Жанр: Классика
Белые и синие
...н, строго соблюдавший субординацию, поздоровался с ним как
подчиненный, ибо больше всего на свете он боялся дать повод подумать, что
ставит доброе отношение главнокомандующего себе в заслугу.
- Вы привезли нам хорошие известия, дорогой Ролан? - спросил Жюно.
- Да, мой генерал, - отвечал Ролан, - ибо я приехал сообщить вам о
приближении неприятеля.
- Клянусь честью, - воскликнул Жюно, - я не знаю ничего более
приятного, чем видеть неприятеля, за исключением созерцания этих красоток,
которые все как одна носят свои кувшины, - сущие царевны Навсикаи!
Посмотрите же, дорогой Ролан, какой неприступный вид у этих плутовок: можно
подумать, что это античные богини!.. Ну, и когда же ждать неприятеля?
- Готовьтесь к встрече, генерал, поскольку он всего лишь в пяти-шести
льё отсюда.
- Знаете ли вы, как они отвечают, когда им говорят, что они красивы?
"Так угодно Деве Марии". Подумать только, с тех пор как мы вступили в Сирию,
мы впервые видим хорошеньких женщин... Значит, вы видели неприятеля?
- Видел собственными глазами, генерал.
- Откуда он идет? Куда направляется? Чего от нас хочет?
- Он идет из Дамаска и, насколько я могу судить, хотел бы с нами
сразиться; если я не ошибаюсь, он направляется в Сен-Жан-д'Акр, чтобы
заставить снять осаду крепости.
- Только и всего? О! Мы преградим ему путь. Вы останетесь с нами или
вернетесь к Бонапарту?
- Я останусь с вами, генерал; мне ужасно хочется, чтобы эти удальцы
перерезали мне глотку. Мы умираем от скуки у стен крепости. Кроме двух-трех
вылазок, которые имел глупость совершить Джеззар-паша, у нас не было никаких
развлечений.
- Что ж, - сказал Жюно, - я обещаю вам, что завтра мы позабавимся.
Кстати, я забыл вас спросить, сколько их было.
- Ах, дорогой генерал, я отвечу вам, как ответил бы араб: "С таким же
успехом можно считать прибрежный песок!" Должно быть, их, по меньшей мере,
от двадцати пяти до тридцати тысяч.
Жюно почесал лоб.
- Черт возьми! - воскликнул он. - В моем распоряжении столько солдат,
что не очень-то развернешься.
- А сколько их у вас? - поинтересовался Ролан.
- Ровно на сто человек больше, чем было у спартанцев. Но, в сущности,
можно последовать примеру трехсот спартанцев; это было бы не так уж плохо.
Впрочем, мы успеем подумать об этом завтра утром. Не хотите ли осмотреть
достопримечательности города или предпочитаете поужинать?
- И правда, - сказал Ролан, - ведь мы в Назарете; должно быть, здесь
нет недостатка в легендах. Однако, не скрою, генерал, в данный момент мой
желудок проявляет больше нетерпения, чем глаза. Сегодня утром мой завтрак на
берегу Киссона состоял из одного матросского сухаря и дюжины фиников;
признаться, я умираю от голода и жажды.
- Если вам угодно сделать мне одолжение, отужинайте со мной, мы
постараемся ублаготворить ваш аппетит. Что касается жажды, вам не найти
более благоприятного случая утолить ее.
И тут он обратился к проходившей мимо девушке, сказав ей по-арабски:
- Воды! Твой брат хочет пить. И он указал ей на Ролана.
Высокая и суровая красавица в тунике с длинными ниспадающими рукавами,
которые оставляли руки обнаженными, подошла к ним; сняв кувшин с правого
плеча и опустив его до уровня левого запястья, она исполненным изящества
движением дала Ролану напиться.
Ролан пил долго, но не потому, что девушка была красивой, а потому что
вода была прохладной.
