Жанр: Классика
Сан-феличе 1
...нились над моим ложем -
думаю, то была моя мать.
- Но, друг мой, - спросила Луиза, трепеща, - как объясняете вы появление
души, разлученной с телом?
- Есть вещи, не поддающиеся объяснению, Луиза, - сами знаете. Ведь говорит
же Гамлет, когда перед ним появляется тень отца:
There are more things in heaven and earth,
Horatio, Than are dreamt of in your philosophy. 1
Вот об одном из таких чудес я вам и говорю.
- А ведь вы порою пугаете меня, друг мой, - сказала она.
Молодой человек ласково сжал руку Луизы и с нежностью посмотрел на нее.
- Но как могу пугать вас я, готовый с радостью пожертвовать ради вас
жизнью, которую вы спасли? - возразил он.
- Пугаете потому, - продолжала молодая женщина, - что порою вы
представляетесь мне существом не из нашего мира.
- Да я и в самом деле, чуть было не покинул этот мир, еще не появившись в
нем, - засмеялся Сальвато.
- Неужели правду сказала колдунья Нанно, что вы рождены покойницей? -
бледная, проговорила Луиза.
- Колдунья вам так сказала? - спросил юноша с удивлением, приподнявшись на
постели.
- Да. Но ведь этого не могло быть, не так ли?
- Нанно сказала правду, Луиза; эту историю я как-нибудь вам расскажу, мой
друг.
- Да, конечно, и я буду слушать вас всем сердцем.
- Но только не сейчас.
- Когда хотите.
- Сегодня у меня не хватит на это сил, - продолжал молодой человек, вновь
откинувшись на подушки. - Скажу только, что меня извлекли из материнского лона,
и первый трепет мой смешался с последними содроганиями умирающей, но какие-то
неизъяснимые узы, вопреки могиле, продолжали связывать нас друг с другом. Так
вот, то ли это галлюцинация крайне возбужденного ума, то ли действительное
явление, то ли, наконец, в известных ненормальных обстоятельствах законы,
существующие для прочих людей, перестают действовать для тех, кто рожден вне
этих законов, но время от времени - я едва решаюсь говорить об этом, столь это
невероятно, - время от времени мать, несомненно потому, что она была и мученицей
и святой, испрашивает у Создателя позволения посетить меня.
- Что вы говорите! - прошептала Луиза, содрогнувшись.
- Я говорю то, что есть. Но то, что есть для меня, может быть, не
существует для вас, а между тем не я один был свидетелем этого чудесного
явления.
- Кто-то другой, кроме вас, видел ее? - воскликнула Луиза.
- Да, совсем простая женщина, крестьянка, не способная выдумать такую
историю: моя кормилица.
- Ваша кормилица видела тень вашей матушки?
- Да. Хотите, я расскажу вам об этом? - спросил молодой человек, улыбаясь.
Вместо ответа Луиза схватила руки раненого и обратила на него пристальный
взор.
- Мы жили во Франции, ибо если мои глаза открылись и не во Франции, то
видеть они начали там. Дом наш стоял в большом лесу; отец взял для меня
кормилицу из деревни, находившейся в полутора или двух льё от нашего жилья.
Однажды она попросила отца отпустить ее к ребенку: ей сказали, что он заболел;
это был тот самый младенец, которого она отняла от груди, чтобы я занял его
место; отец не только отпустил кормилицу, но пожелал проводить ее и навестить
этого ребенка; меня напоили, уложили в колыбель, а так как я никогда не
просыпался раньше десяти часов вечера, а отец тратил на поездку в деревню и
обратно не более полутора часов, то он запер дверь, положил ключ в карман,
усадил кормилицу на лошадь рядом с собою и спокойно отправился в путь.
Болезнь младенца оказалась неопасной, отец успокоил кормилицу, оставил ее
мужу рецепт и луидор, чтобы быть уверенным, что предписание его будет выполнено;
он уже совсем собрался домой вместе с кормилицей, как вдруг к ним прибежал
юноша, весь в слезах, и сообщил, что его отец, лесник, минувшей ночью был опасно
ранен браконьером. Мой отец не мог не откликнуться на такое горе, он передал
ключ от нашего дома кормилице и велел ей возвращаться, не теряя ни минуты, тем
более что надвигалась гроза.
