Жанр: Классика
Бувар и пекюше
...дождь, и в буковой роще стало сыро, удобнее было вернуться полями. Бувар
проводил гостью через сад, чтобы отпереть ей калитку.
Они молча шли мимо подстриженных кустов. Он ещё не успокоился после своей
декламации, она была ошеломлена, захвачена очарованием поэзии. Ведь искусство порою
потрясает даже заурядных людей, и самый бездарный исполнитель может раскрыть перед вами
целые миры.
Солнце, выглянув из-за туч, блестело на листьях деревьев, вспыхивало яркими пятнами в
зарослях кустарника. По стволу старой срубленной липы скакали, чирикая, три воробья.
Терновник распускался розовыми цветами, тяжёлые ветви сирени клонились к земле.
- Как здесь хорошо! - сказал Бувар, вдыхая свежий воздух полной грудью.
- А вы, наверное, совсем измучились!
- Талантом я не могу похвалиться, но темперамент у меня есть, это бесспорно.
- Сразу видно... - произнесла она, запинаясь, - что вы любили... когда-то... в
прошлом.
- Вы думаете, только в прошлом?
Она остановилась.
- Не знаю.
"На что она намекает?"
Бувар почувствовал, как у него забилось сердце.
Чтобы обойти большую лужу на песке, они направились в буковую аллею.
Заговорили о представлении.
- Откуда взята ваша последняя сцена?
- Это из драмы "Эрнани".
- Вот как!
Г?жа Борден продолжала задумчиво, точно про себя:
- Как должно быть приятно, когда мужчина говорит женщине такие слова в жизни!..
- Я готов, только прикажите! - воскликнул Бувар.
- Вы?
- Да, я!
- Вы шутите!
- Нисколько!
Оглянувшись по сторонам, он обнял её за талию и крепко поцеловал в шею.
Она сильно побледнела и схватилась рукою за дерево, как будто боялась лишиться чувств;
потом открыла глаза и покачала головой.
- Всё прошло.
Бувар смотрел на неё, оторопев.
Когда он отворил калитку, она остановилась на пороге. За оградой, в канаве текла вода.
Г?жа Борден подобрала юбки с оборками и замерла в нерешительности.
- Позвольте, я помогу вам.
- Нет, не надо.
- Почему же?
- Ох, вы опасный человек!
Когда она перескакивала через канаву, мелькнул её белый чулок.
Бувар не мог себе простить, что не воспользовался случаем. Ничего, в следующий раз он
своего не упустит! Да и не все женщины одинаковы: на одних надо напасть врасплох, с
другими смелость портит всё дело. В сущности, он был доволен собой, и если не похвастался
Пекюше своим успехом, то отнюдь не из деликатности, а из боязни нелестных замечаний.
С этого дня они начали декламировать перед Мели и Горжю, очень сожалея, что у них нет
другой публики.
Молоденькая служанка забавлялась от души, хотя решительно ничего не понимала; её
восхищала плавная речь, завораживало журчание стихов. Горжю рукоплескал философским
тирадам в трагедиях, защитникам народа - в мелодрамах. Бувар и Пекюше, поражённые его
тонким вкусом, задумали давать ему уроки, чтобы в будущем сделать из него актёра. Работник
был в восторге от такой перспективы.
Слух об их занятиях распространился в округе. Вокорбей насмехался над ними в глаза.
Почти все относились к ним с презрением.
Тем выше они ценили друг друга. Оба всецело посвятили себя искусству. Пекюше
отрастил усы, а Бувар, плешивый и круглолицый, не нашёл ничего лучше, как носить причёску
"под Беранже".
Наконец они решили сочинить пьесу.
Самое трудное было найти сюжет.
Они придумывали его за завтраком; пили кофе - напиток, необходимый при умственной
работе, вдобавок пропускали ещё два-три стаканчика. Потом, немного соснув, спускались во
фруктовый сад, гуляли, выходили за ограду, чтобы вдохновиться природой, долго бродили
вдвоём и возвращались в полном изнеможении.