- Брат утолил жажду? - спросила девушка.
- Да, - отвечал Ролан на том же языке, - твой брат благодарит тебя.
Девушка кивнула, вновь поставила кувшин на плечо и направилась к
селению.
- А вы, оказывается, совершенно свободно говорите по-арабски? - со
смехом спросил Жюно.
- Разве я не был ранен и не оставался месяц в плену у этих разбойников
во время восстания в Каире? - отвечал Ролан. - Мне поневоле пришлось немного
освоить арабский. И с тех пор, как главнокомандующий заметил, что я кое-как
изъясняюсь на языке Пророка, он пристрастился всякий раз брать меня в
качестве переводчика.
- Честное слово! - воскликнул Жюно, - если бы я был уверен, что таким
способом за месяц могу изучить арабский язык, как вы, я бы дал себя ранить и
завтра же сдался в плен.
- Ну, генерал, - отвечал Ролан с присущим ему резким и нервным
смехом, - раз уж я должен дать вам совет, вот что я скажу: изучайте другой
язык и, главное, другим способом! Пойдемте ужинать, генерал.
Ролан направился к селению, даже не удостоив прекрасных дев Назарета
прощальным взглядом, в то время как генерал Жюно и его адъютанты
останавливались на каждом шагу, чтобы еще раз на них полюбоваться.
IX
БИТВА ПРИ НАЗАРЕТЕ
На следующий день на рассвете, точнее в шесть часов утра, барабаны и
трубы предвестили зорю.
Поскольку Ролан сказал Жюно, что авангард дамасской армии направился к
Тивериаде, Жюно прошел через ущелья гор, возвышающихся над Назаретом, и
спустился по долине к селению Кана, чтобы неприятель не успел окружить его
на горе.
Жюно заметил противника лишь на расстоянии четверти льё, так как склон
горы полностью закрывал его от взора.
Вероятно, неприятель находился в долине Батуфа или на равнине,
простирающейся у подножия горы Табор. Во всяком случае, спустившись с
возвышенности, как библейские герои, французы не рисковали, что их застигнут
врасплох, и к тому же видели противника издали.
Солдаты были наслышаны о чуде, которое Иисус Христос сотворил в Кане,
больше, чем о других чудесах, и поэтому из всех освященных его пребыванием
мест Кана занимала наиболее почетное место в их памяти.
Действительно, именно здесь, на свадьбе в Кане, Иисус превратил воду в
вино. Хотя наши солдаты чувствовали себя счастливыми в те дни, когда у них
была вода, вероятно, они были бы еще счастливее, если бы у них было и вино.
В Кане Иисус совершил еще одно чудо, о котором повествует святой Иоанн:
"В Капернауме был некоторый царедворец, у которого сын был болен.
Он, услышав, что Иисус пришел из Иудеи в Галилею, пришел к Нему и
просил Его придти и исцелить сына его, который был при смерти...
Иисус говорит ему: пойди, сын твой здоров. Он поверил слову, которое
сказал ему Иисус, и пошел.
На дороге встретили его слуги его и сказали: сын твой здоров" [Иоанн,
4; 46-47, 50-51].
При входе в селение Жюно встретил шейха Эль-Беледа, вышедшего ему
навстречу предупредить, что не следует идти дальше, ибо, по его словам,
численность неприятеля, находящегося на равнине, составляла две-три тысячи
всадников.
В распоряжении Жюно было сто пятьдесят гренадеров девятнадцатой
пехотной бригады, сто пятьдесят карабинеров второй бригады легкой артиллерии
и примерно сто кавалеристов четырнадцатой бригады драгун во главе с их
командиром Дювивье. В общей сложности у него было четыреста человек, как он
сказал накануне.
