Жанр: Классика
Сальватор том 1-2.
...динеру - тоже тщетно. Как мы уже говорили выше,
прислуга спала глубоким сном после ночи, проведенной накануне в хлопотах.
- Пойду разбужу Нанон, - предложила княжна.
- Сначала зайдите к себе, княжна, и принесите соли и уксус, - попросил
Сальватор.
Княжна поторопилась сделать так, как сказал молодой человек. Когда она
вернулась с флаконами в руках, то застала Сальватора беседующим с маршалом:
благодаря растираниям молодому человеку удалось привести его в чувство.
- Подойдите, - с трудом выговаривая слова, сказал г-н де Ламот-Гудан, едва
завидев княжну. - Простите, что я был с вами слишком суров. Простите меня, дитя
мое. Я так несчастен!
Поцелуйте меня!
- Отец! - по привычке называя его так, молвила княжна. - Я посвящу свою
жизнь тому, чтобы вы забыли о своих страданиях.
- Тебе не придется долго этим заниматься, бедная девочка! - покачал
головой маршал. - Как видишь, мне осталось жить всего несколько часов.
- Не говорите так, отец! - вскричала молодая женщина.
Сальватор многозначительно на нее посмотрел, словно хотел сказать:
Оставьте всякую надежду.
Регина вздрогнула и опустила голову, чтобы скрыть брызнувшие из ее глаз
слезы.
Старик знаком приказал Сальватору подойти ближе, потому что зрение его
начинало слабеть.
- Дайте мне все необходимое для письма, - попросил он едва слышно.
Молодой человек придвинул к постели стол, вынул из бумажника листок,
окунул перо в чернила и подал маршалу.
Перед тем как взяться за перо, маршал посмотрел на княжну с необычайной
нежностью и спросил отеческим тоном:
- Ты, конечно, любишь того молодого человека, девочка моя, которому граф
Рапт готовил западню?
- Да, - сквозь слезы ответила княжна и покраснела.
- Благословляю тебя! Будь счастлива, дочь моя.
Он повернулся к Сальватору и протянул ему руку:
- Вы рисковали жизнью, спасая друга... Вы достойный сын своего отца. Примите
благодарность честного человека!
Маршал вдруг побагровел, его глаза налились кровью.
- Скорее, скорее, - приказал он. - Бумагу!
Сальватор поднес его руку к листу бумаги.
Господин де Ламот-Гудан наклонился к столу и написал твердой рукой, что
было совершенно неожиданно, учитывая его состояние, следующие строки:
Прошу никого не винить в смерти графа Рапта. Его убил я нынче вечером в
десять часов за оскорбление, которое я заставил его искупить.
Подпись: маршал де Ламот-Гудан.
Казалось, смерть словно только и ждала этого последнего благодеяния от
благородного человека, после чего завладела им целиком.
Едва дописав до конца, маршал поднялся, будто подброшенный пружиной,
пронзительно закричал и рухнул на диван, получив апоплексический удар! На
следующий день во всех газетах сообщалось о том, что маршал не смог пережить
жену. Их похоронили в один день на одном кладбище и в одной могиле.
Что же касается г-на Рапта, то в соответствии с прошением г-на де ЛамотГудана
на имя короля, прилагавшемся к его завещанию, тело графа было отправлено
в Венгрию и погребено в деревне Рапт, где граф родился и взял себе имя.
* XXVI
* Размышления господина Жакаля
Можете считать наше мнение парадоксальным, но мы утверждаем: лучшее
правительство - то, которое сможет обойтись без министров.
Люди нашего возраста, принимавшие участие в политической борьбе,
министерских интригах конца 1827 года, если только они помнят о последних днях
Реставрации, разделят наше мнение. Мы в этом не сомневаемся.
После временного кабинета министров, куда входили г-н маршал де ЛамотГудан
и г-н де Маранд, король поручил г-ну де Шабролю составить постоянный
кабинет.
