Жанр: Классика
Инженю
...го зубами.
Процедура длилась полминуты или около того.
Потом Марат, наморщив лоб, извлек зонд из раны и наложил на нее холодный
компресс.
- Это все? - спросил молодой человек.
- Готово, - ответил Марат. - Но вы желали консилиума, мои коллеги сейчас
придут. Надо ждать.
- Подождем! - согласился молодой человек, снова откинувшись на подушку;
лицо его становилось все бледнее.
* XXXIV. КОНСИЛИУМ
Ожидание было недолгим. Доктор Луи пришел через десять минут, доктор
Гильотен - через четверть часа.
Кристиан встретил приход врачей кроткой и печальной улыбкой.
- Господа, я получил серьезное ранение, - обратился он к ним, - но,
поскольку я паж королевского высочества, его светлости графа д'Артуа, меня
доставили в его конюшни, где, как я знаю, есть хирург. Теперь, несмотря на мое
полное доверие к нему, я хочу выслушать ваше мнение о моем ранении, прежде чем
решиться на что-либо.
Гильотен и Марат поздоровались как старые знакомые; доктор Луи и Марат
приветствовали друг друга как незнакомые люди.
- Осмотрим рану, - предложил Гильотен.
- Дайте мне ваш зонд, сударь, - попросил Марата доктор Луи.
Дрожь пробежала по жилам молодого человека при мысли, что врачи повторят
процедуру, заставившую его вытерпеть тяжкую муку, и что на этот раз ее будет
пытаться выполнить дрожащая рука старика.
- Это ни к чему, - живо возразил Марат. - Я зондировал рану и могу
предоставить вам любые сведения о состоянии раны и траектории пули.
- Тогда пройдем в соседнюю комнату, - предложил доктор Луи.
- Зачем, господа? - спросил Кристиан. - Чтобы я не слышал, о чем вы будете
говорить?
- Чтобы напрасно не пугать вас, сударь, теми словами, которые в вашем
воображении, быть может, приобретут значение, какое им не свойственно.
- Это не важно, господа, - возразил Кристиан, - я хочу, чтобы консилиум
проходил в моем присутствии.
- Он прав, - поддержал его Марат, - мне тоже хотелось бы этого.
- Хорошо, - согласился доктор Луи и спросил по-латыни:
- В каком состоянии рана?
Марат с бледной улыбкой ответил ему на том же языке.
- Господа, я поляк, - вмешался Кристиан, - и латынь почти мой родной язык;
если вы не желаете, чтобы я слышал ваши рассуждения, вам придется говорить на
другом языке. Только предупреждаю вас, что я говорю почти на всех языках, какими
вы можете владеть.
- Давайте говорить по-французски, - предложил Гильотен. - Кстати, молодой
человек мне кажется искренним и решительным. Ну, что же, собрат, начинайте, -
повернулся он к Марату, - мы вас слушаем.
Однако при словах "я поляк" Марат так странно разволновался, что едва мог
связно излагать свои мысли.
Он вытер со лба пот, с каким-то необъяснимым выражением страха на лице
посмотрел на молодого человека и, встряхнув головой так, будто хотел отогнать от
себя какую-то мысль, невольно захватившую его, начал:
- Господа, как видите, пуля вошла в верхнюю часть бедра; она попала прямо
в кость, но, раздробив ее, несколько утратила убойную силу; поскольку пуля
поразила бедро с наружной стороны, она слегка отклонилась и застряла между
костью и мышцами. Ее прощупывает зонд.
- Это серьезно! - прошептал доктор Луи.
- Крайне серьезно! - подтвердил Гильотен.
- Да, очень! - согласился с ним Марат.
- Осколки кости обнаружены? - спросил Гильотен.
- Да, - ответил Марат. - Зондом я извлек два из них.
- Это крайне серьезно! - повторил доктор Луи.
- Кстати, кровотечения нет, - сказал Марат. - Значит, насколько можно
судить, крупные кровеносные сосуды не задеты. Что касается бедренной артерии, то
она из-за своего расположения оказалась недосягаема, так как пуля прошла через
бедро наискосок.