Кормилица ушла. Было семь часов вечера; она рассчитывала еще до восьми
оказаться дома, а отец, после того как он убедился, что она пошла по дороге,
которая должна была привести ее ко мне, отправился к леснику. В течение получаса
все шло хорошо, но потом вдруг стемнело, загремел гром и разразилась страшная
гроза с молниями и проливным дождем. К несчастью, кормилица, стремясь поскорее
добраться до дому, свернула с проторенной дороги и пошла по тропинке, которая
сокращала расстояние, но идти по ней было гораздо труднее из-за темноты. Дорогу
кормилице перебежал волк, сам напуганный грозой; вне себя от страха, она
свернула в лесную поросль, заблудилась в ней и шла уже наугад; ее охватывал все
больший ужас, она кричала, плакала, звала на помощь, но в ответ слышала только
крики филинов и сов.
Так целых три часа брела она в темноте, обезумев от ужаса, наталкиваясь на
деревья, спотыкаясь о корни, падая в канавы и слыша, как среди раскатов грома
где-то бьет девять, потом десять, одиннадцать часов. Наконец, при первых ударах
двенадцати, яркая молния озарила наш дом, оказавшийся совсем близко, а когда
молния погасла и лес снова погрузился во тьму, путеводным огоньком послужил ей
свет из комнаты, где стояла моя колыбелька; она подумала, что отец вернулся
раньше нее, и ускорила шаг. Но как мог он войти в дом, если отдал ей ключ?
Значит, у него был запасной? Так она подумала. Насквозь промокшая, вся разбитая,
в ушибах, ослепленная молниями, она отворила и захлопнула за собою входную
дверь, посчитав, что заперла ее, поспешно поднялась по лестнице, прошла через
комнату отца и открыла детскую.
Но на пороге она остановилась, вскрикнув...
- Друг мой! Друг мой! - прошептала Луиза, сжав руки молодого человека.
- У моей колыбели стояла женщина в белом, - продолжал он дрогнувшим
голосом. - Она тихо напевала песенку из тех, какими матери убаюкивают младенцев,
а рукою качала колыбель. У этой женщины, молодой, красивой, но смертельно
бледной, на лбу было красное пятнышко.
Кормилица прислонилась к косяку двери, чтобы не упасть; у нее
подкашивались ноги.
Она понимала, что перед нею существо сверхъестественное и благодатное, ибо
свет, озарявший комнату, исходил от него; впрочем, контуры видения, сначала
вполне четкие, стали стираться; черты лица становились все расплывчатее, тело и
одежда, в равной степени бледные, стали сливаться, очертания их стушевываться;
тело превратилось в облачко, облачко - в пар, наконец и он исчез, оставив после
себя непроницаемую тьму, в которой разлился какой-то неведомый аромат.
Тут возвратился отец; кормилица услышала его шаги и, еле живая, позвала
его. Он поднялся наверх, зажег свечу и увидел кормилицу, словно прикованную к
месту, трепещущую, с выступившим на лбу потом, еле переводящую дух.
Появление моего отца и зажженная свеча вернули ей самообладание, она
бросилась к колыбели, взяла меня на руки: я безмятежно спал. Думая, что я ничего
не ел с четырех часов и проголодался, она дала мне грудь, но я отвернулся.
Тут она все рассказала отцу, кого крайне озадачили и темнота, которую он
застал, и волнение кормилицы, и ее страхи, и в особенности загадочный запах, еще
витавший в комнате.
Отец выслушал ее внимательно, как человек, старающийся проникнуть во все
тайны природы и поэтому не удивляющийся ни одной из них, а когда кормилица
описала облик женщины, которая напевала, покачивая мою колыбель, и прибавила,
что заметила у нее на лбу красное пятнышко, он в ответ лишь сказал: "Это была
его мать".
- И не раз, - продолжал раненый взволнованным голосом, - отец рассказывал
мне впоследствии об этом случае. Этот несуеверный и умный человек не сомневался
в том, что, слыша мой крик, блаженная тень вымолила у Бога позволения снизойти
на землю, чтобы утолить голод младенца и утешить его.