Или же запирались на ключ, каждый в своей комнате. Бувар убирал стол, аккуратно
раскладывал бумагу, обмакивал перо в чернила и застывал неподвижно, вперив глаза в потолок.
Пекюше садился в кресло и погружался в размышления, вытянув ноги и опустив голову на
грудь.
Изредка они ощущали трепет, проблеск какой-то мысли, но, едва мелькнув, она тут же
ускользала.
Есть же, однако, способы сочинять сюжеты! Можно взять наудачу любое заглавие и
наполнить его содержанием, или подробно изложить смысл какой-нибудь пословицы, или
соединить несколько событий в одно. Ни один из этих способов им не пригодился. Напрасно
они перелистали сборники анекдотов, тома нашумевших судебных процессов, груду
исторических книг.
Они мечтали, что их пьесу сыграют в "Одеоне", обсуждали прежние спектакли, с тоской
вспоминали Париж.
- Я был создан, чтобы стать писателем, а не прозябать в глуши, - говорил Бувар.
- Я тоже, - вторил Пекюше.
Однажды их осенило: им потому все даётся с таким трудом, что они не знают правил.
Приятели начали усердно изучать правила по руководству Практика театра д'Обиньяка и
по другим, не столь устаревшим сочинениям.
Там обсуждаются весьма важные вопросы: можно ли писать комедию стихами? Не
нарушает ли трагедия своих законов, заимствуя фабулу из современной истории? Должны ли
герои быть добродетельны? Какие типы негодяев допустимы в трагедии? До каких пределов
могут доходить ужасы на сцене? То, что отдельные части должны соответствовать целому,
интерес постепенно повышаться, а конец согласоваться с началом - это сомнений не
вызывало.
Чтобы привлечь меня, изобретай пружины, -
говорит Буало.
Каким же образом изобретать пружины?
Пусть чувство, что во всех твоих словах бушует,
Находит путь к сердцам, их греет и волнует.
Как согревать сердца?
Следовательно, одних правил недостаточно; кроме них, нужен ещё талант.
Таланта тоже недостаточно. Корнель, по утверждению Французской академии, ничего не
смыслил в театре. Жоффруа ополчался на Вольтера. Сюблиньи осмеивал Расина. Лагарп не мог
слышать имени Шекспира.
Пресытившись старой театральной критикой, Бувар и Пекюше решили ознакомиться с
критикой современной и выписали газеты с отчетами о пьесах.
Какая самоуверенность! Какая тупость! Какая недобросовестность! Грубые нападки на
шедевры, хвалебные отзывы о всякой пошлятине. Театралы, слывущие знатоками, - просто
ослы, критики, знаменитые своим остроумием, - глупцы.
Может быть, следует прислушаться к мнению публики?
Но произведения, имевшие шумный успех, часто им совсем не нравились, а в пьесах
освистанных многое их привлекало.
Итак, суждения людей со вкусом ошибочны, а пристрастия толпы необъяснимы.
Бувар попросил совета у Барберу. Пекюше написал Дюмушелю.
Бывший коммивояжер подивился, что старина Бувар так быстро отупел в провинции;
совсем опустился бедняга, прямо выжил из ума.
Театр, ответил он, просто лакомство, одна из многих приманок Парижа. На спектакли
ходят ради развлечения. Что вас позабавило, то и хорошо.
- Экий болван! - возмущался Пекюше. - То, что забавляет его, не забавляет меня, да и
ему и всем прочим скоро наскучит. Если пьесы пишут только для сцены, то почему лучшие из
них все читают и перечитывают?
И он стал ждать ответа от Дюмушеля.
Профессор написал, что успех пьесы у зрителей ничего не доказывает. Мизантроп и
Аталия провалились. Заиру не поняли. Кто помнит в наши дни о Дюканже или Пикаре?
Перечисляя все нашумевшие спектакли последнего времени, от Музыкантши Фаншон до
Рыбака Гаспардо, он горько сокрушался об упадке театрального искусства. Всему виною
пренебрежение к литературе или, вернее, к стилю.
Друзья задались вопросом: что, собственно, представляет собою стиль? С помощью книг,
указанных Дюмушелем, они постигли тайну учения о стилях.
