Жанр: Классика
Жорж
...иветствуя отца, он улыбался, как обычно.
- Да благословит тебя господь, дорогое дитя! Видя, что тебе несут одно
письмо за другим, я боялся, что ты получишь плохие известия, но твой вид
успокаивает меня; значит, мои опасения не оправдались.
- Вы правы, дорогой отец, - ответил Жорж, - все идет хорошо, восстание
назначается сегодня вечером, а посланцы принесли мне два письма: одно от
губернатора, который назначил мне свидание сегодня, другое от Сары, она
признается, что любит меня.
Пьер Мюнье был поражен. Впервые он услышал от Жоржа о готовившемся
восстании рабов и о его дружбе с губернатором; Пьер что-то слышал об этом раньше
и был поражен до глубины души, что его любимый Жорж вступил на этот путь.
Он произнес несколько слов, но Жорж остановил его.
- Отец, - воскликнул он с улыбкой, - вспомните тот день, когда вы проявили
чудеса храбрости, после того как освободили добровольцев, захватили знамя. Знамя
это забрал у вас Мальмеди, тогда вы предстали перед врагом - мужественный,
благородный; впрочем, таким вы всегда будете встречать любую опасность. Тогда я
поклялся, что настанет день, когда отношения между людьми будут дружественными;
день этот наступает, я не нарушу данной мною клятвы. Бог рассудит спор между
рабами и господами, между слабыми и сильными, между мучениками и палачами, вот и
все! Такова жизнь!
В то время как Пьер Мюнье, чувствуя, словно на него навалилась вся тяжесть
мира, не решился возражать пылким словам сына и сидел, удрученный и подавленный,
Жорж приказал Али оседлать коня. Закончив завтрак и с грустью взглянув на отца,
он направился к выходу.
Старик бросился к сыну. Жорж обнял и расцеловал отца.
- Сын мой! Сын мой! - воскликнул Пьер Мюнье.
- Отец! У вас будет спокойная и благородная старость, или я лягу в
кровавую могилу. Прощайте.
Жорж выбежал из комнаты, старик же с глубоким стоном опустился в кресло.
* Глава XXI
ПРЕДЛОЖЕНИЕ ОТВЕРГНУТО
В двух лье от дома отца Жорж увидел Мико-Мико, идущего из Порт-Луи, он
остановил лошадь, подозвал китайца и тихим голосом сказал ему несколько слов.
Мико-Мико, поняв, что от него хотят, удалился.
У подножия горы Открытия Жоржу встретилось множество горожан. Внимательно
всмотревшись в лица, он пришел к убеждению, что им ничего не известно о
восстании, которое должно было начаться вечером. Жорж продолжал путь, прошел
лагерь негров и прибыл в город.
В городе было спокойно. Все, казалось, занимались своими делами. Не
ощущалось никакой напряженности. Суда плавно покачивались в укрытии порта.
Набережная была заполнена гуляющими. Прибывшее из Калькутты американское судно
стало на якорь против Свинцовой собаки.
Однако же появление Жоржа произвело заметное впечатление; очевидно, это
было связано с происшествием на скачках, с тем, что мулат нанес неслыханное
оскорбление белому человеку.
Находившиеся здесь люди, увидев молодого мулата, перестали говорить о
делах и, перешептываясь, стали наблюдать за ним, удивляясь, что он осмелился
вновь появиться в городе. Но Жорж, казалось, не придал этому значения; он с
таким презрением посмотрел на окружающих, что те мгновенно смолкли.
К тому же две чеканные рукоятки пистолетов торчали у него из-за пояса.
Особое внимание обратил Жорж на солдат и офицеров, которых увидел на
дороге. Они производили впечатление скучающих людей, перенесенных с одного
континента на другой, приговоренных к изгнанию за тридевять земель. Если бы эти
солдаты и офицеры знали, какое занятие готовит им Жорж на ночь, они наверняка
были бы если не более оживленными, то, во всяким случае, более озабоченными!
Все в городе внушало спокойствие.