- Если кость перебита... - начал доктор Луи, посмотрев на своего коллегу.
- Не остается иного выхода, кроме ампутации, - закончил Гильотен. Марат
побледнел.
- Простите, доктор, но все-таки надо еще подумать, - сказал он. - Для
простого перелома это страшное решение!
- Я считаю ампутацию неотложной, - повторил доктор Луи.
- Но почему? - спросил Марат. - Я слушаю вас с почтением, с каким обязан
относиться к автору прекрасного "Курса огнестрельных ранений".
- Вы спрашиваете почему? Во-первых, потому, что через несколько дней
начнется сильное воспаление и оно вызовет чрезмерное натяжение мышечных тканей,
которое приведет к уплотнению краев раны; пациент молод, силен: рассечение
уплотнений не сможет остановить закупорки сосудов, отсюда - гангрена! Во-вторых,
при сильном воспалении осколки кости будут сжаты и начнут раздражать нервные
окончания, что вызовет невыносимые боли, а те, вероятно, приведут к столбняку;
поэтому ногу мы не сохраним, а больного погубим. Наконец, в-третьих, допуская,
что, если мы избегнем гангрены и столбняка, больной подвергнется опасности
нагноения, которое ослабит его в высшей степени, и если именно в этот момент вы
будете вынуждены ампутировать бедро, больной умрет при операции!
- Я не отрицаю ничего из сказанного вами, - сказал Марат, - но это еще не
кажется мне достаточным основанием, чтобы ампутировать конечность; вы все
представили в наихудшем свете, доктор, и довели до крайних выводов; сам я от
этой раны жду лучшего.
- Но каким образом вы, тем не менее, намерены бороться с воспалением?
Будете очищать рану?
- Нет, ведь очищать рану означает добавить к старой новую, и это приведет
к тому, что воспаление усилится, а не уменьшится.
- Джон Белл полагает, что рану всегда необходимо очищать, - заметил доктор
Луи.
- Но Хантер придерживается другого мнения, - возразил Марат.
- Посмотрим, какими средствами вы хотите победить общее воспаление у
больного, который, я повторяю, молод и силен.
- Поскольку он молод и крепок, мы сделаем ему кровопускание, - пояснил
Марат.
- При общем воспалении это полезно, но останется воспаление локальное.
- Мы сделаем ему тепловой дренаж, если мне будет позволено так выразиться.
- Вы хотите сказать, что будете лечить его холодной водой?
- Это средство не раз приводило меня к успеху.
- Но как быть с осколками кости?
- О них можно не заботиться: по мере того как они будут обнаруживаться, мы
будем удалять их всякий раз, когда, разумеется, сможем это сделать, не подвергая
больного опасности.
- Ну, а пуля? Как быть с пулей? - настаивал доктор Луи.
- Ее, разумеется, необходимо извлечь, - заметил Гильотен.
- Пуля выйдет сама.
- Почему же?
- Гной вытолкнет ее наружу.
- Но вам хорошо известно, что нельзя оставлять в ране инородное тело.
- Инородное тело, особенно если оно состоит из свинца, не обязательно
ведет к смертельному исходу.
- Откуда вы это взяли? - воскликнул доктор Луи.
- Сейчас скажу, - ответил Марат. - Вот что однажды случилось со мной в
Польше, где я охотился... Охотником я всегда был посредственным; кстати, охота -
удовольствие жестокое, а я по натуре гуманист.
Оба врача поклонились.
- Итак, в тот день, будучи на охоте, я принял собаку за волка и всадил ей
три крупные дробины: одна из них застряла в поясничных мышцах, вторая вошла в
плечевую кость, третья перебила ребро. Третью дробину я смог извлечь; вторая
через десять дней сама вышла из раны; третья осталась в теле, но никаких
неприятностей собаке не причинила. Спрашивается, почему бы природе, которая
одинаково влияет на всех животных, не сделать для человека то, что она сделала
для собаки?
Доктор Луи ненадолго задумался.