Как писать стилем высоким, средним и низким? Какие обороты благородны, какие слова
грубы? "Псы" в сочетании с эпитетом "лютые" звучат возвышенно. "Изрыгать" употребляется
лишь в переносном смысле. "Лихорадка" применяется при изображении страстей. Слово
"доблесть" прекрасно подходит для стихов.
- Давай сочинять стихи! - предложил Пекюше.
- Потом! Займёмся сначала прозой.
Начинающим писателям рекомендуется взять за образец одного из классиков и подражать
ему; однако этот путь опасен, ибо все классики грешили не только против стиля, но и против
языка.
Подобное предостережение привело Бувара и Пекюше в замешательство, и они начали
изучать грамматику.
Существует ли в нашем языке определённый и неопределённый член, как в латинском?
Одни учёные утверждают, что да, другие, что нет. Друзья не пришли ни к какому решению.
Существительное всегда согласуется с глаголом, кроме тех случаев, когда не согласуется.
Прежде не было различия между отглагольным прилагательным и причастием. Ныне
академия указывает на это различие, хотя его и трудно уловить.
Они рады были узнать, что некоторые местоимения обозначают одушевлённые предметы,
а также неодушевлённые, между тем как другие обозначают неодушевлённые предметы, но
иногда и одушевлённые.
Как правильнее сказать: "Я не знаю эту женщину" или "Я не знаю этой женщины"? "Я
обругал мою жену" или "Я обругал свою жену"? "Все, кто слушает" или "Все, кто слушают"?
Другие трудные вопросы: Расин и Буало не видели разницы между словами "вокруг" и
"кругом". Для Массильона и Вольтера "внушать" и "обманывать" были синонимами.
Лафонтен путал глаголы "каркать" и "квакать", хотя, несомненно, умел отличить ворону от
лягушки.
Правда, составители грамматик часто расходятся во мнениях. Одни видят совершенство
там, где другие находят ошибки. Учёные провозглашают принципы, отвергая следствия,
принимают следствия, отрицая принципы, ссылаются на традиции, не признавая авторитет
мастеров, и нередко вдаются в излишние тонкости. Менаж утверждает, что вместо "сурепица"
следует писать "сурепка", вместо "сахарный песок" - "песочный сахар". Бугур пишет
"гиерархия" вместо "иерархия", а Шапсаль выдумывает какие-то "блестёнки в супе".
Многое приводило Пекюше в недоумение и у Женена. Неужели "об несчастье" лучше,
чем "о несчастье"? Почему "раненый" пишет через одно "н", а "раненный в живот" - через
два? Отчего "подмышки" пишутся вместе, а "взять под мышки" отдельно? Этак вы можете
"нести кошку под мышкой"? Оказывается, при Людовике XIV вместо "Ром" и господин "де
Лион", произносили "Рум" и господин "де Лиун".
Литре совсем их доконал, заявив, что грамматика никогда не была точной наукой и
никогда не будет.
Из этого они заключили, что синтаксис - фантазия, а грамматика - иллюзия.
Недавно, впрочем, они прочли в новом учебнике риторики, что надо писать, как
говоришь, и всё будет хорошо, если автор живо чувствовал и много наблюдал.
Они не сомневались, что испытали в своей жизни глубокие чувства и собрали запас
наблюдений, а потому вполне способны писать. В пьесах слишком тесные рамки, много
условностей, зато роман предоставляет больше свободы. Чтобы сочинить роман, они принялись
копаться в своих воспоминаниях.
Пекюше вспомнил одного из начальников в конторе, преподлого субъекта, и злорадно
готовился отомстить ему в книге.
Бувар встречал в кабачках забулдыгу, старого учителя чистописания. Ничего забавнее и
выдумать нельзя.
К концу недели они порешили соединить эти два лица в одно и перешли к другим
персонажам: женщина, которая губит всю семью; жена, муж и любовник; женщина, оставшаяся
добродетельной поневоле, из-за своего уродства; честолюбец; дурной священник.
