Жанр: Классика
Монсеньер гастон феб
... - Ортон.
- Ну, Ортон, дай мне спать спокойно; я тебе больше не верю, ты обманщик.
- Почему ты так говоришь? - спросил дух.
- Потому что ты должен был показаться мне и не сделал этого, хотя и обещал.
- Так я же выполнил обещание.
- Неправда.
- Я не солгал, разве ты ничего не видел, когда сел на кровати?
- Где?
- На полу твоей комнаты.
- Да, - сказал рыцарь, подумав с минутку. - Правда, когда я сел на кровати, думая о
тебе, я увидел на полу две длинные соломинки, крутившиеся и дергавшиеся, словно лапки
паука-сенокосца, оторванные от тела.
- Это был я, - сказал Ортон.
- На самом деле? - поразился сир де Корасс.
- Да, мне захотелось воплотиться в таком образе.
- Хорошо, тогда завтра воплотись в другом, ведь мне так хочется узнать тебя, а значит,
надо тебя увидеть.
- Ты можешь потерять меня, если будешь так упорствовать, - сказал дух.
- Почему же? - отвечал рыцарь. - Я ведь хочу увидеть тебя только один раз и больше
просить не стану.
- Обещаешь?
- Клянусь.
- Так вот, первое, что ты увидишь, когда встанешь и выйдешь в коридор, буду я.
- Договорились, - отозвался рыцарь.
- А теперь ты позволяешь мне уйти?
- Да, и от всей души, я хочу спать.
На следующий день сир де Корасс проснулся в третьем часу, быстро оделся и открыл
дверь в коридор, но ничего не увидел, кроме ласточки, пролетевшей через разбитое стекло к
своему гнезду, прилепившемуся у одного из окон. Увидев сира де Корасса, птица стала кружить
над ним. Он же терпеть не мог ласточек, потому что они будили его на рассвете своим
щебетанием, и хотел ударить ее хлыстом, который был в его руке, но задел только кончик ее
крыла. Птица издала жалобный крик и улетела через то же разбитое стекло. Сир де Корасс
несколько раз прошелся по коридору, с одного конца до другого, оглядывая пол, и стены, и
потолок, но не увидал ничего, что можно было счесть его вестником. Он очень рассердился и
решил хорошенько выбранить Ортона следующей ночью.
И вот в обычный час рыцарь почувствовал, что из-под его головы тянут подушку, и, уже
не спрашивая, кто это (он глаз не сомкнул, так был сердит), сразу накинулся с упреками на
вестника:
- Так ты пришел, лгун и обманщик...
- Кому ты это говоришь? - спросил Ортон.
- Тебе, скверный дух, дающий обещания и не выполняющий их.
- Ты не прав, я выполнил то, что обещал.
- Разве ты не обещал мне, что я тебя увижу, выйдя в коридор?
- Да, так ведь ты меня видел.
- Ничего я не видел, кроме противной ласточки, чье гнездо я велю разрушить и
выбросить подальше.
- Так я и был той ласточкой.
- Ба, не может того быть!
- Еще как может, ведь ты ударил меня хлыстом по крылу и у меня рука совсем онемела.
- Правда, - сказал рыцарь. - Прости меня, пожалуйста, мой бедный Ортон, я ведь не
хотел сделать тебе больно.
- Я не держу зла на тебя, - отвечал дух.
- Хорошо, если так; тогда укажи мне, как мне увидеть тебя завтра.
- Ты все-таки настаиваешь? - прозвучал печальный вопрос.
- Как никогда.
- Смотри же, сир рыцарь, как бы я не перестал тебе служить: не буду больше являться к
тебе и рассказывать, что творится на свете.
- Не может такого быть, ты всегда будешь приходить ко мне и станешь для меня еще
дороже и любезнее, когда я тебя увижу.
- Надо исполнять то, чего ты хочешь, - проговорил Ортон.
- Да, надо - подтвердил рыцарь.
- Ну, что ж, пусть будет так.
- Ты согласен?
- Да. Первое, что ты увидишь завтра, когда откроешь окно столовой, выходящее на двор,
буду я.