- Будьте осторожны, сударь! - вдруг воскликнул он. - То, что вы нам здесь
рассказали, только личное наблюдение; это примечательный, любопытный факт, но
наука не опирается на исключения из правил. Мое мнение заключается в том, что вы
рискуете жизнью раненого, применяя теорию, которая противоречит всей
хирургической практике, начиная с Амбруаза Паре и кончая Жаном Луи Пти.
Марат поклонился с твердой уверенностью в своей правоте.
Однако доктор Луи продолжал настаивать на своем.
- Я беру ответственность на себя, - объявил Марат.
- Подумайте над тем, что я вам сказал, сударь, - возразил доктор Луи. -
Ведь хирургия совсем недавно встала на ноги; хирургам - еще вчера это были
цирюльники со своими подручными - необходимо, чтобы нашу профессию уважали, а
возможность заставить ее уважать сводится к тому, чтобы напрасно не рисковать,
бережно относиться к жизни людей, наконец, излечивать их.
- Сударь, я признаю правоту ваших слов, искренность вашего убеждения, -
ответил Марат, - но вы питаете слишком большую почтительность к авторитетам и
профессорским мантиям, я же выше опыта ставлю совесть.
- Но если человек умрет, что будет с вашей совестью, которая поступится
всеми научными традициями и пойдет наперекор взглядам всех людей, чей опыт имеет
силу закона?
- На мой взгляд, существуют два закона, главенствующие над законом опыта,
- пояснил Марат. - Это закон человечности и закон прогресса. Короче говоря,
предназначение хирургии не только в том, чтобы делать удачные операции. Ведь
каково значение слова "хирургия"? "Помощь руки". Поэтому пусть рука будет
помощью, а скальпель - лекарством. Я не скрываю от себя дерзости моего решения,
но беру на себя ответственность за него. О, извините меня, доктор, но уродство
моих глаз возмещает их доброта; так вот, я уже сейчас провижу день, когда
хирургия достигнет большого прогресса; хирургия, которая режет, представляет
собой только искусство, хирургия, которая лечит, - науку.
- Я еще сумел бы понять ваше упрямство, господин Марат, - возразил доктор
Луи, - если бы рана была на руке; но мы имеем дело с огнестрельным ранением
нижней конечности!
- Я беру ответственность на себя, сударь, - заявил Марат.
Услышав эти слова, которые решают все в консультациях хирургов, оба врача
поклонились; Гильотен с истинной симпатией протянул Марату руку и сказал:
- Может быть, вы добьетесь удачи. От всего сердца желаю вам успеха.
- Я желаю вам успеха, хотя и сомневаюсь в нем, - прибавил доктор Луи.
- Ну, а я гарантирую успех, - заключил Марат.
И он проводил до двери обоих врачей, и те перед уходом в последний раз
заявили, что всю ответственность за лечение раненого они возлагают на своего
коллегу, врача конюшен королевского высочества его светлости графа д'Артуа.
Эта долгая дискуссия вовсе не повергла в уныние молодого человека, а
приободрила его. Марат, подойдя к Кристиану, заметил, что глаза у юноши
лихорадочно блестят.
В порыве благодарности Кристиан протянул врачу обе руки.
- Сударь, - обратился он к Марату, - примите мои искренние поздравления за
ту настойчивость, с какой вы отстояли мою несчастную ногу. Если я ее сохраню, то
обязан этим буду вам и буду вам вечно признателен за это. Если предсказанные
вашими коллегами осложнения возникнут и вызовут мою смерть, что ж, я умру с
убеждением, что вы сделали все возможное для моего спасения.
Марат взял руки, протянутые ему молодым человеком, и сделал это с такой
ощутимой дрожью, что раненый посмотрел на него с удивлением. Этот взгляд явно
вопрошал о причине столь сильного волнения, обычно весьма редкого у врачей,
особенно врачей такого закала, как наш Марат, чтобы раненый не обратил на это
внимания.
- Сударь, вы ведь, кажется, поляк? - спросил Марат.
- Да, сударь.
- Где вы родились?
- В Варшаве.
- Сколько вам лет?
- Семнадцать.
Марат закрыл глаза и провел рукой по лбу так, как это делает человек,
которому сейчас станет плохо.