Этим смутным теням они пытались придать черты живых людей, хранившиеся в их
памяти; кое-что вычеркивали, кое-что добавляли.
Пекюше считал главным идеи и чувства, Бувар - образность и колорит; они расходились
во мнениях, и каждый удивлялся, что его друг так ограничен.
Быть может, наука, называемая эстетикой, придёт им на помощь и разрешит их
разногласия. Один из друзей Дюмушеля, профессор философии, прислал им список трудов на
эту тему. Они изучали их порознь, после чего делились впечатлениями.
Прежде всего что такое прекрасное?
Согласно Шеллингу, это бесконечное, воплощённое в конечном. Для Рида -
непознаваемое качество. Для Жоффруа - нечто нерасторжимое. Для де Местра - то, что
согласуется с добродетелью. Для отца Андре - то, что соответствует разуму.
Существует несколько видов прекрасного. Прекрасное в науке - геометрия. Прекрасное
в мире нравственном: смерть Сократа, бесспорно, была прекрасна. Прекрасное в животном
царстве: прекраснейшее свойство собаки - её чутьё. Свинья не может быть прекрасной из-за её
гнусных привычек, змея - из-за того, что вызывает в нас мысль о низости.
Цветы, бабочки, птицы могут быть прекрасны. Наконец, главное условие прекрасного,
основной его принцип - это единство в разнообразии.
- Однако же, - заметил Бувар, - два косых глаза разнообразнее двух прямых, а на вид
совсем не так красивы!
Они приступили к проблеме возвышенного.
Некоторые явления возвышенны сами по себе: бурный поток, глубокий мрак, дерево,
сломанное бурей. Герой прекрасен, когда торжествует, и возвышен, когда сражается.
- Понимаю, - сказал Бувар, - прекрасное - это прекрасное, а возвышенное - это
чрезвычайно прекрасное. Как же, однако, их различить?
- Внутренним чутьём, - ответил Пекюше.
- А чутьё откуда?
- От вкуса.
- Что такое вкус?
Вкус определяется как особое дарование, быстрота суждений, умение различать оттенки
прекрасного.
- Короче говоря, вкус - это вкус, и всё-таки непонятно, откуда он берётся.
Необходимо обладать чувством меры, но понятие меры меняется; как ни совершенно
произведение, оно не может быть безупречно. Прекрасное нерушимо и неизменно, но мы не
знаем его законов, ибо происхождение его таинственно.
Идея не может быть выражена в любой форме, вследствие чего между искусствами
существуют границы, а каждое искусство разделяется на виды; когда же различные виды
сочетаются, то стиль одного проникает в другой, дабы не отклониться от цели, не нарушить
художественной правды.
Слишком точное следование правде вредит красоте, а чрезмерная приверженность красоте
искажает правду; вместе с тем без стремления к идеальному не существует правды, - вот
почему типы более реальны, чем портреты. Искусство стремится к правдоподобию, но
правдоподобие зависит от наблюдающего лица, и потому это понятие весьма относительное.
Они путались в рассуждениях, и Бувар всё меньше и меньше верил в эстетику.
- Или это всё чепуха, или её строгие правила должны подтверждаться примерами. А
теперь послушай!
Он прочитал заметку, ради которой ему пришлось немало покопаться в книгах:
"Бугур ставит в вину Тациту отсутствие простоты, какой требует история.
Профессор Дроз нападает на Шекспира за смешение серьёзного и шутовского стиля.
Низар, тоже профессор, находит, что Андре Шенье, как поэт, стоит ниже поэтов XVII века.
Англичанин Блер порицает Вергилия за сцену с гарпиями. Мармонтель сокрушается по поводу
вольностей у Гомера. Ламот не желает признать гомеровских героев бессмертными. Вида
негодует на его сравнения. Словом, авторы всех этих учебников риторики, поэтики и эстетики,
по-моему, просто идиоты!"
- Ты преувеличиваешь! - возразил Пекюше.
Его тоже терзали сомнения: если, как замечает Лонгин, умы посредственные неспособны
ошибаться, значит, ошибаются учёные, - стало быть, их ошибки должны вызывать
восхищение! Как же так? Это уж слишком нелепо! Однако ученые все же остаются учёными!
