Жанр: Классика
Сальватор том 1-2.
....
Так уж было угодно судьбе: визит архиепископа в Тюильри означал крушение
всех честолюбивых иллюзий монсеньора.
С мыслью об архиепископстве приходилось расстаться или, во всяком случае,
отложить ее до греческих календ.
Два прелата встретились и, обменявшись новостями, стали подниматься по
лестнице, которая вела в королевские покои.
Их свидание было недолгим - для монсеньора Колетти, во всяком случае. Ведь
он увидел собственными глазами, что его высокопреосвященство пышет здоровьем.
Он поспешил раскланяться с королем под тем предлогом, что его величеству
необходимо, очевидно, переговорить с монсеньором де Келеном, и приказал срочно
везти себя к графу Рапту.
Каким бы хорошим актером ни был новоиспеченный пэр Франции, ему стоило
огромного труда скрыть неудовольствие, когда он услышал о его преосвященстве
Колетти. Тот заметил, как граф сдвинул брови, но не обиделся и не удивился. Он
почтительно поклонился графу, тот с неохотой ответил на его любезность.
Епископ сел и, прежде чем заговорить, стал выбирать, обдумывать и
взвешивать слова. Г-н Рапт молчал. Прошло несколько минут, а они оба так и не
обменялись ни словом.
Наконец Бордье, секретарь г-на Рапта, вошел с письмом в руке, передал его
графу и вышел из кабинета.
- Вот письмо, которое пришло как нельзя более кстати, - сказал пэр
Франции, указывая епископу на марку.
- Письмо из Рима, - зардевшись от удовольствия, заметил монсеньор Колетти,
так и пожирая глазами конверт.
- Да, ваше преосвященство, это письмо из Рима, - подтвердил граф. - И,
судя по печати, - прибавил он, переворачивая конверт, - оно от его святейшества.
Епископ осенил себя крестным знамением, а г-н Рапт едва заметно
усмехнулся.
- Вы позволите мне распечатать письмо от нашего святого отца? - спросил
он.
- Пожалуйста, пожалуйства, ваше сиятельство, - поспешно вымолвил епископ.
Господин Рапт распечатал письмо и торопливо пробежал его глазами, в то
время как монсеньор Колетти не сводил горящего взора со святого послания,
находясь в лихорадочном возбуждении, словно преступник, которому читают
приговор.
То ли письмо было длинное или непонятное, то ли пэр Франции решил
доставить себе удовольствие и помучить епископа, но он так долго был поглощен
письмом, что его преосвященство Колетти счел себя вправе заметить ему это.
- У его святейшества неразборчивый почерк? - начал монсеньор Колетти.
- Нет, уверяю вас, - возразил г-н Рапт, протягивая ему письмо. - Вот,
прочтите сами.
Епископ с жадностью схватил его и пробежал в одно мгновение. Письмо было
кратко, но выразительно. Это был безусловный, ясный, простой, категорический
отказ сделать что-либо для человека, чьи поступки давно требовали сурового
наказания от Римского двора.
Монсеньор Колетти изменился в лице и вернул графу письмо со словами:
- Ваше сиятельство! Не будет ли с моей стороны нескромностью попросить вас
о поддержке в этом неприятном положении?
- Я вас не понимаю, монсеньор.
- Мне, по-видимому, оказали плохую услугу.
- Вполне возможно.
- Меня оклеветали.
- И это не исключено.
- Кто-то воспользовался доверием его святейшества и очернил меня в его
глазах.
- Я тоже так думаю.
- Ваше сиятельство! Имею честь просить вас употребить все ваше влияние, а
оно безгранично, и вернуть мне расположение его святейшества.
- Это невозможно, - сухо произнес пэр Франции.
- Нет ничего невозможного для человека ваших способностей, - возразил
епископ.
- Что бы ни случилось, человек моих способностей, монсеньор, никогда не
ссорится с Римским двором.
- Даже ради друга?
- Да.
- Даже ради спасения невинного?
- Невинность несет собственное спасение в самой себе, ваше преосвященство.