Узнав 26 декабря из газет, что г-н де Шаброль отправляется в Бретань, все
решили, что кабинет составлен, и с тревогой стали ожидать, когда эту новость
опубликуют в Мониторе. Мы говорим с тревогой, так как со времени беспорядков 19
- 20 ноября весь Париж находился в оцепенении и падение кабинета министров,
возглавляемого де Виллелем, хотя и было встречено обществом с удовлетворение, не
могло ни заставить позабыть о прошлом, ни предвещать лучшее будущее. Все партии
взволновались, и вот-вот могла появиться совсем новая волна с требованием
назначить герцога Орлеанского опекуном Франции и таким образом спасти
королевскую власть от нависшей опасности.
Однако тщетно все ждали новостей от Монитора 27-го, 28-го, 29-го, 30-го и
31 декабря.
Монитор молчал, будто заснул в подражание Спящей красавице. Все надеялись,
что он проснется хотя бы 1 января 1828 года, но этого не произошло. Стало лишь
известно, что Карл X рассердился на роялистов, ускоривших падение г-на де
Виллеля, и вычеркнул одно за другим имена всех кандидатов в кабинет министров,
предложенных г-ном де Шабролем, и между прочими - г-на де Шатобриана и г-на де
Лабурдоне.
В то же время политики, которых призывали войти в новый кабинет, знали,
что г-н де Виллель продолжает оказывать влияние на короля, и не горели желанием,
с одной стороны, получить в наследство ненависть, которую оставил по себе бывший
председатель совета, а с другой стороны, стать подставными лицами.
Вот почему они наотрез отказались от этого предложения. Этим объясняются
затруднения г-на де Шаброля, и мы просим, дорогие читатели, позволения сказать:
Пока будут существовать министры, не будет хорошего правительства.
Наконец 2 января (expectata dies "Долгожданный день (латин.)" ) было
объявлено, что дело сделано; иными словами - что г-ну де Шабролю удалось
составить кабинет министров.
Кризис продолжался два дня, 3 - 4 января, и, судя по выражению отчаяния на
лицах придворных, - кризис страшнейший.
Вечером 4-го распространился слух о том, что новый кабинет министров,
представленный г-ном де Шабролем, окончательно утвержден королем.
И действительно, в Мониторе от 5 января был опубликован ордонанс,
датированный 4-м числом, в первой статье которого перечислялись следующие имена:
господин Портали - министр юстиции; господин де ла Ферроне - министр
иностранных дел; господин де Ко - военный министр; назначение на вакантные
должности в армии находится в ведении дофина; господин де Мартиньяк - министр
внутренних дел, из компетенции которого исключаются вопросы торговли и
производства и передаются в ведение комитета по торговле и колониям; господин де
Сен-Криек - председатель высшего совета по торговле и колониям, а также
государственный секретарь; господин Руа - министр финансов, и так далее.
Этот кабинет министров, сформированный с единственной целью - успокоить
общество, посеял недоверие и страх во все партии, ведь он явился лишь
подправкой, тенью предыдущего кабинета. Господа де Виллель, Корбьер, Пейроне, де
Дама и де Клермон-Тоннер выходили, разумеется, из игры. Но и господа де
Мартиньяк, де Ко и де ла Ферроне, принадлежавшие к администрации, один - как
государственный советник, другой - как директор одной из служб военного
министерства, третий - как посол в Санкт-Петербурге, были людьми далеко не
новыми и, похоже, ждали-люлько удобного случая, чтобы г-н де Виллель снова стал
официальным главой правительства. Ему не хватает достаточно убедительной причины
для существования, он рожден нежизнеспособным, - говорили либералы.
Была предпринята попытка удовлетворить недовольных, сменив префекта
полиции г-на Делаво и поставив на его место г-на де Беллейма, королевского
прокурора в Париже. Дошли даже до того, что распустили полицейское управление
при министерстве внутренних дел, что повлекло за собой отставку г-на Франше. Но
эти меры, настоятельно необходимые для общественного спокойствия, не прибавили
новому кабинету министров сил и не помогли просуществовать дольше.
Одним из тех, кто внимательно следил за колебаниями его величества Карла X
и г-на де Шаброля и их шараханиями из стороны в сторону, был г-н Жакаль.
После увольнения г-на Делаво г-н Жакаль неизбежно должен был последовать
за своим патроном.