Он стремился согласовать доктрины с художественными произведениями, примирить критиков
с поэтами, постичь сущность прекрасного. Все эти вопросы так его замучили, что у него
разлилась желчь. Он захворал желтухой.
В самый тяжёлый период его болезни пришла Марианна. кухарка г?жи Борден, и
попросила Бувара принять завтра её хозяйку.
Вдова не появлялась у них со времени представления. Не было ли это авансом с её
стороны? Но тогда зачем ей понадобилось посредничество Марианны? Бувар всю ночь терялся
в догадках.
На другой день, около двух часов, он в нетерпении расхаживал по коридору, изредка
выглядывая в окошко; раздался звонок. Это был нотариус.
Пройдя через двор, он поднялся по лестнице и, поздоровавшись, уселся в кресло; он
объяснил, что не мог дождаться г?жи Борден и опередил её. Дело в том, что она хочет купить у
них Экайский участок.
Бувар, сразу охладев, пошёл посоветоваться с Пекюше к нему в спальню.
Пекюше не знал, что сказать. Он был встревожен своей болезнью и с минуты на минуту
ждал Вокорбея.
Наконец появилась г?жа Борден. Она опоздала, потому что долго и тщательно
наряжалась; на ней была кашемировая шаль, шляпка, лайковые перчатки - туалет для особо
торжественных случаев.
Поговорив о разных пустяках, она задала вопрос, достаточно ли будет тысячи экю.
- За акр? Тысячу экю? Ни за что!
- Ну ради меня! - сказала вдова, умильно прищурив глазки.
Наступило неловкое молчание. Тут вошёл граф де Фаверж с сафьяновым портфелем под
мышкой.
Он сказал, положив портфель на стол:
- Это брошюры. Они посвящены злободневному вопросу - новой Реформе. А вот это,
наверное, принадлежит вам.
И он протянул Бувару второй том Записок Дьявола.
Граф только что застал на кухне Мели с этой книгой, а так как за поведением слуг надо
следить, он счёл своим долгом её отобрать.
Бувар действительно давал служанке читать книжки. Разговор зашёл о романах.
Госпожа Борден их любила, только не слишком мрачные.
- Писатели, - сказал граф, - обычно приукрашивают жизнь, изображают её в розовом
свете.
- Надо писать с натуры! - возразил Бувар.
- Но тогда читатели будут следовать дурным примерам!..
- Дело не в примерах!
- Согласитесь хотя бы, что книга может попасть в руки юной девицы. У меня самого
есть дочь.
- И притом очаровательная! - вставил нотариус, состроив сладкую мину, с какой
заключал брачные контракты.
- Так вот, чтобы уберечь её, или вернее, окружающих её лиц, я запрещаю держать в доме
подобные книги. Ведь народ, дорогой мой...
- Что он вам сделал, народ? - спросил Вокорбей, внезапно появившись на пороге.
Пекюше, узнав его голос, поспешил присоединиться к обществу.
- Я считаю, что народ следует оберегать от вредной литературы, - продолжал граф.
- Стало быть, вы против просвещения? - съязвил Вокорбей.
- Напротив! Позвольте!..
- Ведь в газетах каждый день нападают на правительство, - заметил Мареско.
- Что же в этом дурного?
Граф и доктор дружно ополчились на Луи-Филиппа, ссылаясь на дело Притчарда, на
сентябрьские законы против свободы печати.
- И свободы театральных зрелищ! - добавил Пекюше.
- В ваших театрах говорят много лишнего! - не выдержал Мареско.
- Вот здесь я с вами согласен, - сказал граф. - Пьесы, восхваляющие самоубийство,
недопустимы.
- Самоубийство прекрасно, вспомните Катона, - возразил Пекюше.
Граф де Фаверж, не ответив, обрушился на комедии, где осмеиваются самые священные
понятия: семья, собственность, брак.
- Ну, а Мольер? - воскликнул Бувар.
Мареско возразил с видом знатока, что Мольер вышел из моды, к тому же его слишком
расхвалили.