- Итак, вы полагаете, - проговорил епископ, поднявшись и смерив графа
полным ненависти взглядом, - что ничего не можете для меня сделать?
- Я не полагаю, монсеньор, я утверждаю.
- Словом, вы наотрез отказываетесь выступить моим посредником?
- Решительно отказываюсь, ваше преосвященство.
- Вы объявляете мне войну?
- Я ее не объявляю, но и не избегаю, монсеньор. Я принимаю ее и выжидаю.
- До скорой встречи, ваше сиятельство! - бросил епископ, внезапно
устремившись к выходу.
- Как вам будет угодно, ваше преосвященство, - улыбнулся граф.
- Ты сам этого захотел, - глухо пробормотал епископ, с угрозой взглянув на
прощание.
Он вышел, полный желчи и ненависти, мысленно выстраивая тысячи планов
мести.
Приехав к себе, епископ уже знал что делать. Он придумал, как отомстить
врагу. Его преосвященство отправился в рабочий кабинет, взял в одном из ящиков
стола бумагу и торопливо развернул.
Это было обещание графа Рапта, написанное за несколько часов до выборов. В
нем он заверял, что, став министром, назначит монсеньора Колетти архиепископом.
На губах его преосвященства мелькнула дьявольская ухмылка, когда он прочел
документ. Если бы его увидел в эту минуту Тете, он узнал бы в нем своего
Мефистофеля. Монсеньор Колетти снова сложил письмо, сунул его в карман, сбежал
по лестнице, прыгнул в карету и приказал кучеру ехать в военное министерство,
где несколько минут спустя он спросил маршала де ЛамотГудана.
Лакей доложил, что маршал ждет его.
Маршалу де Ламот-Гудану было далеко до дипломатической тонкости своего
зятя, еще дальше ему было до лицемерия монсеньора Колетти. Однако он обладал
качеством, заменявшим ему лицемерие и коварство. Это была присущая ему
откровенность.
Его сила заключалась в прямоте. Он знал епископа не иначе как исповедника
и духовника своей жены. Но о его политико-религиозных интригах, тайных кознях,
скандально известных поступках он понятия не имел - настолько он сам был
великодушен и открыт для добра.
Итак, он принял епископа как священника, которому была доверена величайшая
ценность - душевное спокойствие его жены. Маршал почтительно поклонился гостю и,
подойдя к одному из кресел, жестом пригласил монсеньора сесть.
- Простите, господин маршал, - начал епископ, - что я отрываю вас от
важных дел.
- Мне слишком редко выпадает возможность увидеться с вами, монсеньор, -
отвечал маршал, - а потому я принимаю вас с радостью. Какому счастливому случаю
я обязан честью принимать вас у себя?
- Господин маршал! - произнес епископ. - Я честный человек.
- Не сомневаюсь в этом, ваше преосвященство.
- Я никогда не делал зла и не хотел бы причинять его никому на свете.
- В этом я убежден.
- Все мои поступки подтверждают безупречность моей жизни.
- Вы исповедник моей супруги, ваше преосвященство. Мне нечего к этому
прибавить.
- Я имел честь просить вас о встрече именно потому, что я исповедую
госпожу де Ламот-Гудан.
- Слушаю вас, монсеньор.
- Что бы вы сказали, господин маршал, если бы вдруг узнали, что исповедник
вашей добродетельной супруги - негодяй без чести и совести, мошенник, замешанный
в отвратительнейших беззакониях?
- Не понимаю вас, монсеньор.
- Что бы вы сказали, если бы ваш собеседник оказался последним из
грешников, бесстыднейшим, опаснейшим из всех христиан?
- Я бы сказал ему, ваше преосвященство, что ему не место рядом с моей
женой, а если бы он стал настаивать, я бы взял его за плечи и выставил вон.
- Господин маршал! Если тот, о ком я вам говорю, и не отпетый негодяй, то
его в этом обвиняют. Именно у вас, человека, воплощающего собой честность и
порядочность, я и прошу справедливости.