В таком состоянии духа Жорж подъехал к дому губернатора, бросил уздечку
коня на руки Али и приказал тому не отлучаться. Затем он пересек двор, поднялся
на крыльцо и оказался в приемной губернатора.
Слугам заранее был отдан приказ: как только появится Жорж Мюнье, доложить
о его приходе. Слуга открыл дверь салона и доложил о прибывшем.
Жорж вошел; в салоне были лорд Маррей, господин де Мальмеди и Сара. Она
устремила взгляд на молодого человека и была удивлена, увидев, что лицо Жоржа
выражало скорее озабоченность, нежели радость; он нахмурился, брови его сошлись,
горькая улыбка мелькнула на губах.
Сара при его появлении быстро встала, но, почувствовав, что ноги ее
подгибаются, медленно опустилась в кресло.
Господин де Мальмеди удовольствовался едва заметным поклоном; лорд Уильям
Маррей направился к Жоржу, протягивая руку.
- Мой юный друг, - заговорил он, - я счастлив сообщить вам новость,
которая, надеюсь, будет осуществлением вашей мечты. Господин де Мальмеди, горя
желанием положить конец розни между расами и кастами, которая вот уже два века
порождает несчастье не только на нашем острове, но и во всех колониях, - так
вот, мсье де Мальмеди дает согласие на ваш брак с его племянницей Сарой де
Мальмеди.
Сара, покраснев, украдкой взглянула на молодого человека, но Жорж только
поклонился, не обмолвившись ни словом. Господин де Мальмеди и лорд Маррей
посмотрели на него с удивлением.
- Дорогой мсье де Мальмеди, - произнес Маррей, улыбаясь, - я вижу, наш
недоверчивый друг не верит моим словам; скажите же ему вы, что согласны принять
его предложение и что вы хотели бы, чтобы вражда между вашими семьями была
навсегда забыта.
- Разумеется, мсье, - весьма неохотно произнес де Мальмеди, - господин
губернатор сказал сущую правду о моем отношении к вам. Если вы сохранили
неприятные воспоминания о прошлом, о событиях при захвате Порт-Луи, забудьте их;
мой сын поступит так же, я обещаю это от его имени. О вашем союзе с моей
племянницей господин губернатор уже сказал, я даю согласие на этот брак, слово
за вами, если сегодня вы не откажетесь...
- О, Жорж! - воскликнула Сара, увлеченная мгновенным порывом.
- Не спешите осуждать меня, дорогая Сара, - произнес молодой человек, -
поверьте, мое решение продиктовано настоятельной необходимостью. Сара, клянусь
перед богом и людьми, после вечера в павильоне, после встречи на балу, после
того, как я впервые увидел вас, Сара, вы моя жена, никакая женщина, кроме вас,
не будет носить имя человека, которого вы так великодушно не отвергли, хотя это
имя и - унижено расовым предрассудком, я скажу лишь, что требуются некоторые
формальности и время.
Жорж обратился к губернатору.
- Благодарю вас, - продолжал он, - благодарю. Тем, что сейчас происходит,
я обязан вашему великодушию и дружескому расположению. Но с того момента, когда
мсье де Мальмеди отказал мне в руке своей племянницы, а мсье Анри вновь оскорбил
меня, я считал долгом отомстить за отказ и за нанесенное мне оскорбление, предав
обидчика публичному позору; тем самым я решительно порвал с белыми, и отныне
сближение между нами невозможно. Я не знаю, что руководит поступками мсье де
Мальмеди, каковы его намерения; может быть, в чем-то он может пойти мне
навстречу, однако я не могу и не хочу идти навстречу ему.
Если мадемуазель Сара любит меня, она свободна, она изберет мужа по своему
разумению, сама распорядится своим состоянием. Если она снизойдет до моего
положения, то этим еще более возвысится в моих глазах.
- О, мсье Жорж, - воскликнула Сара, - вы хорошо знаете...
- Да, я знаю, что вы благородная девушка с любящим сердцем и чистой душой.