- Ваш отец жив? - поинтересовался он.
Глаза Марата лихорадочно горели в ожидании ответа, готового сорваться с
губ раненого.
- Нет, сударь, - ответил Кристиан. - Мой отец умер до моего рождения, и я
его не знал.
При этих словах Марат впал в еще большую задумчивость, но вместе с тем
стал невероятно услужливым. Он дал Кристиану какое-то слабоароматизированное
питьё, чтобы снять судороги и нервное оцепенение, потом приступил к установке
странного аппарата: с его помощью он надеялся победить и воспаление и столбняк.
Это был сосуд для хранения воды; его прикрепили к стене; из него через соломинку
на рану - на нее был наложен простой компресс - должна была капать ледяная вода.
Молодой человек смотрел на Марата с изумлением, смешанным с
благодарностью. Было совершенно очевидно, что такая услужливость, такая
заботливость не в привычках Марата, и тот, кто был их предметом, не мог не
испытывать глубокого удивления.
- Значит, сударь, вы больше не занимаетесь пулей? - спросил Кристиан,
когда аппарат начал работать.
- Нет, - ответил Марат, - лучше оставить пулю на месте, ибо она не вошла в
кость, чем пытаться ее извлечь, ведь пытаясь найти пулю, я рискую вызвать
серьезные осложнения, например, повредить один из тех целительных сгустков
крови, которые изобретательная природа - наша добрая мать и лучшая целительница
- непременно создаст... Нет, одно из двух: либо пуля выйдет наружу под
собственной тяжестью и в один прекрасный день нам лишь останется разрезать кожу,
чтобы ее извлечь, либо, если пуля будет нам мешать, мы сделаем надрез в самом
близком к ней месте и сами отыщем ее там, где она пребывает.
- Хорошо, поступайте так, как сочтете нужным, - согласился молодой
человек. - Я полностью вам доверяю.
Марат с облегчением вздохнул.
- Скажите на милость! - заметил он с почти нежной улыбкой. - Значит, вы
меня уже не боитесь?
Молодой человек сделал протестующее движение.
- О, пожалуйста, не возражайте! - воскликнул Марат. - Только что вы не
были уверены во мне.
- Извините меня, сударь, - сказал Кристиан, - я не был с вами знаком и, не
сомневаясь в вашем таланте...
- Дело в том, что вам, совершенно меня не знающему, - продолжал Марат,
обращаясь наполовину к самому себе, наполовину к молодому человеку, - не могла
внушить доверия моя внешность; люди говорят, будто я уродлив, и я, когда смотрю
на себя в зеркало, вынужден присоединиться к мнению тех, кто это утверждает; то
же можно сказать и о моем костюме: я совсем непривлекателен в ночном халате;
наконец, упомяну о моей репутации - ее, хе-хе-хе, у меня вообще нет! Но, тем не
менее, вы видите, что я умею защищать ноги от тех, кто хочет их отрезать; но,
тем не менее, - продолжал Марат с некоей грустью, отнюдь не чуждой этой
исполненной противоречий натуре, - я наблюдал, познавал, трудился больше их
всех! Так что же, сударь, внушило вам уверенность во мне?
- То, что ваше отношение ко мне изменилось, что ваша невероятная суровость
превратилась в нежную доброжелательность. Когда я увидел, как вы вошли и стали
перебирать эти чудовищные инструменты, я принял вас скорее за мясника, чем за
врача. Сейчас же вы ухаживаете за мной, словно женщина, и смотрите на меня так,
как отец смотрел бы на своего ребенка. Тому, на кого смотрят такими глазами, не
желают доставить страдания.
Марат отвернулся. Что же пыталось утаить это горькое и гордое сердце?
Устыдился ли Марат добрых чувств так же, как другой человек устыдился бы дурных?
Или же в глубине этой мрачной души совершалось нечто необычное и Марат хотел
скрыть это от посторонних глаз?
Тут в прихожей послышался шум, напоминающий звук шагов спешащего человека,
и из коридора в комнату вбежала женщина, крича приглушенным голосом:
- Мой сын! Мой Кристиан! Где он? Где?