- Если я вас правильно понимаю, монсеньор, вас обвиняют в невесть каких
грехах и вы обращаетесь ко мне в надежде, что я помогу исправить эту
несправедливость. К несчастью, монсеньор, я ничем не могу помочь. Если бы вы
были офицером - другое дело. Но вы лицо духовное, и вам следует обратиться в
духовное ведомство.
- Вы меня не поняли, господин маршал.
- В таком случае изложите свою мысль яснее.
- Меня обвинили, оболгали перед его святейшеством, и сделал это член вашей
семьи.
- Кто же?
- Ваш зять.
- Граф Рапт?
- Да, господин маршал.
- Что общего может быть между графом Раптом и вами?
Зачем ему клеветать на вас?
- Вам известно, господин маршал, какое всемогущее влияние оказывает
духовенство на буржуа?
- Да, - пробормотал маршал де Ламот-Гудан таким тоном, словно хотел
сказать: Увы, это мне известно слишком хорошо.
- Во время выборов святые отцы широко воспользовались общественным
доверием и употребили его на то, чтобы в палату прошли кандидаты его величества.
Один из таких священников, которому скорее безупречная репутация, нежели его
истинная заслуга, дала возможность оказать немалое влияние на исход выборов в
Париже, это я, ваше превосходительство, ваш покорный, почтительный и преданный
слуга...
- Однако я не вижу связи, - начал терять терпение маршал, - между
клеветой, предметом которой вы явились, выборами и моим зятем.
- Связь самая что ни на есть тесная и прямая, господин маршал. Судите
сами! Накануне выборов его сиятельство граф Рапт явился ко мне и предложил, в
случае, если я помогу ему одержать победу, чин архиепископа Парижского, ежели,
конечно, болезнь его высокопреосвященства окажется смертельной, или любое другое
свободное архиепископство в случае выздоровления господина Келена.
- Фи! - с отвращением обронил маршал. - Какое омерзительное предложение,
до чего отвратителен этот торг!
- Я именно так и подумал, господин маршал, - поторопился заверить епископ,
- и даже позволил себе строго осудить его сиятельство.
- И правильно сделали! - похвалил маршал.
- Однако его сиятельство продолжал настаивать, - проговорил епископ. - Он
заметил, и не без основания, что люди его таланта и такие же надежные, как он,
редки; что у его величества много сильных врагов. Предлагая мне чин
архиепископа, - с видом скромника прибавил монсеньор Колетти, - граф сказал, что
преследует единственную цель: поднять религиозный дух, который ослабевает изо
дня в день. Это собственные его слова, господин маршал.
- И что последовало за этим грубым предложением?
- Оно действительно грубое, господин маршал, но скорее по форме, нежели по
сути. Ведь более чем верно: гидра свободы снова поднимает голову. Если мы не
примем надлежащие меры, не пройдет и года, как с человеческой совестью будет
покончено навсегда. Вот почему я был вынужден принять предложение господина
Рапта.
- Если я правильно вас понял, - строго произнес маршал, - мой зять взялся
выхлопотать для вас чин архиепископа, а вы за это обещали сделать его депутатом?
- В интересах Церкви и государства - да, господин маршал.
- Ну что же, господин аббат, - вздохнул маршал, - когда вы вошли сюда, я
не хуже вашего знал, как относиться к моральным качествам графа Рапта...
- Не сомневаюсь, ваше превосходительство, - перебил его епископ.
- А когда вы отсюда выйдете, - продолжал маршал, - я буду знать, чего
ждать от вас.
- Господин маршал! - возмутился было монсеньор Колетти.
- В чем дело? - спросил маршал свысока.
- Простите, ваше превосходительство, мое удивление, но, признаться, когда
я сюда входил, я не ожидал, что такое может произойти.
- А что произойдет, господин аббат?
- Вашему превосходительству это известно не хуже меня.
Если вы не захотите употребить все свое влияние на то, чтобы вернуть мне
милость его святейшества папы римского, перед которым меня очернил граф Рапт, я
буду вынужден обнародовать письменные доказательства, порочащие графа Рапта; не
думаю, что господину маршалу будет приятно, когда станут полоскать его имя.