Я знаю, вы будете со мной, вопреки всем предрассудкам и преградам. Я знаю, что
должен только ждать, и вы придете ко мне, потому что вы приносите жертву, вы уже
решили великодушно принести ее. Что касается вас, мсье де Мальмеди, и вашего
сына Анри, отвергнувшего мой вызов, понадеявшись на то, что его друзья отхлещут
меня кнутом, то знайте, что между нами будет вечная борьба; смертельная
ненависть наша найдет выход лишь в кровавом поединке или в моем глубочайшем
презрении; пусть же ваш сын выбирает.
- Господин губернатор, - возразил де Мальмеди с достоинством, какого
трудно было от него ожидать. - Вы видите, я сделал все, что от меня зависело;
пожертвовал гордостью, забыл нанесенные мне оскорбления, но, не нарушая
приличий, я не могу еще чем-либо поступиться и буду ожидать объявленную мсье
Жоржем войну. Мы будем ждать нападения и будем защищаться. Отныне мадемуазель,
как объявил мсье, вы свободны и вольны распоряжаться своим сердцем и состоянием.
Выбирайте же: оставаться с ним или уйти со мной.
- Мой долг следовать за вами, - обращаясь к дяде, сказала Сара. -
Прощайте, Жорж; я ничего не поняла из того, что вы говорили; несомненно, вы
сказали то, что должны были сказать.
С исполненным достоинства реверансом, обращенным к губернатору, Сара
удалилась с господином де Мальмеди.
Лорд Уильям Маррей проводил их до двери, вышел с ними и некоторое время
спустя возвратился.
Его проницательный взгляд подметил решимость Жоржа и непоколебимую
уверенность в себе. Мгновение оба молчали, отлично понимая друг друга.
- Итак, - произнес губернатор, - вы отвергли предложение.
- Я счел своим долгом так поступить, милорд.
- Простите, не подумайте, что я допрашиваю вас; но не могу ли я узнать,
какие побуждения продиктовали ваш отказ?
- Чувство собственного достоинства.
- Это единственная причина?
- Если есть другая, то, господин губернатор, разрешите о ней не говорить.
- Послушайте, Жорж, - сказал губернатор в порыве непринужденности, которая
вовсе не была свойственна его холодной натуре, - послушайте. С того момента, как
я встретил вас на борту "Лейстера", с тех пор, как я смог оценить ваши высокие
душевные качества, во мне живет желание поручить вам важную миссию - объединить
враждующие касты острова. Я проникся вашими убеждениями, вы раскрыли передо мной
тайну своей любви, и я согласился исполнить вашу просьбу - быть посредником в
ваших делах. За это, Жорж, - продолжал лорд Маррей, кивком ответив на поклон
Жоржа, - за это, дорогой мой друг, вы мне ничего не должны; вы искренне приняли
мои добрые пожелания, помогли составить план примирения враждующих групп,
уточнили мои политические проекты. Я сопровождал вас, когда вы направились к
мсье де Мальмеди, я старался поддержать вашу просьбу своим присутствием,
авторитетом, значением своего имени.
- Я знаю, милорд, и благодарю вас. Однако вы сами убедились, что ни
авторитет вашего столь уважаемого имени, ни ваше присутствие, как бы оно ни было
для меня лестно, не смогли предотвратить полученный мной отказ.
- Мне было столь же тяжело, как вам, Жорж, я восхищался вашей
сдержанностью, ваше хладнокровие подсказало мне, что вы готовили грозное
возмездие. Это возмездие свершилось на глазах у всех, в день скачек, и тогда я
понял, что, по всей вероятности, следует отказаться от проекта примирения
враждующих слоев населения острова.
- Тогда, прощаясь, я предупредил вас об этом.
- Да, я помню, но послушайте: я не признал себя побежденным; вчера, придя
в дом к мсье де Мальмеди, я обратился с настоятельной просьбой, почти
злоупотребляя влиянием, связанным с моим положением, и добился от отца согласия
предать забвению былую неприязнь к вашему отцу, а от Анри - забыть вновь
возникшую ненависть к вам; и я добился согласия их обоих на то, чтобы
мадемуазель де Мальмеди стала вашей супругой.