И хотя роль, которую он играл в префектуре полиции, была незначительной и
не оказывала серьезного влияния на новый политический путь, избранный
правительством, г-н Жакаль, прочитав в Мониторе ордонанс, предписывавший г-ну де
Беллейму возглавить префектуру полиции, в тоске повесил голову и глубоко
задумался о тщете земной жизни.
Он предавался невеселым мыслям, когда секретарь пришел доложить, что новый
префект, вот уже час как устроившийся в кабинете, просит г-на Жакаля к себе.
Господин де Беллейм, человек неглупый - он доказал это, явившись автором
срочного постановления, выносимого председателем суда, - и столь же опытный
законник, как и философ, с первых слов понял, с кем имеет дело в лице г-на
Жакаля, и если и притворился на минуту, что собирается лишить его места, то не
для того, чтобы его напугать, а дабы убедиться раз и навсегда в преданности
начальника полиции.
Он давно его знал, и ему было известно, что этот плодотворный ум -
неистощимый кладезь.
Он поставил г-ну Жакалю лишь одно условие: умолял его исполнять свои
обязанности, как подобает человеку порядочному и умному.
- В тот день, - сказал префект, - когда в полиции будут работать умные
люди, воры во Франции переведутся, а когда полицейские перестанут строить
баррикады, не будет и бунтовщиков Господин Жакаль понял, что новый префект
намекает на ноябрьские беспорядки, организованные самим начальником полиции,
опустил голову и смущенно покраснел.
- Прежде всего советую вам, - продолжал г-н де Беллейм, - как можно скорее
вернуть на каторгу этих висельников, что затопили двор префектуры. Я согласен,
что для приготовления заячьего рагу необходим заяц, однако никто не убедит меня
в том, что для отлавливания воров необходимы каторжники.
Я согласен с вами, что это средство кажется вполне приемлемым, но оно не
единственное, а по-моему - так даже опасное. Прошу вас как можно скорее выбрать
из своих людей преступников и без лишнего шума вернуть их туда, откуда они
прибыли.
Господин Жакаль полностью согласился с предложением нового префекта; он
заверил его в своем усердии, а также в преданности, попрощался и, почтительно
кланяясь, вышел.
Вернувшись в свой кабинет, он снова сел в кресло, протер очки, вынул
табакерку и набил табаком нос. Потом, скрестив и ноги и руки, глубоко задумался.
Сразу же оговоримся: тема его новых размышлений была гораздо веселее, чем
до того, какие бы печальные последствия эти размышления ни сулили его ближнему.
Вот о чем он думал:
Да, я так и подозревал: новый префект - умница. Доказательство тому: он
меня оставил, хотя знает, что кабинет министров пал не без моего участия... В
конце концов, может, именно поэтому и оставил... Итак, я снова крепко стою на
ногах, ведь после упразднения полицейского управления при министерстве
внутренних дел и отставки господина Франше я становлюсь еще более важной
фигурой. С другой стороны, он почти разгадал мои намерения относительно
достойных лиц, постоянно толкущихся во дворе префектуры. Правда, я причиню этим
честным людям некоторую неприятность. Бедный Карманьоль! Несчастный Мотылек!
Сиротинушка Овсюг! Милый Костыль! А уж о Жибасье я и не говорю! Тебя, дорогой,
мне жалко больше всех, ведь ты сочтешь меня неблагодарным. А что прикажешь
делать? Habent sua fata libelli "Книги имеют свою судьбу (латин ) - искаженное
изречение Теренциана Мавра, римского грамматика III в Здесь Каждому - свое". Так
уж написано. Иными словами, как бы ни была хороша компания, но расстаться
придется.
С этими словами г-н Жакаль, пытаясь справиться с волнением, охватившим его
в результате печальных размышлений, снова достал табакерку и с шумом втянул
вторую понюшку табака.
- В конечном счете, - философски заметил он, поднимаясь, - наглец получит
по заслугам. Я помню, он вчера просил моего согласия на брак. Но никогда Жибасье
не будет домоседом. Он создан для великих путешествий, и, я полагаю, дорога из
Парижа в Тулон подойдет ему скорее, чем путь в царство Гименея. Как-то он
воспримет свое новое положение? ...