- Матушка? - воскликнул молодой человек, приподнявшись на постели и
простирая к этой женщине руки.
Одновременно в дверном проеме, словно в раме, слишком для нее узкой,
обрисовалась высокая фигура Дантона.
Дантон искал глазами Марата, который вскрикнул, увидев эту женщину и
услышав ее первые слова, и поспешно отступил в самый темный угол комнаты.
* XXXV. ГЛАВА, В КОТОРОЙ ДАНТОН НАЧИНАЕТ ДУМАТЬ, ЧТО КНИГА О МОЛОДОМ ПОТОЦКОМ НЕ
СТОЛЬКО РОМАН, СКОЛЬКО ПРАВДИВАЯ ПОВЕСТЬ
Раненый, устремившийся телом и душой к матери, понадеялся на силы, каких у
него не было, поэтому он почти без чувств опять упал на подушку.
Мать вскрикнула, прося о помощи, но к ней подошел один Дантон и успокоил
ее, показав на сына, снова открывшего глаза, и женщина почувствовала, как ее
обхватили за шею вновь ожившие руки сына.
Марат застыл на месте и из темного угла, где он укрывался, казалось,
пожирал глазами картину, которую являли ему мать и ее сын.
Мать была еще красивая, хотя уже и не молодая женщина. Черты ее лица,
искаженные пережитым волнением, отличались ярко выраженным благородством и
надменностью, тогда как светло-голубые глаза и белокурые волосы выдавали в ней
северную женщину, явно происходившую из очень родовитой аристократии.
Поза женщины, склонившейся над сыном и припавшей губами к его лбу,
подчеркивала ее прекрасно сохранившуюся фигуру и очень красивые ноги.
Молодой человек снова раскрыл глаза, и мать с сыном обменялись одним из
тех взглядов, что таят в себе бесчисленное количество молитв Провидению за его
милость и бесконечную благодарность Богу.
Потом Кристиан, утаив, откуда он шел и почему попал на площадь Дофина,
коротко рассказал матери о том, как его ранили и как он, будучи пажом его
светлости графа д'Артуа, просил перенести его в конюшни принца; рассказал, как
по настоянию Дантона (Кристиан показал на него пальцем, поскольку не знал даже
имени этого человека), его положили на носилки и доставили в предместье СентОноре;
поведал о том, как разыскали хирурга конюшен, а тот спас его от двух
своих коллег, которые непременно хотели ампутировать ему ногу, и как, в конце
концов, забота и внимательность врача облегчили, насколько это возможно, боли,
какие всегда вызывает огнестрельная рана.
Продолжая свой рассказ, молодой человек искал глазами Марата, все глубже
забивавшегося в тень.
После того как мать Кристиана изъявила свою любовь к сыну, она обязана
была поблагодарить его спасителя.
- Но где же искусный и великодушный доктор? - спросила она, оглядывая
комнату и устремляя взгляд на
Дантона, словно просила помочь в поисках хирурга так же, как он помог ей
отыскать этот дом.
Дантон взял подсвечник и, пройдя в угол комнаты, откуда Марат наблюдал всю
сцену, с улыбкой объявил:
- Вот он, сударыня! Судите его не по костюму или внешности, а по оказанной
вам услуге.
И Дантон одновременно осветил лица Марата и матери Кристиана, смотревших
друг на друга: женщина взглядом признательным, Марат - почти испуганным.
Как только их взгляды встретились, Дантон сразу сообразил, что в сердцах
этих людей происходит нечто такое, чего неспособны понять непосвященные зрители.
Марат, стоявший в двух шагах от стены, при виде этой женщины отшатнулся,
словно перед ним появился призрак, и лишь стена, в которую он уперся, помешала
ему исчезнуть из комнаты.
Незнакомка же несколько мгновений сохраняла хладнокровие, но вскоре
изумление, бледность, приглушенный вскрик Марата, вероятно, напомнили ей обо
всем, что время и страдания стерли с некогда знакомого лица, и она, тоже потеряв
самообладание, сжала на груди руки и попятилась к изголовью кровати, словно
пытаясь найти убежище у сына или, наоборот, взять его под свою защиту,
прошептала:
- О Боже, возможно ли это?