- Хорошо, иди теперь, занимайся своими делами, я еще глаз не сомкнул от досады, что
не увидел тебя, а теперь очень хочу спать, - сказал рыцарь.
На следующий день он проснулся поздно, потому что накануне уснул лишь после
полуночи. Он сразу испугался, как бы Ортону не надоело ждать его и не вздумалось убежать, а
потому быстро соскочил с кровати, пробежал по коридору, влетел с разбегу в столовую и
распахнул окно. И тут он очень удивился: во дворе среди сорняков, выросших на кучах навоза,
паслась самка дикого кабана, такая крупная, каких он никогда не видел, с такими отвисшими
сосцами, словно она вскормила не менее трех десятков кабанчиков, и такая худая - просто
кожа да кости, да еще длинная морда, вытянутая словно охотничий рог и непрерывно
издававшая странное хрюканье.
При виде этой твари сир де Корасс страшно поразился: он никак не мог представить себе,
что его любезный вестник Ортон может принять такой облик, и решил, что это действительно
дикое животное, изголодавшееся в лесу и прибежавшее во двор замка поискать пастбища
посытнее. И так как ему неприятно было смотреть на такую жалкую тварь, он позвал слуг и
псарей и велел им спустить собак и выгнать веприцу из сада, задав ей жару.
Псари и слуги выполнили его приказ и спустили собак со свор.
Увидев свинью, собаки помчались на нее, ощерившись, но схватить могли только ветер:
когда они достигли ее, она вдруг исчезла - растаяла в воздухе.
Сир де Корасс так и не услышал больше своего любезного вестника Ортона, а вскоре и
умер - ровно через год, час в час, минута в минуту после описанного только что
происшествия.
Оставался друг его, по совету которого сир Реймон вздумал увидать своего вестника, граф
де Фуа, чей сын Гастон почивал в часовне францисканцев-миноритов в Ортезе, тогда как Ивен,
его брат-бастард, воевал в Испании.
Прошло шесть лет со времени рассказанных нами событий. Граф де Фуа, сотворив
молитву в уединении своей комнаты, как он привык, спустился в столовую, где уже поджидал
его мессир Ивен, ставший рослым и очень красивым рыцарем, а также мессир Эрнантон
Испанский и хронист мессир Жан Фруассар, которого рыцарь Эспер де Лион встретил в
Каркасоне и довез с собой до замка Ортез, где они нашли самый радушный прием со стороны
хозяина замка.
Они уже садились за стол, когда в дверях появился слуга и, не смея войти без приказания
своего господина, молча ждал, хотя явно принес какую-то весть. Граф заметил его лишь через
несколько мгновений.
- А, это ты, Реймоне, какие же новости ты принес? Кажется, ты был далеко.
- В лесу Спасенной земли, на пути в Памплону, в Наварре, монсеньер.
- И какую же новость ты принес?
- Там видели веприцу, монсеньер.
- Вот как! - воскликнул граф, заволновавшись. - Ты полагаешь, она еще там?
- Да, монсеньер, она там уже пять дней бродит; если пробудет еще пять дней, вы успеете
туда добраться и поохотиться на нее.
- Да, конечно же я поеду туда. Посмотрим, неужели ей и на этот раз удастся удрать от
меня.
- А что это за веприца? - спросил Фруассар.
- Господин ученый, - ответил ему граф, - я знаю, вы любите военные, любовные и
охотничьи приключения; может быть, из того, что вы здесь услышите, получится новая
занятная глава в вашей хронике; пока же я только могу сказать вам, что готов признать эту
веприцу заколдованной: она появляется в самых далеких концах моих владений, графств Фуа и
Беарна, то в одном, то в другом; сколько бы эту веприцу ни преследовали, догнать ее не
удается: когда охотник совсем близко к ней подскачет, она вдруг словно сквозь землю
проваливается; поговаривают даже, что она расплывается дымом и кое-кто это видел; а всего
удивительнее то, что все, кто видел ее и гонялся за ней, погибает недоброй смертью не позже
чем через год.