Господин Жакаль в задумчивости подергал за шнур.
Появился секретарь.
- Пригласите Жибасье, - приказал начальник полиции. - А если его нет,
пусть придет Мотылек, Карманьоль, Овсюг или Костыль.
Когда секретарь вышел, г-н Жакаль нажал на кнопку, почти незаметную в углу
комнаты. Спустя мгновение суровый полицейский в штатском появился на пороге
потайной двери.
- Входите, Голубок, - пригласил г-н Жакаль.
Человек с неприветливой физиономией, но нежным именем подошел ближе.
- Сколько у вас сейчас человек? - спросил г-н Жакаль.
- Восемь, - отвечал Голубок.
- С вами вместе?
- Нет, со мной будет девять.
- Ребята крепкие?
- Мне под стать, - отозвался Голубок таким басом, что сомневаться в его
силе не приходилось, если только о силе можно судить по голосу.
- Прикажите им подняться, - продолжал г-н Жакаль, - и все вместе ждите в
коридоре за дверью.
- С оружием?
- Да. Как только услышите колокольчик, входите сюда без стука и прикажите
человеку, который здесь окажется, следовать за вами. В коридоре вы передадите
его четверым своим товарищам, пусть препроводят его в нашу тюрьму
предварительного заключения. Когда арестованный окажется в надежном месте, пусть
ваши люди снова поднимаются и ждут в коридоре на прежнем месте до тех пор, пока
я снова не позвоню и не сдам другого пленника. И так далее, пока я не отменю
приказ. Вы меня поняли?
- Отлично понял! - отвечал Голубок. - Отлично! - повторил он, выпятив
грудь, как человек, гордый собственной понятливостью.
- А теперь, - строго сказал г-н Жакаль, - должен вас предупредить: за
арестованных отвечаете головой.
В эту минуту в дверь кабинета постучали.
- Это, вероятно, один из ваших будущих пленников. Ступайте скорее за
своими людьми.
- Бегу! - рявкнул Голубок, одним прыжком выскочив в коридор.
Господин Жакаль опустил за ним портьеру, уселся в кресло и сказал:
- Войдите!
Секретарь ввел Овсюга.
* XXVII
* Расчет
Поклонник дамочки, сдававшей внаем стулья в церкви Сен-Жак-дю-О-Па,
долговязый и бледный под стать Базилю, степенно вошел в кабинет, кланяясь г-ну
Жакалю, словно алтарю.
- Вы меня вызывали, благороднейший хозяин? - спросил он скорбным голосом.
- Да, Овсюг, вызывал.
- Чем я могу иметь честь быть вам полезным? Вы знаете, что моя жизнь в
вашем распоряжении.
- Это мы сейчас увидим, Овсюг. Прежде скажите, был ли у вас повод для
недовольства мною с тех пор, как вы на службе?
- О Всевышний Господь! Никогда, достойнейший хозяин! - поспешил заверить
елейным голосом любовник Барбетты.
- А я, Овсюг, имею веское основание быть вами недовольным.
- Дева Мария! Неужто это возможно, добрый мой хозяин?
- Более чем возможно, Овсюг: так оно и есть, и это доказывает, что вы
оказались неблагодарным.
- Пусть Бог, Который меня слышит, - медовым голосом пропел иезуит, -
ниспошлет мне смерть, если я хоть раз забыл о ваших милостях.
- Вот именно, Овсюг, я боюсь, как бы вы их не забыли.
Напомните-ка мне, дабы я убедился, что у вас хорошая память.
- Славный мой хозяин! Неужели, по-вашему, я могу забыть, как меня
арестовали на улице Сен-Жак-дю-О-Па у церковной двери, после того как я
прихватил серебряный крест и золоченый потир "Большая чаща (церк )"; и быть бы
мне на каторге, если бы не ваша отеческая забота, благодаря которой я выпутался
из этой грязной истории.
- С того дня, - сказал г-н Жакаль, - я приобщил вас к службе. Как же вы
себя показали?
- Однако, благороднейший хозяин... - - перебил его Овсюг.