- Изложите, пожалуйста, вашу мысль понятнее.
- Прочтите, ваше превосходительство, - предложил епископ, вынув из кармана
письмо графа Рапта и подав его маршалу.
Когда старик прочел письмо, он побагровел.
- Возьмите, - брезгливо поморщившись, молвил он и вернул письмо. - Теперь
я вас отлично понимаю и вижу, зачем вы пришли.
Маршал отвернулся и позвонил в колокольчик.
- Ступайте, - сказал он, - и благодарите Бога за то, что на вас сутана и
что мы в присутственном месте - Ваше превосходительство! - взъярился епископ -
Молчать! - гаркнул маршал. - Выслушайте совет, раз уж пришли. Вам не следует
больше исповедовать мою жену, иными словами - чтобы ноги вашей никогда не было в
особняке Ламот-Гуданов, иначе вам грозит не несчастье, но бесчестье.
Монсеньор Колетти собирался было возразить, взор его метал молнии, щеки
пылали огнем. Он хотел обрушить на маршала самые страшные проклятия, но в эту
самую минуту вошел лакей.
- Проводите монсеньора! - приказал маршал.
- Ты сам этого пожелал, - пробормотал монсеньор Колетти, выходя or маршала
де Ламот-Гудана, точь-в-точь как это было, когда он покидал графа Рапта.
Только вот улыбка, блуждавшая на его устах после полудня, была еще более
пугающей, чем утром.
- К маркизе де Латурнель, - крикнул он своему кучеру.
Спустя четверть часа он уже сидел в будуаре у маркизы; г-жа де Латурнель
уехала два часа тому назад и должна была вернуться с минуты на минуту.
Этого времени монсеньору оказалось вполне достаточно, чтобы составить план
боевых действий.
Ни один завоеватель никогда не изучал с большими терпением и
изворотливостью подступы к городу Насколько результат был предрешен, настолько
трудное предстояло наступление.
С какой стороны приступить к осаде? Какое оружие выбрать?
Рассказать маркизе о сцене, разыгравшейся недавно у графа Рапта,
представлялось невозможным: выбирая между графом и им, маркиза колебаться не
станет. Епископ отлично это знал, как знал он и то, что честолюбие маркизы берет
верх даже над ее набожностью.
Не мог он рассказать и о своей встрече с маршалом де Ламот-Гуданом. Это
означало бы восстановить против себя самого могущественного в данный момент
члена семьи. Однако надо же было с чего-то начинать, и поскорее. Честолюбие
может подождать, месть - никогда! А сердце епископа переполняла жажда мести.
Так он размышлял, когда вернулась маркиза.
- Не ожидала, ваше преосвященство, увидеть вас сегодня, - молвила маркиза.
- Чему обязана этим удовольствием?
- Это почти прощальный визит, маркиза, - отозвался монсеньор Колетти; он
встал и припал к руке старой святоши скорее с притворной нежностью, чем с
искренним почтением.
- Как? ! Прощальный визит? - вскричала маркиза, на которую слова епископа
произвели такое действие, словно ей сообщили о конце света.
- Увы, да, маркиза, - печально произнес епископ. - Я уезжаю или, во всяком
случае, скоро уеду.
- Надолго? - испугалась г-жа де Латурнель.
- Кто может это сказать, дорогая маркиза! Навсегда, быть может. Разве
человеку дано знать о времени возвращения?
- Однако вы ничего мне не говорили о своем отъезде.
- Я же вас знаю, дорогая маркиза; мне известно, с какой благожелательной
нежностью вы ко мне относитесь. И я счел что скрывать от вас эту новость до
последней минуты - значит смягчить удар. Если я ошибался, прошу меня извинить.
- А что за причина вашего отъезда? - смущенно спросила г-жа де Латурнель.
- И зачем вы едете?
- Причина, - слащаво начал епископ, - заключается в любви к ближнему, а
цель - триумф веры.
- Вы отправляетесь с поручением?
- Да, маркиза.