- Да неужели! - воскликнул Фруассар, и глаза его загорелись от радости, что ему
встретился случай волшебства. - А вы сами видели ее, монсеньер?
- Видел; завтра как раз будет год, как это произошло. Было это в каркасонском лесу, и
мне повезло не больше, чем всем другим: я гонялся за ней безуспешно целый день, а когда
наступил вечер, потерял ее из виду.
- Какова же она? - спросил Фруассар.
- О, прежде всего, более тощей свиньи я в жизни не видел - кожа да кости, да еще
шерсть, стоящая дыбом, и большие обвисшие сосцы. Я всю жизнь, с пятнадцати лет - а сейчас
мне уже пятьдесят девять, - охотился за дикими и хищными зверями, но никогда еще не
встречал такого, с которым можно было бы сравнить эту веприцу.
- Послушайте меня, монсеньер и отец мой, - сказал Ивен, покачивая головой, - не
надо вам туда ехать, поверьте мне.
- Почему же это, любезный сын мой?
- Вспомните, что случилось с моим дядей, монсеньером Пьером Беарнским, который
загнал и заколол медведя.
- А что с ним случилось? - спросил Фруассар, всегда жадно интересовавшийся всякими
историями.
- Глупости все эти сказки, - вмешался Гастон Феб, но в голосе его сквозило
беспокойство.
- А случилось вот что, - продолжал не сразу Ивен (после слов его отца некоторое время
царило молчание), - и это все, монсеньер, истинная правда, которую рассказала мне в Испании
после Альжубаротской битвы жена Пьера Беарнского, графиня Флоренса Бискайская,
племянница дона Педро Жестокого. Однажды, как к нам сейчас, к нему явился кто-то из его
охотников и рассказал, что в одном лесу на Пиренеях видели огромнейшего медведя, который,
когда его чуть не загнали, вдруг обернулся и заговорил с охотниками, отчего весь тот край
пришел в такой ужас, что никто не смел больше охотиться на этого зверя и преследовать его.
Тогда дядя мой Пьер, столь же пристрастный ко всяким опасным забавам, как монсеньер и отец
мой, тем более что в них текла кровь общего предка, сказал: "Если никто за ним не охотится, я
его загоню". И что бы ему ни толковали, отговорить его от этого решения было невозможно.
Отправившись в лес со своими охотниками, псарями и собаками, он почти сразу наткнулся на
этого медведя. Псари спустили собак, и охота началась; довольно скоро медведю надоело
убегать от собак, он прислонился к дереву и прямо непостижимо заработал лапами; не прошло
и минуты, как он задушил и растерзал треть всех собак, что привело моего дядюшку в ярость:
он выхватил бордоский меч, который обнажал только в больших битвах - сталь была так
остра, что рассекала самые толстые доспехи, приблизился к медведю и стал сражаться с ним
один на один словно с разбойником; борьба эта шла долго, потому что мой дядюшка, угрожая
проклятием, запретил своим людям помогать ему, если только он не будет повержен и брошен
на спину страшным врагом. Но сражался он так умело, что сам опрокинул медведя и убил его;
он вернулся, торжествуя победу, в свой замок, а сзади везли в знак триумфа мертвого зверя. И
вот в первую же ночь после того придворные и слуги графа, спавшие в одной с ним комнате и в
передней, увидели, что он поднялся среди ночи, пошел с закрытыми глазами прямо к своему
мечу, оставленному на кресле; затем, вытащив его из ножен, направился к висевшему в комнате
гобелену и с яростью набросился на изображенную там фигуру, словно это был египетский
сарацин или испанский мавр. Все придворные и слуги тряслись от ужаса, боясь, как бы эта
ярость не обратилась против них, но на этот раз они отделались лишь испугом. Исколов
гобелен, мессир Пьер Беарнский вложил меч в ножны, вернулся к своему ложу и проспал
остаток ночи, словно ничего не случилось.