- А позже, говорите вы, вам тоже случалось видеть ее?
- Три раза, - отвечал молодой человек. - Первый раз это случилось в ночь
накануне того дня, когда я отомстил за нее: я увидел, что она приближается к
моей постели, на лбу у нее красное пятнышко; она склонилась, чтобы поцеловать
меня; я почувствовал прикосновение ее холодных уст, а когда она выпрямилась,
нечто похожее на слезинку скатилось мне на лоб; я хотел обнять и удержать ее, но
она исчезла. Я вскочил с постели, бросился в спальню отца; горела свеча, я
подошел к зеркалу; то, что я принял за слезу, оказалось каплей крови,
выступившей из ее раны; я разбудил отца, он спокойно выслушал мой рассказ и
заметил, улыбнувшись: "Завтра рана закроется".
На другой день убийца моей матери был мною застрелен.
Луиза в ужасе зарылась лицом в подушку раненого.
- После той ночи я видел ее еще дважды, - продолжал Сальвато почти совсем
глухим голосом. - Но теперь она была отомщена, и красное пятно с ее чела
исчезло.
То ли от усталости, то ли от волнения, но под конец этого рассказа,
обессиленный, в изнеможении, бледный, Сальвато откинулся на подушки.
Луиза вскрикнула.
Раненый, тяжело дыша, смежив глаза, вытянулся на своем ложе во весь рост.
Луиза бросилась к двери и, отворяя ее, чуть было не сшибла с ног Нину,
которая подслушивала, приложившись ухом к замочной скважине.
Но Луиза почти не обратила на это внимания.
- Эфиру! - вскричала она. - Скорее эфиру! Ему дурно!
- Эфир у вас в спальне, госпожа, - ответила служанка.
Луиза бросилась в спальню, но пузырька не нашла. Когда она вернулась к
раненому, Джованнина одной рукой поддерживала его голову и, прижав ее к груди,
другою давала ему нюхать эфир.
- Не сердитесь на меня, госпожа, - сказала Нина. - Пузырек стоял на
камине, за часами. Когда я увидела, как вы взволнованы, я сама потеряла голову.
Но все к лучшему. Господин Сальвато уже приходит в себя.
Действительно, молодой человек открыл глаза, и они уже искали Луизу.
Заметив, куда направлен его взор, Джованнина осторожно опустила его голову на
подушку и отошла к окну, утирая набежавшую слезинку, а Луиза снова заняла свое
место у изголовья больного.
В это время Микеле, заглянув в полуотворенную дверь, спросил:
- Я тебе нужен, сестрица?
* ***VIII. АНДРЕА БЕККЕР
Взгляд Луизы, прикованный к глазам Сальвато, выражал всю глубину ее
чувств, а раненый постепенно приходил в себя и, улыбаясь, узнавал ее в облике
женщины, которая ухаживала за ним.
Он широко раскрыл глаза и прошептал:
- Какое счастье - так умереть!
- Нет, нет, не надо умирать! - воскликнула Луиза.
- Знаю, что лучше бы так жить, - продолжал Сальвато, - однако...
Он глубоко вздохнул, и от этого вздоха волосы молодой женщины
зашевелились, а ее лица словно коснулось жгучее веяние сирокко.
Она тряхнула головой, несомненно для того, чтобы освободиться от
магических флюидов, которыми окутал ее этот огненный вздох, уложила голову
раненого поудобнее на подушку и села в кресло, стоявшее у его изголовья. Потом
она обернулась к Микеле и ответила, - пожалуй, с запозданием, - на его вопрос:
- Нет, ты мне, к счастью, больше не нужен, но все же входи и посмотри, как
поправляется наш больной.
Микеле подошел на цыпочках, словно боялся разбудить спящего.
- Да, вид у него куда лучше, чем тогда, когда мы со старухой Нанно уходили
отсюда.
- Друг мой, - сказала Сан Феличе раненому, - это тот юноша, кто помог нам
спасти вас в ночь, когда вас чуть было не убили.