- Не прерывайте меня! - строго предупредил г-н Жакаль. - Я все знаю. Вот
уже полгода вы работаете на папашу Ронсена из Конгрегации.
- Я действую в интересах нашей Святой Церкви! - набожно выговорил Овсюг, с
глуповатым видом устремив взгляд к потолку.
- Странно вы понимаете ее интересы! - с притворным возмущением воскликнул
г-н Жакаль. - Ведь папаша Ронсен и его Конгрегация утянули за собой в пропасть
господина де Виллеля, а тот - кабинет министров! Таким образом, вы, несчастный
человек, сами того не зная - так мне думается! - стали возмутителем
общественного порядка и, не подозревая того, пошатнули трон его величества.
- Возможно ли это? - вскричал Овсюг, растерянно глядя на г-на Жакаля.
- Вы, разумеется, слышали, что кабинет министров сменился нынче утром?
Знайте, что вы явились одной из причин этой административной революции. Вас
объявили опасным преступником, и я решил, пока в столице не утихнет шум,
поместить вас в надежное место, где вы могли бы спокойно собраться с мыслями.
- Ах, добрейший мой хозяин! - вскричал Овсюг, бросаясь г-ну Жакалю в ноги.
- Клянусь Богом Всемогущим: ноги моей не будет в Монруже.
- Слишком поздно! - возразил г-н Жакаль, поднимаясь и протягивая руку к
звонку.
- Смилуйтесь, добрейший хозяин! Смилуйтесь! - взвыл Овсюг, заливаясь
горькими слезами.
Вошел Голубок.
- Смилуйтесь! - повторил Овсюг, вздрогнув при виде непреклонного
полицейского: он знал, в каких случаях начальник прибегал к помощи Голубка.
- Слишком поздно, - сурово проговорил г-н Жакаль. - Встаньте и следуйте за
этим человеком.
Овсюг заглянул в недовольное лицо г-на Жакаля и, понимая, что спорить
бесполезно, последовал за полицейским, сложив руки, как и подобало мученику.
Когда Овсюг вышел, г-н Жакаль снова позвонил.
Вошел секретарь и доложил о Карманьоле.
- Пусть войдет, - кивнул г-н Жакаль.
Провансец не вошел, а влетел в кабинет.
- Что вам угодно, патрон? - пропел он.
- Сущие пустяки, Карманьоль, - отвечал г-н Жакаль. - Сколько за вами
числится обычных краж?
- Тридцать четыре: ровно столько, сколько мне лет, - весело проговорил
Карманьоль.
- А со взломом?
- Двенадцать: сколько месяцев в году, - в том же тоне отвечал марселец.
- А покушений?
- Семь: сколько дней в неделе.
- Вы, стало быть, тридцать четыре раза заслужили тюрьму, двенадцать раз
каторгу и семь раз Гревскую площадь. Итого:
пятьдесят три более или менее серьезных приговора. Я правильно сосчитал?
- Все верно, - отвечал беззаботный Карманьоль.
- Вот что, мой добрый друг! О ваших приключениях начинают поговаривать в
городе, и я решил на время отправить вас в ссылку.
- В какую часть света? - беспечно спросил Карманьоль.
- Я думаю, вам это должно быть безразлично.
- Да, лишь бы это было не на берегу моря, - отвечал провансец, смутно
начиная догадываться о том, что г-н Жакаль хочет ему предложить туманный Брест
или солнечный Тулон.
- Ах, умница Карманьоль, вы попали в точку: я выбрал для вас живописное
местечко, хотя вам оно, кажется, не по душе.
- Господин Жакаль! - молвил, силясь улыбнуться, шутник-марселец. - Уж не
вздумалось ли вам меня попугать?
- Вас? Пугать? Дорогой Карманьоль! - с удивлением проговорил г-н Жакаль. -
Разве в моих правилах пугать преданных слуг вроде вас?
- Если я правильно понимаю, - произнес то ли в шутку, то ли всерьез
провансец, - вы мне предлагаете сыграть в каторгу?
- Вы удачно выбрали словцо, изобретательный Карманьоль. Именно поиграть в
каторгу Но вначале я назову ставку.
Вы сирота?