- Далеко?
- В Китай.
Маркиза испуганно вскрикнула.
- Правду вы говорили, - с грустью заметила она. - Может быть, вы уезжаете
навсегда.
- Так надо, маркиза, - молвил епископ высокопарно, как Петр Отшельник,
торжественно возгласивший: Так хочет Бог!
- Увы! - вздохнула г-жа де Латурнель.
- Не лишайте меня последних сил, дорогая маркиза, - притворяясь глубоко
взволнованным, пролепетал епископ. - Я и так с трудом сдерживаюсь при мысли о
разлуке с такими истинно верующими, как вы.
- Когда вы едете, монсеньор? - приходя в необычайное возбуждение, спросила
г-жа де Латурнель.
- Может быть, завтра, а скорее всего - послезавтра. Как я уже имел честь
вам сказать, мой визит - почти последний.
Я говорю почти, потому что у меня к вам есть поручение, и я уеду со
спокойной душой, когда оно будет исполнено.
- Что вы имеете в виду, ваше преосвященство? Вы же знаете, что у вас нет
более покорной, более преданной служанки, чем я.
- Знаю, маркиза. Я докажу вам это, доверив провести переговоры огромной
важности.
- Говорите, ваше преосвященство.
- Перед отъездом я обязан позаботиться о душах, которые Господь
соблаговолил мне доверить.
- О да! - прошептала маркиза.
- Я не хочу сказать, что на свете мало честных людей, которые могут
направлять моих овечек, - продолжал епископ, - но есть такие души, что перед тем
или иным указанным мною правилом поведения как источником их будущего спасения
почувствуют неуверенность, смутятся, забеспокоятся из-за отсутствия своего
привычного пастыря; из этой верной паствы я, естественно, выделил прежде всего
самую верную овечку: я подумал о вас, маркиза.
- Я всегда знала, что вы не оставите меня своими милостями и заботами,
ваше преосвященство.
- Я постарался найти себе замену и остановил свой выбор на человеке,
которого вы знаете довольно хорошо. Если мой выбор вам не по душе, вы только
скажите, маркиза. Я хочу рекомендовать вам человека благочестивого и очень
хорошего:
аббата Букмона!
- Вы не могли бы сделать лучший выбор, монсеньор. Аббат Букмон - один из
добродетельнейших, не считая вас, людей, каких я только знаю.
Ее комплимент, казалось, не очень порадовал монсеньора Колетти: он сам не
знал себе равных в добродетели.
Он продолжал:
- Итак, маркиза, вы согласны, чтобы вашим духовником стал аббат Букмон?
- От всей души, ваше преосвященство; я горячо вас благодарю за то, что вы
так мудро решили судьбу вашей покорной служанки.
- Есть еще одно лицо, маркиза, которое мне также небезразлично.
- О ком вы говорите?
- О графине Рапт. Мне показалось, что вот уже несколько недель, как ее
вера слабеет. Эта женщина с улыбкой ходит по краю глубокой пропасти. Бог знает,
кто сможет ее спасти!
- Я попытаюсь это сделать, ваше преосвященство, хотя, скажу вам правду, не
очень верю в успех. Она упряма, и только чудо могло бы ее спасти. Но я готова
употребить все свое влияние, и если потерплю неудачу, поверьте, монсеньор, это
произойдет не от недостатка преданности нашей Святой Церкви.
- Я знаю, как вы благочестивы и усердны, маркиза, и если обращаю ваше
внимание на то, что эта душа находится в плачевном состоянии, то потому, что
знаю, как вы преданы нашей Святой матери-Церкви. И я дам вам возможность еще раз
доказать это, поручив вам одно весьма деликатное дело чрезвычайной важности. Что
до графини Рапт, действуйте и говорите, как вам подскажет сердце, а если
потерпите неудачу, да простит Господь эту грешницу! Но есть еще одно лицо, чьим
доверием вы пользуетесь. Именно на это лицо я и призываю вас обратить свое
заботливое участие.
- Вы говорите о княгине Рине, монсеньор?