- Да, я узнаю его, - улыбнулся Сальвато, - он толок травы, а женщина,
которую я с тех пор не видел, прикладывала их к ране.
- Он приходил не раз, потому что, как все мы, принимает в вас горячее
участие, только его к вам не допускали...
- Да ничего, я на это не сержусь, я не обидчивый, - промолвил Микеле.
Сальвато с улыбкой протянул ему руку.
Микеле взял руку Сальвато и задержал ее, рассматривая.
- Погляди, сестрица, - сказал он, - рука совсем как женская. И подумать
только - этой-то ручкой он нанес такой славный удар Беккайо. Ведь, что и
говорить, вы нанесли ему саблей действительно славный удар!
Сальвато вновь улыбнулся. Микеле огляделся вокруг.
- Что ты ищешь? - спросила Луиза.
- Ищу саблю: раз я видел руку, хорошо бы посмотреть и на то, что в ней
было - должно быть, отменное оружие.
- Тебе такое потребуется, когда ты станешь полковником, не правда ли,
Микеле? - засмеялась Луиза.
- Господин Микеле будет полковником? - полюбопытствовал Сальвато.
- Ну, теперь уж непременно буду, - отвечал лаццароне.
- Почему же непременно? - спросила Луиза.
- Потому что мне это предсказала старуха Нанно, а все, что она предсказала
тебе, в точности сбывается.
- Микеле! - воскликнула молодая женщина.
- А как же? Ведь она предсказала, что красивому молодому человеку,
спускавшемуся с Позиллипо, грозит великая опасность: его выслеживают шесть
человек, и для тебя было бы великим счастьем, если бы эти шестеро убили его, так
как тебе предстоит его полюбить, а эта любовь станет причиною твоей смерти.
- Микеле! Микеле! - вскричала Луиза, отодвигая свое кресло от кровати, в
то время как побледневшая Джованнина спрятала лицо за красную оконную штору.
Раненый внимательно посмотрел на Микеле и Луизу.
- Как? - спросил он. - Вам предсказали, что я окажусь причиною вашей
гибели?
- Совершенно точно! - подтвердил Микеле.
- И, не зная меня, не имея, следовательно, никаких оснований сочувствовать
мне, вы все же воспрепятствовали сбирам исполнить то, что было им приказано?
- Вот именно! - сказал Микеле, отвечая вместо Луизы. - Когда она услышала
выстрелы, когда она увидела, что я, мужчина, и притом не из трусливых, не
решаюсь прийти вам на помощь, потому что вы имеете дело со сбирами королевы, она
воскликнула: "Значит, спасать его придется мне! " И она бросилась в сад. Если бы
вы только видели ее, ваше превосходительство! Она не бежала, она летела!
- О! Микеле! Микеле!
- А разве не так было, сестрица? Разве не так ты воскликнула?
- Но зачем же повторять это? - проронила Луиза, закрыв лицо руками.
Сальвато протянул руку, отнял ладони Луизы от лица, залитого румянцем смущения и
влажного от слез.
- Вы плачете! - сказал он. - Теперь вы жалеете, что спасли мне жизнь?
- Нет. Но мне стыдно за то, что сказал вам этот юноша. Его прозвали
Микеле-дурачок, и он вполне заслуживает это прозвище.
Затем она обратилась к служанке.
- Напрасно, Нина, я побранила тебя за то, что ты не пускала его сюда. И не
надо было пускать!
- Ах, сестрица, сестрица! Нехорошо ты говоришь! - заметил лаццароне. - И
ты говоришь наперекор собственному сердцу!
- Дайте руку, Луиза, дайте руку! - умолял раненый.
Молодая женщина, в изнеможении от стольких противоречивых чувств, откинула
голову к спинке кресла, закрыла глаза и протянула раненому трепещущую руку.
Сальвато жадно схватил ее. Луиза вздохнула - ее вздох подтверждал все, что
сказал лаццароне.
Микеле наблюдал эту сцену, ничего не понимая в ней, зато ее отлично
понимала Джованнина: судорожно сжав руки, она устремила взгляд в одну точку и в
этот миг похожа была на статую Ревности.