- С рождения.
- У вас нет ни друзей, ни семьи, ни родины? Что же, я дам вам и родину, и
семью, и друзей.
- Скажите напрямик, - твердо проговорил марселец. - Вы хотите послать меня
в Рошфор, Брест или Тулон?
- Выбор я предоставляю вам: скажите, что вам больше нравится. Но поймите,
умница Карманьоль: я отправляю вас в такую даль не за ваши грехи, а чтобы с
пользой употребить ваше старание, а также верность.
- Не понимаю, - признался провансец, не улавливая, куда клонит г-н Жакаль.
- Сейчас объясню понятнее, горячая вы голова Карманьоль. Вы, разумеется,
знаете, как тщательно охрана следит за господами каторжниками в Бресте или
Тулоне, Это надежный способ сохранить порядок в исправительных заведениях такого
рода.
- Понимаю, - слегка нахмурившись, кивнул марселец. - Из шпика вы решили
превратить меня в наседку?
- Это ваши собственные слова, прозорливый Карманьоль.
- Я думаю, - погрустнел провансец, - вы слышали, как жестоко мстят
заключенные стукачам.
- Знаю, - подтвердил г-н Жакаль, - если эти стукачи - ослы. Договоримся
так: не будьте ослом, станьте лисом.
- А сколько времени может занять это чрезвычайное поручение? - жалобно
спросил Карманьоль.
- Сколько необходимо для того, чтобы заглушить шум, поднявшийся с
некоторых пор вокруг вашего имени. Поверьте:
долго я без вас не протяну.
Карманьоль опустил голову и задумался. Помолчав, он спросил:
- Вы по-настоящему предлагаете? Всерьез?
- Как нельзя серьезнее, мой добрый друг, и я вам это докажу.
Господин Жакаль в другой раз нажал на кнопку. И опять появился Голубок.
- Проводите этого господина, - приказал г-н Жакаль полицейскому, указав на
Карманьоля, - куда я вам сказал и со всеми положенными знаками внимания.
- Да ведь Голубок отведет меня в тюрьму! - вскричал несчастный Карманьоль.
- Несомненно. Ну и что? - бросил г-н Жакаль, скрестив руки и строго
посмотрев пленнику в глаза.
- Ах, простите, - извинился провансец, поняв значение этого взгляда. - Я
думал, вы шутите.
Он повернулся к Голубку как человек, уверенный в том, что очень скоро
улизнет с каторги, и сказал:
- Ведите меня!
- Этот Карманьоль слишком игрив для своего положения, - пробормотал г-н
Жакаль, презрительно наблюдая за тем, как уходит марселец.
В третий раз нажав на кнопку звонка на камине, он снова сел в кресло.
Вошел секретарь и доложил о Мотыльке и Костыле, ожидавших своей очереди.
- Кто из них проявляет больше нетерпения? - спросил г-н Жакаль.
- Им обоим не терпится сюда войти, - отвечал секретарь.
- Тогда введите обоих.
Секретарь вышел и спустя несколько мгновений вернулся вместе с Мотыльком и
Костылем.
Костыль был великаном, Мотылек - карликом.
Мотылек отличался тщедушием и неопытностью; а коренастого Костыля украшали
огромные усы.
Разницу между ними подчеркивало то, что Костыль был меланхоличен, как
Овсюг, а Мотылек - так же жизнерадостен, как Карманьоль.
Поспешим сказать, что Костыль был эльзасец, а Мотылек - родом из Жиронды.
Первый поклонился г-ну Жакалю, согнувшись пополам, второй, скорее,
проделал акробатический трюк.
Господин Жакаль едва заметно улыбнулся, взглянув на этот дуб и этот
кустик.
- Костыль, - заговорил он, - и вы, Мотылек, отвечайте:
что вы делали в памятную ночь с девятнадцатого на двадцатое ноября
прошлого года?
- Я, - отвечал Костыль, - перетащил с улицы Сен-Дени столько повозок,
камней, балок, что меня даже похвалили.
- Хорошо, - промолвил г-н Жакаль. - А вы, Мотылек?
