнскую юбку, а на земле, у её ног, ползал уродливый мальчуган. Из кухни, где она
занималась стиркой, стекала во двор мыльная вода.
- Видите, как заботится о нас правительство? - с горечью сказал учитель.
И тут же обрушился на проклятый капитал. Необходимо его демократизировать,
раскрепостить рабочую силу.
- И я того же мнения! - заявил Пекюше. - Следует хотя бы признать право каждого
гражданина на общественную помощь.
- Ещё одно право?! - воскликнул Бувар.
- Это ничего - ведь временное правительство оказалось слабым и не установило
принцип братства.
- Попробуйте-ка провести его в жизнь!
На дворе стемнело; хозяин грубым тоном приказал жене принести свечу к нему в кабинет.
На выбеленной стене были пришпилены булавками литографии левых ораторов. Над
столом елового дерева висел шкафчик с книгами. Сиденьями служили единственный стул,
табуретка и старый ящик из-под мыла. Учитель делал вид, что не замечает окружающей
нищеты; его лицо с ввалившимися от голода щёками и узким лбом выражало гордость и дикое
упрямство. Никогда в жизни он не сдастся.
- Вот что меня поддерживает, - сказал учитель, указывая на полку с кипой газет. И тут
он с лихорадочным волнением поведал гостям свой символ веры: разоружение армии,
упразднение магистратуры, уравнение заработков, равенство состояний; тогда наступит
золотой век в форме республики во главе с диктатором, который энергично возьмётся за дело.
Потом учитель достал бутылку анисовки, три стакана и провозгласил тост за героя, за
бессмертную жертву, за великого Максимилиана.
В эту минуту на пороге появилась чёрная сутана аббата.
Поклонившись всей компании, он подошёл к хозяину и спросил, понизив голос:
- Как дела со святым Иосифом?
- Они ничего не дали, - ответил тот.
- Это ваша вина!
- Я сделал всё, что мог.
- Вот как?
Бувар и Пекюше из деликатности собрались уходить. Пти усадил их снова и спросил,
обратившись к священнику:
- Это всё?
Аббат Жефруа, помедлив, заметил, смягчая выговор учителю кислой улыбкой:
- Говорят, вы уделяете недостаточно внимания священной истории.
- Священная история? Велика важность! - воскликнул Бувар.
- Что вы имеете против неё, сударь?
- Да ничего. Только, пожалуй, есть вещи поважнее, чем анекдоты про Иону и царей
Израиля.
- Думайте, что хотите, воля ваша! - сухо отрезал священник и продолжал, не обращая
внимания на посторонних или же в пику им: - Катехизису уделено слишком мало часов.
Пти пожал плечами.
- Берегитесь. Вы потеряете пансионеров!
Заработок по десяти франков в месяц с ученика был главной его доходной статьей. Но вид
поповской сутаны выводил его из себя.
- Ну и пускай, можете мстить, сколько хотите.
- Духовному лицу не подобает мстить, - ответил священник хладнокровно. - Только
напоминаю вам, что согласно закону пятнадцатого марта мы обязаны наблюдать за начальным
обучением.
- Ещё бы, я знаю! - воскликнул школьный учитель. - За этим следят даже
жандармские полковники. Не хватает только сельского стражника! Для полноты картины!
Он рухнул на табуретку, едва сдерживаясь, кусая себе руки, мучаясь сознанием своего
бессилия.
Аббат тихонько тронул его за плечо.
- Я не хотел вас огорчать, друг мой. Успокойтесь, будьте благоразумны... Скоро Пасха;
я надеюсь, что вы подадите пример и придёте к причастию, как другие.
- Ну уж это слишком! Как? Я должен исполнять эти глупые обряды?
Услышав подобное кощунство, священник побледнел. Его глаза метали молнии,
подбородок дрожал.
- Умолкните, несчастный! Перестаньте! А ваша жена ещё стирает церковное бельё!
- Так что же? Чем она провинилась?
- Она постоянно пропускает церковную службу. И вы в церковь не ходите!
- Э-э! За это учителей не увольняют.
- Их можно перевести в другую школу.
Аббат замолчал. Он отошёл в тень, в глубину комнаты. Хозяин задумался, понурив
голову.
Если даже они переберутся на другой конец Франции, потратив на переезд последние
гроши, всё равно там окажутся под другими именами тот же священник, тот же ректор, тот же
префект; все, кончая министром, казались ему звеньями одной тяжёлой цепи, его сковавшей.
Он уже получил первое предупреждение, будут и другие. А что дальше? И, как в бреду, ему
представилось, что он скитается по большим дорогам, с мешком за плечами, вместе с любимой
семьёй, и протягивает руку к почтовой карете, прося их подвезти.
В эту минуту на кухне его жена зака
...Закладка в соц.сетях