Свидетелями этой немой сцены, едва заметной даже для самых проницательных
наблюдателей, были только Дантон и Альбертина, обеспокоенно расхаживавшая взад и
вперед по комнате.
Что касается Кристиана, то он, устав от сильных болей и переживаний,
закрыл глаза и забылся легким сном.
Среди других людей, кто оказывал помощь раненым, находилось несколько слуг
из дома принца; одни из них от усталости, другие - из деликатности постепенно
разошлись: одни отправились спать, другие - обсуждать ночные события.
Но - удивительное дело! - после ухода этих свидетелей изображенная нами
сцена не получила продолжения.
Марат, чувствовавший себя сраженным столь внезапным появлением этой
женщины, вновь обрел силы и совладал с волнением.
Мать Кристиана, проведя холодной рукой по лицу, отогнала прочь
воспоминания и стряхнула с себя оцепенение.
Дантон, не сводя с них глаз и пятясь, снова поставил на каминную полку
подсвечник, оттуда им снятый.
- Сударыня... - пролепетал Марат, неспособный, несмотря на всю свою силу
воли, больше выговорить ни слова.
- Сударь, - произнесла мать Кристиана с легким акцентом, выдававшим ее
иностранное происхождение, - мы с сыном должны выразить вам глубокую
признательность.
- Я исполнил свой долг по отношению к этому молодому человеку, - сказал
Марат. - То же самое я сделал бы и для любого другого человека.
Вопреки его воле, голос Марата дрожал, когда он произносил слова: "Этому
молодому человеку".
- Благодарю вас, сударь, - сказала она. - А теперь, могу ли я приказать
перенести моего сына ко мне в дом?
В сердце Марата шла своеобразная внутренняя борьба. Он подошел к изголовью
кровати, внимательно посмотрел на Кристиана, погруженного в глубокое тяжелое
забытье, и, не глядя его матери в лицо, заметил:
- Вы же видите, он спит.
- Я спрашиваю вас о другом, сударь, - возразила мать Кристиана. - Я хочу
узнать у вас, не опасно ли, если я прикажу перенести сына домой?
- По-моему, опасно, сударыня, - ответил Марат. - Кроме того, уверяю вас,
молодому человеку здесь будет неплохо, - прибавил он дрожащим голосом.
- Но как быть мне, сударь? - спросила мать Кристиана, повернувшись и
устремив на Марата сверкающие глаза.
Марат поклонился, но не столько из учтивости, сколько пытаясь спастись от
пламени этих глаз, обжигавшего ему сердце.
Потом он, постепенно справившись с волнением, предложил:
- Для меня будет честь уступить вам мое бедное жилище. Полное
выздоровление вашего сына зависит от первых перевязок и от неподвижности,
которую ему надлежит сохранять. Я буду навещать его два раза в день; вы будете
знать время моих визитов и сможете либо присутствовать на них, либо нет. Все
остальное время вы будете проводить с ним наедине.
- Но где будете жить вы, сударь?
- О сударыня, обо мне не беспокойтесь, - ответил Марат тоном, в котором
звучало смирение раскаявшегося грешника.
- Однако, сударь, после услуги, оказанной вами Кристиану, следовательно, и
мне, я не могу выгнать вас из вашего собственного дома!
- О, это мне совершенно безразлично! Лишь бы молодому человеку было хорошо
и он избежал бы опасности перемещения!
- Но куда пойдете вы?
- В Конюшнях найдется свободная мансарда для прислуги.
Мать раненого поморщилась.
- А лучше, - поспешил прибавить Марат, - если господин Дантон, он, помоему,
вас и привел... известный адвокат и мой друг...
Мать Кристиана кивнула в знак благодарности.
-... не откажет приютить меня на время, необходимое для выздоровления
вашего сына, - закончил Марат.
- Разумеется, сударыня, - подтвердил Дантон, который, глядя на эти
охваченные смятением лица, терялся во множестве догадок и неожиданностей и
принимал участие в действии лишь время от времени.