- Так будь же покоен, дорогой мой, - весело сказал Сальвато, - не кто
иной, как я, вручу тебе полковничью саблю; не ту, которой я расправился с
негодяями, - они ее у меня утащили, - а другую, не хуже той.
- Ну вот и отлично, - сказал Микеле, - теперь мне недостает только
патента, эполет, мундира и коня.
Потом он обратился к служанке:
- Разве ты не слышишь, Нина? Кто-то так звонит, что звонок оборвется. Нина
как бы очнулась от сна.
- Звонят? - удивилась она. - Где?
- У входа, где же еще?
- Да, у входа в дом, - сказала Луиза. Потом она поспешила шепнуть
Сальвато:
- Это не муж, он всегда возвращается через сад. Пойди, - сказала она Нине,
- беги скорее. Меня здесь нет, понимаешь?
- Сестрицы здесь нет, понимаешь, Нина? - повторил Микеле.
Нина вышла, не произнеся ни слова.
Луиза приблизилась к раненому; сама не зная почему, она чувствовала себя
свободнее, слушая болтовню Микеле, чем под немым взглядом Нины; но, повторяем,
чувство это было у нее чисто инстинктивным: она не задумывалась ни о добром
отношении к ней молочного брата, ни о дурных побуждениях служанки.
Минут через пять Нина вернулась и, с таинственным видом подойдя к хозяйке,
шепнула ей:
- Это Андреа Беккер, госпожа. Ему надо с вами переговорить.
- А вы не сказали ему, что меня здесь нет? - громко спросила Луиза, чтобы
Сальвато, не слышавший слов Нины, услышал, по крайней мере, ответ Луизы.
- Я колебалась, госпожа, - продолжала Нина по-прежнему шепотом, - в
основном потому, что, насколько я знаю, он ваш банкир; к тому же он утверждает,
что у него важное дело.
- Важные дела обсуждаются с моим мужем, а не со мною.
- Знаю, госпожа, - продолжала Нина все так же тихо, - но я побоялась, как
бы он не пришел снова, когда кавалер будет дома, и не сказал бы, что не застал
вас, а так как вы не умеете лгать, я подумала, что лучше вам принять его.
- Ах, вот что вы подумали? - промолвила Луиза, пристально посмотрев на
девушку.
Нина потупилась.
- Если я поступила дурно, еще можно поправить дело; но бедняга будет очень
огорчен.
- Нет, - сказала Луиза, поразмыслив минуту, - действительно, лучше принять
его. Ты, дитя мое, поступила правильно.
Потом она обратилась к Сальвато, который немного отодвинулся, когда
Джованнина что-то шептала хозяйке.
- Сейчас вернусь, - сказала она ему, - не беспокойтесь, разговор будет
недолгий.
Молодые люди обменялись улыбкой, пожали друг другу руки, и Луиза вышла.
Едва только за нею затворилась дверь, Сальвато смежил глаза, как он всегда
делал, когда Луизы не было рядом.
Микеле подумал, что раненый хочет вздремнуть. Он подошел к Нине.
- Кто это был? - спросил он шепотом с простодушным любопытством
полудикаря, не привыкшего согласовывать свои побуждения с приличиями, принятыми
в обществе.
Нина, разговаривавшая с хозяйкой шепотом, несколько повысила голос, с тем
чтобы Сальвато, не услышавший, что она сказала хозяйке, услышал, что она говорит
Микеле.
- Это очень богатый банкир и щеголь, - сказала она, - да ты его знаешь!
- Вот как? - ответил Микеле. - По-твоему, у меня есть знакомые среди
банкиров? ..
- Неужели ты не знаешь господина Андреа Беккера?
- Что это за господин Андреа Беккер?
- Что ты! Забыл? .. Белокурый красавец, не то немец, не то англичанин, -
не знаю в точности; он ухаживал за госпожой до того, как она вышла за кавалера.
- Да, да, помню. Ведь Луиза держит у него весь свой капитал.
- Наконец-то сообразил!
- Отлично. Когда я стану полковником и у меня будут эполеты и сабля,
обещанные господином Сальвато, мне для полной экипировки будет недоставать
только коня, вроде того, какой у господина Беккера!