- А что до Виктора Гюго, - заявил граф, - то он поступил безжалостно, именно
безжалостно по отношению к Марии-Антуанетте, когда вывел тип королевы в лице Марии
Тюдор.
- Как?! - возмутился Бувар. - Неужели я, автор, не имею права...
- Да, сударь, не имеете права описывать преступления, не показав рядом
положительного примера, не преподав нам урока.
Вокорбей тоже полагал, что искусство должно ставить себе целью моральное воспитание
масс.
- Вы должны воспевать науку, великие открытия, патриотизм.
Он ставил в пример Казимира Делавиня.
Госпожа Борден похвалила произведения маркиза де Фудра. Нотариус заметил:
- Что вы! А язык?
- Язык? Что вы хотите этим сказать?
- Вам говорят о стиле! - крикнул Пекюше. - Неужели, по-вашему, это хорошо
написано?
- Конечно, очень интересно.
Он презрительно пожал плечами, и она покраснела от этой дерзости.
Несколько раз г?жа Борден пыталась заговорить о своём деле. Но было уже слишком
поздно, чтобы его обсуждать. Вдова удалилась под руку с Мареско.
Граф роздал всем присутствующим свои памфлеты, прося их распространять.
Вокорбей собрался уходить, но Пекюше задержал его.
- Доктор! Вы обо мне забыли.
Жалко было смотреть на его жёлтую физиономию с чёрными усами и прядями волос,
свисавшими из-под неумело повязанного фулярового платка.
- Примите слабительное! - сказал доктор и, дав ему шлепка, как мальчишке, проворчал:
- Слишком чувствительные нервы, слишком артистическая натура!
Такая фамильярность понравилась Пекюше. Он успокоился и спросил Бувара, как только
они остались одни:
- Ты думаешь, у меня нет ничего серьёзного?
- Конечно, ничего.
Они сделали выводы из разговоров гостей. Для каждого нравственная ценность искусства
заключается в том, что соответствует его интересам. Литературу никто в сущности не любит.
Затем они перелистали печатные брошюры графа. Они требовали всеобщего
избирательного права.
- Сдаётся мне, - сказал Пекюше, - что скоро у нас начнется заваруха!
Ему теперь - может быть, из-за желтухи - всё представлялось в чёрном свете.
6
Утром 25 февраля 1848 года в Шавиньоле стало известно со слов одного приезжего из
Фалеза, что в Париже строят баррикады, а на следующий день на стене мэрии вывесили плакат
о провозглашении Республики.
Это великое событие привело жителей Шавиньоля в смятение.
Но когда пришло известие, что кассационный суд, апелляционный суд, счётная палата,
коммерческий суд, нотариальные учреждения, сословие адвокатов, государственный совет,
генералитет и сам господин де ла Рошжаклен признали временное правительство, все
вздохнули с облегчением; прослышав, что в Париже сажают деревья свободы, муниципальный
совет решил, что Шавиньоль должен последовать примеру столицы.
Бувар радовался победе народа и в порыве патриотизма пожертвовал одно дерево.
Пекюше тоже был доволен - падение королевской власти подтверждало его давнишние
предсказания.
Горжю, усердный их помощник, выкопал один из тополей, обрамлявших луг за бугром, и
приволок его в указанное место, на пустырь Па де ла Вак у въезда в посёлок.
Все трое пришли на церемонию задолго до назначенного часа.
Вот затрещал барабан и показалось торжественное шествие: впереди серебряный крест, за
ним двое певчих со светильниками, священник в ризе и епитрахили; его сопровождали четыре
мальчика из хора, пятый нёс ведро со святой водой, позади шёл пономарь.
Аббат взошёл на край ямы, куда посадили тополь, украшенный трёхцветными лентами.