На следующий день слуги графа, глубоко преданные ему, ни слова не проронили о
ночном событии, надеясь, что мессира Пьера Беарнского мучали лишь сновидения или
кошмары, вызванные его борьбой с медведем; но на следующую ночь все было гораздо хуже:
на этот раз граф улегся в другой комнате, где не было гобеленов с человеческими фигурами, и,
встав среди ночи, набросился на своего камергера и убил бы его, если бы на его крики и
мольбы не прибежали на помощь два оруженосца, которые схватили графа, отобрали у него меч
и отнесли спящего в кровать, где его удерживали на ней насильно часть ночи, хотя он, не
раскрывая глаз, сопротивлялся, упирался и рвался из их рук.
- Хорошо еще, что он не был так силен, как вы, мессир Эрнантон, - прервал Гастон
Феб, повернувшись к рыцарю, носившему это имя, - я должен рассказать вам, мессир Жан
Фруассар, и мою историю, а ты, Ивен, потом будешь продолжать свою.
- Пожалуйста, монсеньер.
- Так вот, я расскажу вам, что однажды в день Рождества, в этом самом замке, где мы
теперь находимся, собралось у меня множество рыцарей и моих гостей; после обеда мы
поднялись на галерею по большой лестнице в двадцать пять ступеней; в этой галерее находится
камин - в нем разжигают огонь только тогда, когда я бываю в замке. Так вот в этот день
случилось так, что камин едва теплился, хотя Беарн богат лесом, и я громко пожаловался своим
оруженосцам и слугам на холод, а мессир Эрнантон как раз подошел к окну и увидел, что внизу
тянется вереница ослов, нагруженных дровами. "Ах, монсеньер, - воскликнул он, - у вас тут
не хватает дров, подождите минутку, сейчас вы будете с дровами!" - и он побежал вниз, а мы
все повернулись к дверям, ожидая веселой шутки, потому что хорошо знали нашего доброго и
склонного к забавам приятеля. И действительно, через минуту мы увидели, что он поднимается
к нам и тащит на плечах осла с двумя вязанками дров. "Пожалуйста, монсеньер, получите то,
что вам нужно, я не хотел заставлять вас ждать, а дрова были привязаны к ослу, потому я и
принес их вместе". Можно не спрашивать, как мы веселились, как восторгались его силой, тем,
как он с такой тяжелой ношей на плечах поднялся на двадцать пять ступеней. Потому я имею
основание сказать, и вы со мной согласитесь, мессир Жан, что слугам и придворным тогда
очень повезло: им пришлось иметь дело с моим братом Пьером Беарнским, а не с мессиром
Эрнантоном Испанским.
- Монсеньер, - отвечал Фруассар, - поскольку эту историю рассказывали мне вы,
значит, она достоверна, и я включу ее в хроники, хотя она и кажется странной и невероятной; а
сейчас нельзя ли нам вернуться к приключению Пьера Беарнского и медведя, которое меня
также весьма заинтересовало?
- Так и поступим, мессир, и охотно; говори, Ивен, я разрешаю тебе продолжать рассказ.
- Итак, с вашего разрешения, монсеньер и отец мой, сообщу вам, что на следующий день
мессир Пьер возвратился в замок, где его ожидала супруга, госпожа Флоренса Бискайская;
увидев убитого медведя, она лишилась голоса и потеряла сознание, потому что узнала в нем
того самого зверя, за которым ее отец охотился в том же самом лесу, где ее муж убил его. Тогда
медведь, которого граф Бискайский загнал один, потому что все остальные охотники ускакали в
другую сторону, вдруг обернулся и сказал человечьим голосом: "Ты за мной охотишься, но
тебе от этого будет плохо, ты умрешь дурной смертью". И действительно, ровно через год, день
в день, после этой угрозы граф Бискайский впал в немилость у дона Педро Жестокого и тот
приказал отрубить ему голову - без всякой видимой причины, словно именно для того, чтобы
сбылось предсказание проклятого медведя. Она рассказала об этом своему мужу; тот сначала
посмеялся и распорядился было прибить к дверям голову и лапы медведя, но, когда слуги и
придворные рассказали ему, что с ним творилось в предыдущие ночи, как его мучили какие-то
сны и видения, он перестал упорствовать и разрешил закопать лапы и голову медведя в землю,
вместо того чтобы прибивать к дверям. Это и было исполнено в тот же день, еще до вечера.