Он поблагодарил шейха Эль-Беледа и привел его в крайнее изумление,
продолжив свой путь. Добравшись до одного из рукавов небольшой реки, берущей
начало в Кане, он поехал берегом вверх по течению. Доехав до ущелья,
отделяющего Лубию от гор Каны, он и в самом деле увидел две-три тысячи
всадников, разбитых на несколько отрядов, гарцевавших между горой Табор и
Лубией.
Чтобы лучше рассмотреть их позиции, он пустил лошадь вскачь и
направился к венчающим вершину холма развалинам селения, что местные жители
именуют Месшенах.
Но тут он заметил, что еще один отряд движется к селению Лубия. Он
состоял из мамлюков, турок и уроженцев Магриба.
Это войско было почти столь же значительным, как и другое; таким
образом, Жюно, у которого было четыреста человек, должен был сражаться с
пятитысячной армией.
Кроме того, это войско, вопреки тому, как принято у восточных народов,
двигалось медленным шагом, соблюдая строгий порядок. В его рядах виднелось
множество флагов, полковых знамен и бунчуков.
Конские хвосты, которые паши использовали в качестве флагов, вызывали у
французов насмешки до тех пор, пока они не узнали о происхождении этих
странных знамен. Им рассказали, что, когда, в битве при Никополе Баязид
увидел, как его знамя захвачено крестоносцами, он отрубил своей лошади хвост
ударом сабли, водрузил этот хвост на острие копья и не только сплотил своих
воинов под новым знаменем, но и выиграл эту прославленную битву, в которой
христианский мир потерпел одно из самых сокрушительных поражений.
Жюно справедливо решил, что ему следует опасаться только войска,
двигавшегося строем. Он послал с полсотни гренадеров, чтобы отвлечь внимание
всадников, которых он увидел вначале и узнал в них бедуинов, чья роль
состоит лишь в том, чтобы досаждать неприятелю во время сражения.
Против регулярного войска он выставил сто гренадеров девятнадцатой
пехотной бригады и сто пятьдесят карабинеров второй бригады легкой
артиллерии, оставив в резерве сто драгунов, чтобы ввести их в бой в случае
необходимости.
Увидев горстку неподвижно поджидавших их людей, турки решили, что те
остолбенели от ужаса, и приблизились на расстояние пистолетного выстрела; но
тут карабинеры и гренадеры открыли прицельный огонь и весь первый ряд турок
упал как подкошенный; между тем пули, проникая в глубину вражеских рядов,
поражали всадников и лошадей в третьем и четвертом рядах.
Этот залп привел мусульман в страшное смятение; тем временем гренадеры
и карабинеры успели перезарядить свои ружья. Однако во второй раз огонь
открыли лишь солдаты первого ряда, а те, кто стоял во втором ряду,
передавали заряженные и получали взамен разряженные ружья.
Непрерывная стрельба вызвала у турок замешательство; но, зная
численность своего войска и видя малое количество противников, они
устремились в атаку с громкими возгласами.
Ролан ждал этого момента; в то время как Жюно отдал приказ своему
батальону из двухсот пятидесяти человек образовать каре, он во главе сотни
драгунов бросился на беспорядочно наступавшего противника и взял его во
фланг.
Турки не привыкли к прямым палашам, которые протыкали их, как пики, на
расстоянии, недосягаемом для кривых сабель. Поэтому атака произвела
необыкновенный эффект; драгуны пронеслись сквозь массу мусульман и появились
с другой стороны, дав время батальону, построенному в каре, произвести залп;
затем они проникли в свободное пространство, проделанное пулями, и принялись
колоть неприятеля штыками, увеличив промежуток до такой степени, что плотная
масса расчленилась и турецкие всадники, только что двигавшиеся сомкнутыми
рядами, рассредоточились по равнине.