Напротив стоял мэр с двумя помощниками - Бельжамбом и Мареско, дальше почётные
граждане - граф де Фаверж, Вокорбей и Кулон, мировой судья, старикашка с сонным лицом;
Герто надел полицейскую фуражку, а новый школьный учитель, Александр Пти, - свой
праздничный наряд: поношенный зелёный сюртук. Пожарные выстроились в ряд, - сабли
наголо, - под командой Жирбаля, а против них блестели на солнце старые кивера с белыми
бляхами времён Лафайета; не больше пяти-шести, ибо национальная гвардия Шавиньоля
сильно поредела. Позади толпились крестьяне с жёнами, рабочие с соседних фабрик,
мальчишки; Плакван, сельский стражник, мужчина пяти футов и восьми дюймов ростом,
сдерживал их напор, бросая грозные взгляды и прохаживаясь перед ними со скрещенными
руками.
Кюре произнёс краткое слово, какое полагалось произносить священникам в подобных
обстоятельствах.
Заклеймив королей, он восславил республику. Не именуют ли её республикой науки,
республикой христианской? Что может быть безгрешнее первой и прекраснее второй? Иисус
Христос оставил нам великую заповедь: древо народа - это древо креста. Дабы приносить
плоды, религия нуждается в милосердии, и священник, во имя милосердия, заклинал свою
паству соблюдать порядок и мирно разойтись по домам.
После этого он окропил дерево святой водою и призвал на него благословение божие.
- Да растёт оно и расцветает, да напоминает нам о дне освобождения от рабства, да
крепнет наше братство под благодатной сенью его ветвей. Аминь!
Множество голосов подхватили "аминь", раздался барабанный бой, и клир с пением Te
Deum направился обратно к церкви.
Церемония эта произвела превосходное впечатление. Простой народ увидел в ней
счастливое предзнаменование, патриоты оценили оказанную им честь - уважение к их
верованиям.
Бувар и Пекюше считали, что следовало поблагодарить их за подарок, хотя бы упомянуть
об этом, и они поделились своей обидой с графом и доктором.
Им ответили, что это пустяки, мелочи, не имеющие значения. Вокорбей был в восторге от
революции, де Фаверж тоже. Он ненавидел Орлеанов. Пусть убираются навсегда, скатертью
дорога! Отныне главное - народ, всё для народа! В сопровождении своего управляющего
Гюреля граф пошёл догонять священника.
Фуро, недовольный церемонией, мрачно шагал, понурив голову, между нотариусом и
трактирщиком; он опасался беспорядков и невольно оглядывался на стражника с капитаном,
которые дружно бранили нерадивость Жирбаля и дурную выправку его команды.
Толпа рабочих прошла по дороге, распевая Марсельезу. Среди них, размахивая палкой,
маршировал Горжю. Учитель Пти с горящими глазами шёл следом.
- Не нравится мне это! - сказал Мареско. - Орут во всю глотку, беснуются.
- Боже мой, что за беда? - возразил Кулон. - Пускай молодёжь веселится.
Фуро вздохнул:
- Хорошо веселье! Доведёт оно их до гильотины.
Ему мерещились восстания, казни, всякие ужасы.
Волнения Парижа нашли живой отклик в Шавиньоле. Жители стали подписываться на
газеты. По утрам на почте толпился народ, служащая не справлялась с делом; хорошо, что ей
иногда помогал капитан. Многие подолгу задерживались на площади, обсуждая последние
новости.
Первый яростный спор разгорелся из-за Польши.
Герто и Бувар требовали её освобождения.
Де Фаверж держался другого мнения.
- По какому праву мы туда сунемся? Это восстановит против нас всю Европу. Надо быть
осторожнее.
Все его поддержали, и двум защитникам Польши пришлось прикусить языки.
В другой раз Вокорбей стал восхвалять циркуляры Ледрю-Роллена.
Фуро пристыдил его, сославшись на 45 сантимов.
- Зато правительство уничтожило рабство, - возразил Пекюше.
- Какое мне дело до рабства?
- А отмена смертной казни в политических процессах?
- К чертям! - воскликнул Фуро. - Теперь готовы отменить всё что угодно. Кто знает, к
чему это приведёт? Арендаторы и те уже начали чего-то требовать.
- Тем лучше! - сказал Пекюше. - У земельных собственников слишком много
привилегий. Те, кто владеет
...Закладка в соц.сетях