Нина промолчала; разговаривая с Микеле, она не сводила глаз с раненого и
по еле заметным изменениям в его лице поняла, что он не спал и не пропускал ни
слова из того, что она говорила Микеле.
Луиза тем временем вошла в гостиную, где ее ждал посетитель, о котором ей
доложили; в первые минуты она с трудом узнала Андреа Беккера: он был в
придворном мундире, сбрил свои английские белокурые бакенбарды, которые, заметим
мимоходом, терпеть не мог король Фердинанд; на шее у него висел командорский
крест Константиновского ордена Святого Георгия, грудь украшала орденская звезда,
на нем были короткие кюлоты, на боку висела шпага.
По губам Луизы скользнула легкая улыбка. С каким намерением молодой банкир
явился к ней в таком эффектном придворном наряде в половине двенадцатого утра?
Сейчас она, несомненно, узнает это.
Поспешим, впрочем, заметить, что Андреа Беккер, представитель
англосаксонской расы, был очаровательный молодой человек лет двадцати семи,
белокурый, свежий, розовый, с квадратным лбом любителя цифр, острым подбородком
упорного дельца и лопатообразными руками, привыкшими считать деньги.
Чрезвычайно элегантный, в большинстве случаев беззастенчивый, он на сей
раз чувствовал себя несколько скованным в этом необычном наряде, который,
однако, доставлял ему такое удовольствие, что он как бы случайно расположился
против зеркала, чтобы видеть, как выглядит крест Святого Георгия у него на шее и
знак этого же ордена на груди.
- Ах, Боже мой, до чего же вы великолепны, дорогой господин Андреа! -
сказала Луиза, полюбовавшись на него некоторое время и предоставив ему отвесить
почтительный поклон. - Я не удивляюсь, что вы были так настойчивы: не повидаться
со мною вы хотели, конечно, а доставить мне удовольствие увидеть вас во всем
блеске. Куда вы собрались в таком виде? Ведь не для того же вы облеклись в
придворный мундир, чтобы поговорить со мною по делу?
- Если бы я предполагал, сударыня, что вам будет приятнее видеть меня в
этом мундире, чем в обычном платье, я не стал бы дожидаться нынешнего дня, чтобы
надеть его. Но, сударыня, я слишком хорошо знаю, что вы одна из тех умных
женщин, которые, всегда выбирая платья, лучше всего идущие им к лицу, мало
внимания обращают на туалеты окружающих. Пришел я потому, что мне хотелось
видеть вас; однако облик, в каком я предстаю перед вами, и впрямь объясняется
некоторыми особыми обстоятельствами. Три дня тому назад король соблаговолил
сделать меня командором Константиновского ордена Святого Георгия и пригласить на
сегодняшний обед в Казерту.
- Вы приглашены королем в Казерту? - воскликнула Луиза с удивлением, и в
нем выразилось ее не особенно лестное мнение насчет милости, которой удостоился
молодой банкир, - сидеть за столом Фердинанда, самого вульгарного простолюдина
на улицах и самого спесивого короля в своих покоях. - Что ж, от души поздравляю
вас, господин Андреа!
- Вы правы, сударыня, что удивляетесь чести, оказываемой сыну банкира, -
заметил молодой человек, несколько задетый тоном, каким Луиза поздравляла его. -
Но разве вы не слышали, что Людовик Четырнадцатый, каким бы ни был он
аристократом, пригласил на обед в Версаль банкира Самюэля Бернара, у которого
собирался занять двадцать пять миллионов? Так вот, оказывается, королю
Фердинанду требуется сумма не меньшая, чем его предку Людовику Четырнадцатому, а
поскольку мой отец - неаполитанский Самюэль Бернар, то король приглашает его
сына Андреа Беккера на обед в Казерту, представляющую собою Версаль его
величества Фердинанда, а чтобы быть уверенным, что двадцать пять миллионов не
ускользнут от него, он повесил на шею ничтожества, приглашенного к обеду,
недоуздок, с помощью которого он рассчитывает привести банкира к его денежному
сундуку.