А вечером мессир Пьер Беарнский приказал своим рыцарям унести его меч и убрать из
его комнаты всякое оружие; но все равно, ничего хорошего его не ждало. Ночью его слуги
проснулись от страшных криков: мессир Пьер душил свою супругу, и им лишь с огромным
трудом удалось вырвать ее из его рук. На следующий день она уехала из замка, сказав, что
отправляется поклониться святому Иакову Галисийскому, и взяла с собой своего сына Пьера и
свою дочь Адриену; но на самом деле она отправилась не туда, а к королю Кастильскому,
чтобы просить у него защиту и укрытие, и ни в Бискайю, ни в Беарн она больше не
возвращалась. Что же до мессира Пьера, то видения продолжали посещать его еженощно, и
утром он ничего не помнил из того, что творил во сне. Пробовали по-прежнему забирать его
меч, но выходило еще хуже: не находя чем сражаться и в своем сонном состоянии ощущая
потребность в оружии, он хватался за все кругом и так все переворачивал и разбрасывал, что
казалось, будто все дьяволы преисподней при-, ходили ему на помощь.
Так продолжалось целый год; мессир Пьер не мог уже найти ни слуг, ни приближенных и
послал тогда в памплонский монастырь францисканцев-миноритов за жившим там монахом,
получившим известность тем, что он умел справляться с одержимостью и знал заклинания
чудесной силы. Звали его брат Жан.
По просьбе мессира Пьера брат Жан согласился приехать в замок. Там он внимательно
выслушал всю историю - что случилось в свое время с графом Бискайским И; что с Пьером
Беарнским, расспросил обо всех подробностях, а потом пожелал узнать, что сделали с
медведем, и ему ответили: труп медведя бросили собакам как часть их добычи, что же до
головы и лап, то мессир Пьер принес их торжественно в замок и хотел прибить гвоздями к
входным дверям, но потом по настоянию жены позволил закопать их под деревом в лесу. Брат
Жан удовлетворился этими объяснениями и велел мессиру Пьеру начать девятидневное
покаяние. И в течение девяти дней мессир Пьер молился и постился как в Великий пост, пил
только воду, ничего не ел, кроме хлеба, и каждый день пять раз читал "Pater" "Отче [наш"
(лат.)] и пять раз "Ave" ["Аве [Мария]" (лат.)] - для утешения душ, находящихся в
чистилище, и все это время брат Жан постился и молился вместе с ним, умерщвляя свою плоть,
словно он сам совершил грех; когда срок покаяния кончился, призвали того человека, кому
было поручено закопать лапы и голову медведя, и спросили его, хорошо ли он помнит, где он
зарыл их, и тот отвечал, что помнит. Тогда собрали всех капелланов из замка и священников со
всей округи, и все они вместе отправились в лес вслед за крестьянином, а мессир Пьер шел
позади всех, в одной рубашке и босиком, со свечой в руке. Когда пришли на место, все хором
твердили литании святым и молитвы о спасении, а когда кончили молиться, брат Жан велел
крестьянину разрыть землю - и вот на том самом месте, где были зарыты голова и лапы
медведя, оказались человеческая голова, а также руки и ноги человека.
Ошибиться тут нельзя было, потому что мессир Пьер, сражаясь с медведем, чуть не
пополам рассек ему голову своим мечом, и такая же рана была на человеческом черепе.
- Вы видите, монсеньер и отец мой, - продолжал Ивен, - насколько лучше было бы
оставить эту заколдованную веприцу и последовать примеру вашего брата мессира Пьера
Беарнского.
- А что вы думаете об этой истории, любезный наш гость? - обратился граф де Фуа к
Фруассару.