- Сара вольна поступить, как пожелает, милорд, - живо прервал его Жорж, -
и, чтобы стать моей женой, благодарение богу, она не нуждается в чьем-либо
согласии.
- Да, это так, - продолжал губернатор, - но согласитесь, есть разница,
похитите ли вы девушку из дома воспитателя, или получите ее руку с согласия
семьи. Поразмыслите над тем, что вам диктует ваша гордость, мсье Мюнье, и вы
поймете: я сделал все возможное, чтобы полностью удовлетворить ее, добился
успеха, какого вы и сами не ожидали.
- Это верно, - ответил Жорж, - к несчастью, слишком поздно пришло это
согласие.
- Но почему же, почему слишком поздно?
- Избавьте меня от ответа на этот вопрос, милорд. Это моя тайна.
- Ваша тайна, бедный мой юноша, ну хорошо же; хотите, я раскрою эту тайну,
которую вы от меня скрываете?
Жорж посмотрел на губернатора с недоверчивой улыбкой.
- Ваша тайна! - продолжал губернатор. - Вы думаете, что тайна надолго
сохранится, если она доверена десяти тысячам людей?
Жорж продолжал смотреть на губернатора, теперь уже без улыбки.
- Послушайте меня, - сказал губернатор, - вы хотите погубить себя, а я
хочу спасти вас. Я пришел в дом де Мальмеди, уединился с ним и сказал: "Вы не
оценили Жоржа Мюнье, грубо оттолкнули, вынудили его открыто порвать всякие
отношения с вами, вы совершили ошибку, так как Жорж Мюнье - выдающаяся личность,
человек с чувствительным сердцем и благородной душой. Такой человек способен на
многое, и доказательством служит то, что ныне жизнь наша в его руках; он
руководитель массового заговора. Завтра в десять часов вечера Жорж Мюнье
направится в Порт-Луи во главе десяти тысяч негров, - я говорил с ним об этом
вчера. Мы располагаем гарнизоном всего в тысячу восемьсот человек, и если у меня
не возникнет план спасения, какие порой рождаются у здравомыслящих людей,
пройдет день, и Мюнье, которого вы презираете как потомка рабов, быть может,
станет нашим властелином и не пожелает иметь вас в числе своих рабов. Так вот,
мсье, вы можете предотвратить эту беду, - сказал я ему, - можете спасти колонию.
Забудьте прошлое, согласитесь на брак вашей племянницы с Жоржем, в чем вы ранее
ему отказали; если он выразит согласие - ведь роли переменились и соотношение
сил тоже может измениться, - этим вы сможете спасти не только собственную жизнь,
свободу, состояние, но и жизнь, свободу и состояние всех нас". Вот что я ему
сказал. И тогда он согласился на мою мольбу, на мою настоятельную просьбу и
повеление. Но случилось именно то, что я предвидел: вы слишком далеко зашли,
приняв на себя обязательства, которые не можете теперь нарушить.
Жорж следил за речью губернатора с возрастающим удивлением, но с
совершенным спокойствием.
- Итак, - сказал он, - вам все известно, милорд?
- Ну конечно же, все мне отлично известно; кажется, я ничего не забыл.
- Ничего, - произнес Жорж, улыбаясь, - ничего, ваши шпионы прекрасно
осведомлены, примите мои комплименты, ваша полиция хорошо работает.
- Ну так вот, - сказал губернатор, - теперь вы знаете, почему я действовал
так; решайте, еще есть время, согласитесь принять руку Сары, примиритесь с ее
семьей, откажитесь от безумных помыслов, а я буду вести себя так, как будто
ничего не знаю, ни о чем не осведомлен, все забыл.
- Невозможно, - произнес Жорж.
- Подумайте же, с какими людьми вы связались.
- Вы забыли, милорд, что эти люди, о которых вы отзываетесь с таким
пренебрежением, - мои братья; что, презираемые белыми, люди так называемой
низшей расы, меня признали, избрали своим вождем; вы забываете, что они всецело
доверили мне свои жизни, и я предан им навсегда.