- Вы истинный остроумец, господин Андреа. Не впервые, поверьте, я
убеждаюсь в этом, и вы могли бы получать приглашения ко всем владыкам мира, если
бы при помощи одного только ума можно было отворять ворота королевских замков.
Вы сравнили вашего отца с Самюэлем Бернаром, господин Андреа; мне хорошо
известны его безупречная честность и широта в ведении дел, поэтому я вполне
принимаю ваше сравнение. Самюэль Бернар был благородный деятель, который не
только в царствование Людовика Четырнадцатого, но и при Людовике Пятнадцатом
оказал Франции великие услуги. Что вы так смотрите на меня?
- Я не смотрю на вас, сударыня, я вами восхищаюсь.
- Почему?
- Потому что вы, вероятно, единственная в Неаполе женщина, знающая, кто
такой Самюэль Бернар, и обладающая талантом сказать комплимент человеку, который
сам понимает, что, явившись к вам с простым визитом, предстает перед вами в
весьма нелепом наряде.
- Может быть, мне следует извиниться перед вами, господин Андреа? Я
готова.
- Нет, нет, сударыня! Любая саркастическая фраза, срываясь с ваших уст,
превращается в реплику прелестной беседы, которую даже самый тщеславный человек
желал бы продолжить, хотя бы и в ущерб собственному самолюбию.
- Право же, господин Андреа, вы начинаете смущать меня, и, чтобы выйти из
затруднительного положения, я хочу спросить у вас: что, через Мерджеллину
проложена какая-нибудь новая дорога в Казерту?
- Такой дороги, сударыня, нет, но в Казерте мне надо быть только к двум
часам, и я подумал, что успею переговорить с вами по делу, относящемуся как раз
к моей поездке туда.
- Боже мой! Уж не хотите ли вы, сударь, воспользоваться проявленным вам
благоволением, чтобы просить о назначении меня фрейлиной королевы? Предупреждаю
вас сразу же, что я откажусь.
- Избави меня Боже! Хоть я и преданный слуга королевского семейства и
готов пожертвовать ради него жизнью, а как банкир - большим, чем жизнь: всем
своим капиталом, все же я знаю, что существуют души непорочные, которым надо
держаться подальше от мест, где приходится дышать особым воздухом. Точно так же
люди, желающие сохранить здоровье, должны избегать миазмов Понтийских болот и
испарений озера Аньяно; но золото - металл стойкий, и ему не опасно появляться в
таких местах, где горный хрусталь может помутнеть. Наш банкирский дом затевает,
сударыня, большую сделку с королем; король удостоил нас чести, заняв у нас
двадцать пять миллионов, причем заем гарантирован Англией; это дело верное, и
капитал может принести семь-восемь процентов годовых вместо обычных четырехпяти.
В наш банк вложены ваши полмиллиона, сударыня. Теперь у нас будут просить
купоны этого займа, в который сами мы вкладываем восемь миллионов. И я пришел
узнать у вас, прежде чем это дело будет предано гласности, не желаете ли вы
принять в нем участие?
- Дорогой господин Беккер, я бесконечно благодарна вам за предложение, -
ответила Луиза, - но вы знаете, никаких дел, особенно денежных, я не касаюсь:
всем ведает муж. В этот час - вам ведь известны привычки кавалера - он,
вероятно, беседует, стоя на своей лесенке, с его королевским высочеством принцем
Калабрийским; следовательно, если вы желали повидаться с господином Сан
Феличе, вам надо было бы направиться в дворцовую библиотеку, а не сюда. К
тому же присутствие престолонаследника куда лучше, чем мое, оправдывало бы ваш
парадный костюм.
- Как вы жестоки, сударыня, к человеку, столь редко имеющему случай
приветствовать вас! Разве мог он не поспешить воспользоваться такой
возможностью?
- А разве, - возразила Луиза самым простодушным тоном, - кавалер не
говорил вам, господин Беккер, что мы всегда дома по четвергам от шести до десяти
вечера? Если он забыл сказать вам об этом, - говорю вместо него я, если же вы
просто забыли - напоминаю.
- Сударыня! Сударыня! -
...Закладка в соц.сетях