- Почтенный граф, - отвечал Фруассар, - я искренне верю, что все так и было: мне
пришлось выслушать не одну историю такого рода. Из старинных писаний мы знаем, что боги
и богини, по своей воле и своему капризу, превращали людей в животных и птиц, и не только
мужчин, но и женщин тоже. Не может быть, чтобы вы, монсеньер, превосходя ученостью всех
клириков на свете, не слышали истории рыцаря Актеона.
- Нет, не слышал, дорогой мой метр, - отвечал Гастон Феб. - Расскажите мне ее,
прошу вас.
- Охотно, - отвечал Фруассар, - и сделаю это, монсеньер, немедленно, раз вам так
угодно.
Так вот, в старинных писаниях говорится, что жил в Греции сеньор Актеон, благородный,
смелый и учтивый рыцарь и, подобно вам, монсеньер, он больше всего любил охотиться.
Однажды, когда он охотился в лесу в Фессалии, его собаки подняли прекрасного огромного
оленя и Актеон гнался за ним целый день. Оруженосцы, псари, доезжачие - все отстали, он
один мчался по следу и доскакал, наконец, до поляны среди больших деревьев. Оттуда
слышались женские голоса и вскрики. Актеон сошел с коня, осторожно раздвинул кусты и
увидел большой источник, в котором совершала вечернее купание дама поразительной
красоты, окруженная служанками. Это была Диана, богиня целомудрия, а плескавшиеся вокруг
своей повелительницы женщины были нимфы и наяды, обитательницы леса, где охотился
учтивый рыцарь. Вы догадываетесь, конечно, монсеньер, что Актеон не отвернулся от этого
зрелища. Богиня Диана заметила его, и у нее вырвался крик. Услышав этот крик, все нимфы и
наяды повернулись и, увидев смотревшего на них мужчину, смущаясь и краснея, собрались
вокруг своей госпожи, чтобы своей общей прелестью укрыть красоты ее одной. Из глубины
этой изящной группы богиня Диана возвысила голос и произнесла:
"Актеон! Тот, кто послал тебя сюда, нисколько тебя не любит; я не могу позволить, чтобы
уста человека похвалялись, что он видел меня и моих женщин купающимися, а потому я хочу,
чтобы ты сейчас же принял облик того оленя, за которым ты сегодня охотился".
И тут же Актеон обратился в животное, как велела богиня Диана, и пустился бежать по
лесу, а собаки его, потерявшие след того оленя, за которым он гнался, теперь бросились на него
и с тех самых пор гонят его днем и ночью неустанно, но догнать не могут, и ему не удается
спастись от их преследования. Нет сомнения, монсеньер, что медведь, которого убил мессир
Пьер Беарнский, был прежде рыцарем, прогневившим, подобно Актеону, какого-нибудь бога
или богиню своей страны, а те превратили его в медведя, и он отбывал свое наказание, когда
его убили. И либо срок его покаяния окончился, либо брат Жан вымолил ему освобождение, но
в земле поэтому оказались голова, руки и ноги человека вместо медвежьих лап и головы.
- Мессир, - сказал граф, - ваше объяснение ясно и убедительно, но с вашего
позволения, и Ивеноватоже, оно не помешает нам поохотиться завтра на веприцу, если только
Бог дарует нам жизнь. Мы отправимся завтра, и пусть все будут готовы ко времени
"Анжелюса".
Было общеизвестно, что если монсеньер Гастон Феб принял решение, то он никак не
отступится от него, а потому все оказались в указанное время в указанном месте; не было
только мессира Жана Фруассара: он не слишком любил охоту и остался в замке, записывая
разные истории, что ему рассказывали на пути из Каркасона в Памье и позднее в замке Ортез.