- Итак, вы отказываетесь?
- Да!
- Отвергаете все мои условия?
- Простите, милорд, я не могу их принять.
- Несмотря на вашу любовь к Саре и на ее любовь к вам?
- Несмотря ни на что.
- Подумайте как следует.
- Бесполезно. Я не изменю своего решения.
- Ну хорошо, Жорж, теперь, - сказал лорд Маррей, - последний вопрос.
- Говорите.
- Если бы я был на вашем месте, а вы на моем, как бы вы поступили?
- Не понимаю.
- Ну, если бы я был Жорж Мюнье, руководитель восстания, а вы лорд Уильям
Маррей, губернатор Иль-де-Франс, если бы вы держали меня в руках, как я вас ныне
держу в своих, скажите, как поступили бы вы?
- Как бы я поступил, милорд? Я разрешил бы свободно выйти отсюда человеку,
который явился по вашему приглашению, полагая, что идет на место встречи, а не
завлечен в ловушку; а вечером, если я убежден в правоте своего дела, я обратился
бы к богу с просьбой, чтобы всевышний разрешил Наш спор.
- Так вот, это было бы неверным шагом, Жорж, ибо с того момента, как я бы
обнажил шпагу, вы уже не смогли бы меня спасти; как только я зажег бы пламя
восстания, следовало бы погасить его в моей крови. Нет, Жорж, я не хочу, чтобы
такой человек, как вы, погиб на эшафоте, как обыкновенный мятежник, намерения
которого будут истолкованы превратно, а имя проклято. И, чтобы спасти вас от
подобного несчастья, чтобы судьба не глумилась над вами, - отныне вы мой
пленник; я арестую вас.
- Милорд! - воскликнул Жорж, оглядываясь вокруг в поисках оружия, которым
он мог бы защищаться.
- Господа, - громко произнес губернатор, - войдите и арестуйте этого
человека.
Появились четыре солдата во главе с капралом и окружили Жоржа.
- Отведите его в полицию, - сказал губернатор, - заключите в камеру,
которую я приказал подготовить, установите строгую охрану, но следите за тем,
чтобы ему было оказано должное уважение.
При этих словах губернатор поклонился арестанту, и Жорж вышел из кабинета.
* Глава XXII
ВОССТАНИЕ
Все, что произошло, случилось так быстро и столь неожиданно, что у Жоржа
даже не было времени подготовиться к этому. Благодаря исключительному
самообладанию, он скрыл нахлынувшие на него чувства за непринужденной улыбкой.
Арестант и его охранники вышли через заднюю дверь, у порога которой стоял экипаж
губернатора; но случилось так, что Мико-Мико проходил мимо, когда Жорж садился в
экипаж; наш герой и его постоянный гонец обменялись взглядами.
По приказу губернатора Жорж был доставлен в полицию.
Само название говорило о том, для чего предназначалось это здание,
расположенное на улице Правительства подле театра.
Жоржа ввели в камеру, указанную губернатором; это была комната, заранее
приготовленная по приказанию лорда Маррея, и было заметно, что ее стремились
сделать по возможности комфортабельной. Мебель была весьма опрятной, а кровать
даже изящной; ничего в этой комнате не напоминало тюрьму, кроме зарешеченных
окон.
Когда дверь закрылась и узник остался в одиночестве, он подошел к окну,
выходившему на особняк Коанье. Одно из окон особняка находилось напротив комнаты
Жоржа, и он мог. видеть все, что делалось там; к тому же окно было открыто.
Жорж возвратился к двери, прислушался и понял, что в коридоре находится
часовой.
Затем он вновь подошел к окну и открыл его. На улице не было часовых;
полагались на массивные решетки, которые казались надежнее самой бдительной
охраны.
Итак, надежды бежать без посторонней помощи не было.