- Да, я действительно хотел побеседовать о супруге маршала де ЛамотГудана.
Я уже два дня с ней не виделся, но в последнюю нашу встречу она была так
бледна и слаба, что либо я сильно заблуждаюсь, либо она смертельно больна и
через несколько дней ее душа вознесется к Богу.
- Княгиня очень тяжело больна, вы правы, ваше преосвященство. Она
отказывается от докторов.
- Знаю. Могу сказать, не боясь ошибиться, что очень скоро ее душа оставит
свою земную оболочку. Но состояние ее души ужасно меня беспокоит! Кому доверить
ее в эту ответственную минуту? Кроме вас, маркиза, все окружающие ее люди лишь
разрушают то, что мы сделали ради ее спасения. Так как она не может оказать
сопротивление, у нее нет воли, нет сил, на нее любой может оказать давление, и
как знать, что злые люди способны сделать с несчастным созданием.
- Никто не имеет над княгиней власти, - возразила маркиза де Латурнель. -
Ее безразличие и слабость являются гарантией ее спасения; она повторит и
исполнит все, что от нее потребуется.
- Да, маркиза, возможно, вы могли бы на нее повлиять.
Пожалуй, я бы тоже мог. Но ведь из этого следует, что она способна и на
зло, если подвернется дурной советчик.
- Кто осмелится на такую низость? - удивилась маркиза.
- Тот, кто имеет большее влияние на разум, потому что в его присутствии ее
совесть приходит в сильнейшее смущение:
словом, ее муж, маршал де Ламот-Гудан.
- Да мой брат никогда и не думал оказывать влияние на настроения жены!
- Перестаньте заблуждаться, маркиза, ведь он ее мучает, оказывает на нее
давление, бросает в ее душу семена своего безбожия. Бедняжка получила тысячи
ран. Поверьте: если мы не примем меры, он прикончит ее благочестие.
- Если бы мне об этом сказал кто-нибудь другой, ваше преосвященство, я бы
ему не поверила.
- Если бы об этом не сказал сам маршал, я тоже этому не поверил бы.. Я
только что был у него, и в пылу разговора, когда он излагал мне свои убеждения,
я поймал его на несправедливости; но это было только начало разговора. А знаете,
чем он закончился? После того как маршал сделал мне несколько совершенно
неслыханных и невразумительных предложений, которые и представить-то невозможно
в устах приличного человека, он мне категорически запретил - этому трудно
поверить! - быть и впредь духовником княгини.
- Боже правый! - ужаснулась маркиза.
- Вы дрожите, мадам?
- Эта новость наполняет мое сердце страданием, - отвечала святоша.
- Вам предстоит серьезное дело, дорогая маркиза: речь идет о том, чтобы
вырвать душу несчастной из его рук! Вы должны спасти, чего бы это ни стоило,
даже ценой собственной жизни, гибнущее существо. Я рассчитывал на вас, дорогая
моя кающаяся грешница, и смею надеяться, что не ошибся?
- Ваше преосвященство! - в возбуждении вскричала маркиза. - Через четверть
часа я увижусь с маршалом, а через час уже приведу его к согласию; он будет
раскаиваться и попросит прощения. Это так же верно, как то, что я верю в Бога!
- Вы не понимаете меня, маркиза, - начиная терять терпение, продолжал
епископ. - Речь идет не о маршале, и, между нами говоря, умоляю вас не только не
сообщать ему о том, что здесь произошло, но даже ни словом не намекать об этом.
Мне не нужны извинения маршала. Я давно знаю, как относиться к тщете
человеческих страстей. Я уезжаю, а перед отъездом прощаю его.
- Святой человек! - взволнованно прошептала маркиза, и ее глаза
подернулись слезой.
- Все, чего я от вас прошу, - продолжал монсеньор Колетти, - это иметь
перед отъездом уверенность в том, что несчастное создание остается в хороших
руках. Иными словами, я вас умоляю, дорогая маркиза, отправиться, не теряя ни
минуты, к супруге маршала де Ламот-Гудана, уговорить ее, чтобы вместо меня ее
исповедником стал достойный аббат Букмон. Я буду иметь удовольствие увидеться с
ним нынче вечером и передать свои секретные указания по этому поводу.