- Хорошо, я согласна, - сказала дама, сбросив свою накидку на старое
кресло, стоявшее поблизости от нее, и села у изголовья Кристиана.
- Что я должна делать, ухаживая за ребенком? - спросила она.
- Подливайте в сосуд холодную воду, которая капает ему на бедро, и каждый
час давайте ароматизированное питье: его принесет Альбертина.
После этого Марат, неспособный больше поддерживать разговор, поклонился и
прошел в соседнюю комнату, вернее, в кабинет, где сменил старый халат на почти
чистый сюртук, взял шляпу и трость.
- Не забудьте вашу рукопись, - заметил Дантон, проследовавший за Маратом и
наблюдавший, как тот готовится к уходу. - У меня вы сможете работать без помех.
Тот, совершенно растерянный, его не слышал и взял друга под руку.
Дантон почувствовал, как дрожала эта рука, когда Марат (чтобы выбраться из
дома, он был вынужден пройти через комнату раненого) обменялся с незнакомкой
прощальным поклоном.
Когда Марат вышел на лестницу, ему пришлось отвечать на вопросы слуг:
невзирая на поздний ночной час, они ждали новостей о раненом юноше - он вызывал
большой интерес, ибо многие узнали в нем пажа графа д'Артуа.
Но, едва они вышли на улицу, Дантон сказал:
- Ну, дорогой мой, давайте-ка поговорим немного об этой исповеди.
- Ох, друг мой! Какое приключение! - воскликнул Марат.
- Кого, Потоцкого? Подлинного Потоцкого? Это эпилог нашего польского
романа?
- Да, но, ради Бога, не смейтесь.
- Хорошо! Неужели вы дошли до этого, бедный мой Марат? Я считал, что вы
готовы смеяться над всем.
- Эта женщина, - продолжал Марат, - эта женщина с ее сарматской красотой,
становящейся все более надменной, эта мать, столь нежная и столь пекущаяся о
здоровье своего сына...
- Что?
- Вы знаете, кто она?
- Будет забавно, если она окажется вашей незнакомкой, мадемуазель
Обиньской!
- Это она, друг мой!
- Вы сами-то уверены в этом? - спросил Дантон, снова попытавшись пошутить.
Марат напустил на себя суровый вид и сказал:
- Дантон, если вы хотите оставаться мне другом, не позволяйте себе шуток
насчет той поры моей жизни. С ней связано слишком много страданий; слишком много
моей крови, драгоценной крови юности, пролилось тогда, чтобы я мог равнодушно
обращаться к этому тяжкому прошлому. Поэтому, если вы называете себя моим
другом, постарайтесь хотя бы не терзать пустыми словами несчастного, который уже
истерзан теми муками, что он претерпел, и слушайте меня серьезно, так, как вы
слушали бы рассказ живого человека, а не чтение романа.
- Пусть будет по-вашему, - ответил Дантон с серьезностью, какой требовал
от него друг. - Но прежде я вам должен кое в чем признаться.
- Признавайтесь.
- Вы не рассердитесь?
- Я ни на что не сержусь, - ответил Марат, улыбаясь своей улыбкой гиены. -
Признавайтесь смело.
- Хорошо, я признаюсь, что не поверил ни единому слову в рассказе о тех
похождениях, о которых вы соблаговолили поведать мне сегодня.
- Вот как! - усмехнулся Марат. - Понимаю...
- Что вы понимаете?
- Вы не пожелали поверить, что и я был молодой.
- Э!
- И красивый.
- Что поделаешь! По сравнению со мной святой Фома был доверчив!
- Вы не поверили, что я был мужественный, смелый, что меня все же можно
было полюбить. Ну ладно! Да, вы правы; понимаю: вы не хотели поверить тому, что
я рассказал о себе.
- Конечно, но теперь приношу повинную и утверждаю: я поверю во все, во что
вам будет угодно заставить меня поверить.
- И это доказывает, - проворчал Марат, словно обращаясь к самому себе, -
доказывает, как трусл
...Закладка в соц.сетях