И все же Жорж ожидал помощь; оставив окно открытым, он пристально смотрел
в сторону особняка Коанье, который, как мы уже сказали, возвышался напротив
здания полиции. И действительно, к своей радости, примерно через час Жорж
увидел, что в комнату напротив окна тюрьмы швейцар особняка привел Мико-Мико с
бамбуковым шестом на плече. Арестант и Мико-Мико обменялись одним лишь взглядом,
но этот взгляд, каким мгновенным он ни был, вернул Жоржу спокойствие духа.
С этого момента Жорж казался безмятежным, как будто он находился в своем
доме в Моке. Лишь внимательный наблюдатель заметил бы, как порою хмурились его
брови и он проводил рукой по лбу; за внешне спокойным обликом крылись тревожные,
мятежные мысли, которые, словно бушующее море, своим приливом и отливом
волновали Жоржа.
Однако проходило время, и не было никаких признаков какого-либо беспорядка
в городе. Не слышно было ни боя барабана, ни лязга оружия. Два или три раза Жорж
подбегал к окну, обманутый донесшимся шумом, но всякий раз шум, принятый им за
барабанный бой, оказывался грохотом проезжавшей по улице телеги с бочками.
Наступала ночь, и по мере ее приближения возбуждение Жоржа возрастало. В
лихорадочном волнении он шагал от двери к окну; выход по-прежнему охранялся
часовыми, а окно было прочно зарешечено.
В раздумье Жорж прижимал руку к груди, лицо его слегка искажалось, и это
свидетельствовало о том, как сильно бьется его сердце, от чего не застрахован
даже самый мужественный человек в момент грозных поворотов судьбы. Разумеется,
он думал об отце, который не подозревает о нависшей над семьей опасности.
Что касается губернатора, то, как ни велика была неприязнь к нему Жоржа,
потерпевшего неудачу, подобно проигравшему игроку, он не мог не понимать, что
губернатор, с присущим аристократу тактом, желал его спасти, и, лишь после того
как Жорж отверг все его предложения, приказал его арестовать.
Итак, Жорж Мюнье был арестован по обвинению в государственной измене.
Сумерки сгущались. Жорж взглянул на часы: была половина девятого, в десять
часов должно было начаться восстание.
Подняв голову, Жорж вновь взглянул на особняк Коанье; в комнате напротив
мелькнула тень, затем Жоржу подали знак. Он отошел от окна; какой-то сверток
пролетел сквозь прутья решетки и упал посреди камеры.
Бросившись к свертку, Жорж поднял его: в нем были веревка и напильник; то
была помощь извне, которую с нетерпением ждал Жорж. Теперь свобода зависела от
него, но он желал воспользоваться ею в тот момент, когда начнется восстание.
Жорж спрятал веревку под матрац; когда наступила полная темнота, он начал
подпиливать прутья решетки.
Прутья находились на таком расстоянии один от другого, что, убрав один из
прутьев, Жорж смог бы пролезть в образовавшийся проем.
Однако дело продвигалось медленно: пробило девять часов, половина
десятого, десять; узник продолжал пилить железную решетку, как вдруг ему
показалось, что в конце улицы Правительства, подле театра и в порту, вспыхнули
яркие огни, но ни один патруль не появился на улице, ни один солдат не
возвращался в свою казарму. Жорж не мог понять причин бездеятельности
губернатора; он слишком хорошо знал его и был уверен, что тот предпримет охрану
города; между тем город, казалось, оставался без охраны, словно всеми покинутый.
Но вот в десять часов Жорж услышал гул, доносившийся со стороны
Малабарского лагеря; именно оттуда, очевидно, должны были появиться повстанцы,
собравшиеся на берегу Латанье. Жорж принялся действовать более энергично: внизу
прут был уже перепилен, он начал пилить сверху. Гул усиливался: сомнений не было
- то был гул многих тысяч голосов.
Лайза сдержал слово; радостная улыбка появилась на лице Жоржа, гордость
озарила его чело; значит, будет битва, и если суждена не победа, то, во всяком
случае, борьба!
И он, Жорж, присоединится к схватке: прут решетки уже еле держится! С
бьющимся сердцем он напряг слух: шум приближался, а свет, который он заметил
раньше, становился все ярче. Был ли то пожар в Порт-Луи? Едва ли: не было слышно
криков отчаяния.