- Я, - с вызовом сказал Мотылек, - перебил, как вы и приказали, ваше
превосходительство, почти все окна на этой улице - Дальше, Костыль? - продолжал
г-н Жакаль.
- Дальше я с помощью нескольких верных друзей построил все баррикады в
квартале Рынка.
- А вы, Мотылек?
- Я, - отвечал тот, к кому он обращался, - хлопал перед носом у
проходивших мимо буржуа петардами, которыми меня снабдили вы, ваше
превосходительство.
- И все? - удивился г-н Жакаль.
- Я крикнул: Долой кабинет министров! - сказал Костыль.
- А я: Долой иезуитов! - прибавил Мотылек.
- Что же потом?
- Мы преспокойно ушли, - сказал Костыль и посмотрел на своего друга.
- Как мирные буржуа, - подтвердил Мотылек.
- Итак, - подхватил г-н Жакаль, обращаясь к обоим разом, - вы не помните,
что совершили нечто выходящее за рамки полученного от меня приказа?
- Абсолютно ничего, - возразил великан.
- Ничего абсолютно, - повторил карлик, - посмотрев, в свою очередь, на
товарища.
- Ладно, я освежу вашу память, - проговорил г-н Жакаль и придвинул к себе
толстую папку.
Он вынул из нее двойной листок бумаги и положил его перед собой на стол,
торопливо пробежав глазами.
- Из этого доклада, вложенного в ваше личное дело, следует, что вы, вопервых,
в ночь с девятнадцатого на двадцатое ноября под видом того, что
помогаете женщине, которой стало плохо, обчистили лавочку ювелира с улицы СенДени.
- Ох! - ужаснулся Костыль.
- Ох! - возмутился Мотылек.
- Во-вторых, - продолжал г-н Жакаль, - в ночь с двадцатого на двадцать
первое ноября вы оба при помощи отмычек, а также Барбетты, сожительницы
господина Овсюга, вашего собрата, проникли к меняле с той же улицы и украли
сардинских луидоров, баварских флоринов, прусских талеров, как и английских
гиней, испанских дублонов и французских банковских билетов на сумму в шестьдесят
три тысячи семьсот один франк и десять сантимов, не учитывая курса.
- Это оговор, - заметил Костыль.
- Наглая ложь! - прибавил Мотылек.
- В-третьих, - продолжал г-н Жакаль, словно не замечая возмущения
пленников, - в ночь с двадцать первого на двадцать второе ноября вы вместе со
своим другом Жибасье совершили вооруженное нападение между Немуром и ШатоЛандоном
на почтовую карету, в которой ехали один англичанин и его леди.
Приставив пистолет к горлу форейтора и вестового, вы ограбили карету, а в
ней было двадцать семь тысяч франков! И уж только так, для памяти, скажу о
цепочке и часах англичанина, а также о кольцах и безделушках англичанки.
- Это беззаконие! - вскричал эльзасец.
- Как есть беззаконие! - поддержал уроженец Бордо.
- Наконец, в-четвертых, - уверенно продолжал г-н Жакаль, - чтобы больше не
останавливаться на разнообразных ваших проказах с той ночи вплоть до тридцать
первого декабря, вы, верно, для того, чтобы на славу отпраздновать начало года
первого января тысяча восемьсот двадцать восьмого года погасили все фонари в
коммуне Монмартра и обчистили, пользуясь темнотой, всех подгулявших прохожих,
забрав у кого кошелек, у кого часы. Число жалоб достигло тридцати девяти.
- О! - вздохнул великан.
- О! - простонал карлик.
- По этим соображениям, - продолжал г-н Жакаль официальным тоном, -
учитывая, что, несмотря на ваши возражения, опровержения, возмущения и другие
кривляния, для меня ясно, что вы грубо пренебрегли доверием, которое я вам
оказал, и вели себя не как серьезные и честные полицейские, а как обыкновенные
воры, вам предлагается срочно пройти в соседний кабинет, где знакомый вам
человек по имени Голубок арестует вас и проводит в надежное место, где вы будете
дожидаться, пока я не придумаю, как положить конец вашей распущенности.
Господин Жакаль выговорил все это с хладнокровней
...Закладка в соц.сетях