- Через час, ваше преосвященство, аббат Букмон будет принят как духовник
княгини Рины, - пообещала маркиза. - Я вам как раз собиралась сказать, что жду
достойного аббата с визитом.
Не успела она договорить, как в будуар вошла камеристка и доложила о
приходе аббата Букмона.
- Пригласите господина аббата, - торжествующе произнесла маркиза.
Камеристка вошла и сейчас же вернулась в сопровождении аббата Букмона.
Его немедленно ввели в курс дела, сообщив, что монсеньор уезжает и супруга
маршала де Ламот-Гудана остается без исповедника.
Аббат Букмон, не смевший и надеяться, что его изберут для высокой цели, не
сдержал радости при этом известии. Стать своим человеком в знатном семействе, в
роскошном особняке Ламот-Гуданов! Быть домашним священником в этой известной
семье, да об этом можно было только мечтать! Достойный аббат и помыслить о таком
не смел, он был на седьмом небе от счастья, когда ему об этом сообщили.
Маркиза де Латурнель попросила у священников позволения удалиться
ненадолго в туалетную комнату и оставила их наедине.
- Господин аббат! - проговорил епископ. - Я обещал вам предоставить при
первом же удобном случае средство проявить себя. Вот вам подходящий случай! А
средство у вас в руках.
- Ваше преосвященство! - вскричал аббат. - Вы можете быть уверены в вечной
признательности вашего преданного слуги.
- В сложившихся обстоятельствах мне действительно нужна ваша преданность,
господин аббат, и не ради меня самого, а ради нашей Святой Церкви. Я уступаю вам
свое место судии и смею надеяться, что вы будете действовать так, как поступил
бы я сам.
Эти слова, произнесенные в несколько торжественном тоне, пробудили смутное
подозрение в душе аббата Букмона, и так чрезвычайно недоверчивого по привычке.
Он поднял на епископа глаза, и в его взгляде ясно читалось:
Куда, черт побери, он клонит? Надо держаться настороже.
Епископ, не менее осторожный, чем его собеседник, догадался о его
сомнениях и поспешил их развеять.
- Вы - большой грешник, господин аббат, - заметил он. - Предлагая вам
почетную должность, я даю вам возможность искупить ваши самые тяжкие грехи.
Наставничество госпожи де Ламот-Гудан представляется богоугодным и
плодотворнейшим предприятием. Что бы вы ни сделали, ваше деяние обратится вам же
на пользу. Через три дня я уезжаю. Для всех я отправляюсь в Китай, но только вы
будете знать правду: я еду в Рим. Именно туда вы станете отправлять мне письма,
в которых со всеми возможными подробностями должны описывать ваши впечатления о
состоянии души уважаемой госпожи де Ламот-Гудан, а также о положении дел.
- Ваше преосвященство! - вставил аббат. - Как же я буду оказывать влияние
на состояние ее духа? Я имею честь знать госпожу де Ламот-Гудан лишь понаслышке,
и мне, возможно, окажется трудно действовать в указанном вами направлении.
- Господин аббат! Посмотрите мне в глаза! - приказал епископ.
Аббат поднял голову. Однако, как он ни старался заставить себя, смотреть
прямо он не смог.
- Верны вы мне или нет, не имеет значения, господин аббат, - строго
произнес монсеньор Колетти. - Я давно привык к людской неблагодарности. Для меня
важно, чтобы вы были глухи и слепы, исполняли мою волю, служили инструментом
моих замыслов. Чувствуете ли вы в себе достаточно смелости, несмотря на
честолюбие - а оно у вас велико! - послушно мне повиноваться? Заметьте, что это
выгодно и вам, так как ваши грехи будут отпущены только с этим условием.
Аббат открыл было рот.
Епископ остановил его:
- Подумайте, прежде чем отвечать; прикиньте как следует, за какое дело
...Закладка в соц.сетях