Более того, в нарастающем гомоне можно было различить скорее возгласы
ликования, чем угрозы, не слышалось бряцания оружия, а улица, где находилось
здание полиции, оставалась пустынной.
Жорж прождал еще четверть часа, надеясь, что раздастся стрельба, и он,
наконец, убедится, что началась борьба, однако слышался лишь тот же странный
шум.
Тогда узник решил, что главное для него - бежать из тюрьмы. Последним
усилием он вырвал прут из решетки, крепко привязал веревку у основания решетки,
выбросил на улицу отпиленный прут, решив, что он послужит оружием, пролез сквозь
проем, соскользнул по веревке и без затруднений опустился на землю; затем
подобрал железный прут и ринулся в одну из прилегающих улиц.
Приближаясь к Парижской улице, которая пересекает северный квартал города,
Жорж увидел, что свет становится все ярче, до его слуха донесся возрастающий
гул: наконец он достиг одной из ярко освещенных улиц и все понял.
Улицы, примыкавшие к Малабарскому лагерю, как раз к тому месту, откуда
повстанцы предполагали войти в город, были ярко освещены, словно по случаю
праздника; в разных местах, перед наиболее заметными домами, стояли открытые
бочки с араком, ромом и водкой, предназначенные для бесплатной раздачи. Негры
двинулись на Порт-Луи, словно лавина, издавая воинственные и яростные крики. Но,
войдя в город, они увидели, что улицы освещены и повсюду стоят бочки с вином.
Это был неодолимый соблазн. Некоторое время их удерживала боязнь, что вино
отравлено, а также приказ Лайзы. Вскоре, однако, природная страсть одержала верх
над дисциплиной и даже над страхом; несколько человек бросились к бочкам и
начали пить. Буйная радость смельчаков увлекла всю толпу негров, началось
повальное пьянство; огромное множество невольников, которые могли бы захватить
Порт-Луи, мгновенно рассеялось и, окружив бочки, принялось с радостным
бешенством поглощать водку, ром, арак - эту вечную отраву рабов, при виде
которой негры, не в силах устоять перед соблазном, готовы продать детей, отца,
мать, наконец самих себя.
Именно отсюда доносился зловещий гомон, которого Жорж не мог объяснить.
Губернатор воспользовался советом Жака и, как мы сможем убедиться, с успехом
применил его. Повстанцы, вошедшие в город, прежде чем пересечь квартал,
расположенный между Малой горой и Тру-Фанфароном, задержались невдалеке от
губернаторского дома.
Глядя на ужасное зрелище, Мюнье не сомневался более в трагическом исходе
восстания; он вспомнил наставления Жака, и ему стало стыдно.
И с этими людьми он надеялся изменить жизнь негров на острове, добиться их
освобождения от гнева рабства, в котором они пребывали в течение двух веков!
Чего же он добился? Вот они, пьяные, распевают песни, танцуют, веселятся, ни о
чем другом не думают; триста солдат смогли бы теперь отвести на плантации и
заставить работать этих опустившихся, распоясавшихся десять тысяч негров!
Итак, длительный этап самовоспитания оказался напрасным; углубленное
изучение собственных сил, сердца, личных возможностей было бесполезным;
превосходство характера, ниспосланное богом, житейский опыт - все потерпело крах
перед торжеством инстинкта расы, увлеченной алкоголем и пренебрегшей свободой.
В этот миг Жорж осознал бесплодность своих помыслов; его гордость вознесла
было его ввысь, затем все низверглось; то было лишь видение - и Жорж очутился на
том же месте, где его обуяла неуемная гордость. Группа любопытствующих,
несомненно, не понимала причин импровизированного праздника, устроенного
губернатором для рабов, и смотрела на все происходящее, вытаращив глаза и
разинув рты; каждый спрашивал соседа, что это означает, и сосед; такой же
несведущий, как и он, не мог дать никакого объяснения.
Жорж переходил от группы к группе, вгляд
...Закладка в соц.сетях