Кавалькада пустилась в путь, а вслед за ней - доезжачие с собаками. На коней сели все
домочадцы графа, его придворные рыцари, оруженосцы, слуги. Собак было более полутора
тысяч, потому что граф бессчетно тратил деньги на охоту. В восемь часов утра показался вдали
лес Спасенной земли, находящийся на пути в Памплону. На опушке леса сделали привал, и
Гастон Феб решил испробовать собак, присланных ему графом де Блуа: он приказал четырем
доезжачим с псами Тристаном, Гектором, Брюсом и Роландом выследить веприцу. Через
четверть часа Гектор напал на ее след. Доезжачие собрались вместе, наметили ограждение, и
один из них отправился к графу с известием, что веприца в загоне. Получив эту добрую весть,
граф приказал всем садиться на коней; когда прискакали к тому месту, где тропа уходит в глубь
леса, спустили собак, и все они с громким лаем бросились по следу. Не прошло и минуты, как
из чащи выскочила веприца, в ярости, с поднявшейся щетиной. Увидев ее, граф закричал и
затрубил в рог, а затем пустил своего коня в галоп и помчался за собаками, а вся охота - вслед
за ним.
В течение пяти часов все шло как нельзя лучше: веприца металась в пределах
намеченного охотниками круга в четыре-пять льё в поперечнике. Но ко времени девятичасовой
молитвы она, словно придя в отчаяние, перестала кружить и побежала прямо вперед. Граф
понял, что до конца охоты еще далеко, а собаки и лошади начали уставать; он пересел на
свежего коня и велел подхлестнуть лошадей и псов, включая ищеек. Доезжачие повиновались,
и погоня возобновилась при громких криках и гудении рогов. Через три часа погоню
продолжало не более сотни собак, среди которых творили чудеса Брюс, Тристан, Гектор и
Роланд; граф Гастон Феб скакал за ними, а его сопровождали, напрягая последние силы,
несколько охотников, у кого лошади были получше, и с ними мессир Ивен; все остальные
всадники и псы либо сбились со следа, либо отстали, утомившись.
Прошло еще два часа, а охота все продолжалась с таким же напряжением. За это время
пало девяносто шесть собак, потерялись два охотника, так что у графа оставались только
четыре ищейки, привезенные Фруассаром, и мессир Ивен, пересевший, как и отец, на свежую
лошадь и потому сумевший не отставать от него; но к концу этих двух часов новая лошадь
мессира Ивена выбилась из сил, упала и не могла уже встать. Тогда он подумал, нет ли какого
волшебства в этой дьявольской гонке, и стал звать отца, умоляя его вернуться и дальше не
скакать; но, то ли граф, увлеченный погоней, не слышал криков сына, то ли ветер унес в
сторону его ответ, мессир Ивен не мог ничего поделать и лишь с печальной тоской смотрел, как
отец скрывается за поворотом тропы.
Граф же продолжал, уже в одиночестве, гнаться за проклятой веприцей, и собаки
следовали за ней все на том же расстоянии, словно не уступая ей в энергии. Конь же графа,
казалось, был одарен чудесным инстинктом: через какие бы рощи и заросли ни пробиралась
веприца, он всегда находил тропы, сокращающие путь, так что чуть ли не каждые десять минут
графу удавалось заметить, как она перебегает то дорогу, то поляну, и он принимался трубить в
рог, чтобы вызвать туда остальных охотников; только никого уже нельзя было собрать - ни
рыцарей, ни доезжачих, ни собак. Никто не отзывался, и, надо сказать, очень печально это было
все: собаки бежали, не подавая голоса, крики и фанфары глохли в лесу без отзыва, даже эхо их
не повторяло.
Наступили сумерки, но и темнота не могла остановить графа, ожесточенного погоней; к
тому же глаза веприцы горели, как огни, и потому, хотя она была темного цвета, граф видел,
как она мчится в ночной тьме, а за ней, словно тени, несутся четыре упорно преследующие ее
собаки. Потом их осталось только три, потом - две, потом - одна. Тристан, Брюс и Роланд
один за другим бросили погоню, только Гектор продолжал мчаться за добычей, все на том же
расстоянии от нее, а за ним граф, чей конь скакал все так же упорно, не сбавляя скорости.
Наконец веприца стала как будто уставать, так что Гектор оказался ближе к ней; это
придало благородному животному больше пыла и еще сильнее воодушевило графа: он затрубил
в рог последний раз, а затем, выпустив его из рук, продолжил фантастическую скачку сквоз
...Закладка в соц.сетях