Ролан преследовал главного знаменосца противника; вооруженный не прямым
остроконечным драгунским палашом, а кривой саблей егеря, он должен был
сразиться с неприятелем на равных. Два или три раза, бросив поводья на шею
лошади и управляя ею ногами, он тянулся левой рукой к седельной кобуре,
собираясь вытащить пистолет, но, решив, что воспользоваться этим средством
было бы ниже его достоинства, направил своего коня на неприятеля и обхватил
того поперек тела. Завязалась борьба. Тем временем лошади, почуяв друг в
друге врага, кусались и брыкались изо всех сил. Воины, окружившие двух
противников, французы и мусульмане, на миг остановились, чтобы увидеть исход
поединка. Но тут Ролан, приподнявшись в седле, пришпорил своего коня, и тот,
будто проскользнув между его ног, увлек за собой турецкого всадника,
оказавшегося выбитым из седла и повисшего на стременах вниз головой. Ролан
поднялся в мгновение ока, держа окровавленную саблю в одной руке и турецкое
знамя в другой. Мусульманин был уже мертв; Ролан ткнул его лошадь саблей, и
та умчалась в ряды противника, вызвав там переполох.
Между тем арабы, находившиеся на равнине и на горе Табор, поспешили на
звуки выстрелов.
Два предводителя, восседавшие на превосходных скакунах, ехали впереди
своих всадников на расстоянии пятисот шагов.
Жюно устремился им навстречу, приказав солдатам не стрелять.
Он остановился в сотне шагов от пятидесяти воинов, которых он, будто
насмехаясь над арабами, послал сюда, и, видя, что двух всадников, которых он
собирался атаковать, разделяет расстояние в десять шагов, повесил свою саблю
за темляк, достал из седельной кобуры пистолет и всадил пулю (мы говорили,
как искусно он владел этим оружием) прямо в лоб одного из своих противников,
мчавшегося на него во весь опор, сверкая глазами из-за ушей коня.
Всадник упал; лошадь же продолжала свой бег и попала в руки одного из
пятидесяти гренадеров; между тем Жюно, снова вложив пистолет в кобуру и
схватив саблю, мощным ударом рассек голову второго противника.
И тут все офицеры, возбужденные примером своего генерала, вышли из
своих рядов. Десять или двенадцать необычных схваток, вроде вышеописанной
сцены, произошли на глазах у наших и вражеских солдат, хлопавших в ладоши.
Турки потерпели поражение во всех поединках.
Сражение продолжалось с половины десятого утра до трех часов пополудни,
пока Жюно не отдал приказ постепенно отступать, не покидая пределов гор,
окружавших Кану. Спускаясь утром с горы, он заметил просторное плоскогорье;
оно показалось ему подходящим для его замысла, ибо Жюно прекрасно понимал,
что, имея в своем распоряжении четыреста воинов, он мог дать противнику
блестящий бой, но не победить его. Бой был дан, четыреста французов
продержались пять часов, сражаясь с пятью тысячами мусульман, и уложили на
поле битвы восемьсот убитых и триста раненых, потеряв при этом пять убитых и
одного раненого.
Жюно велел унести раненого, у которого было сломано бедро; его положили
на носилки, и четверо солдат, сменяя друг друга, понесли их.
Ролан снова вскочил в седло, сменив свою кривую саблю на палаш; в его
седельных кобурах лежали пистолеты, из которых он попадал в цветок граната с
двадцати шагов. Он встал вместе с двумя адъютантами Жюно во главе ста
драгунов (из них состояла конница генерала), и трое молодых людей принялись
сеять смерть, соперничая друг с другом и превращая это страшное зрелище в
забаву; они сражались с мусульманами холодным оружием в ближнем бою либо
стреляли по ним как по мишеням, к чему поощрял их генерал; эти красочные
сцены долго еще служили темой для героических преданий и веселых рассказов
на биваках Восточной армии.
В четыре часа Жюно расположился на плоскогорье над одним из рукавов
речушки, впадающей в море возле горы Кармель; здесь, поддерживая связь с
греческими и католическими монахами Каны и Назарета, он мог не опасаться
атаки благодаря своему положению и был обеспечен запасами продовольствия.
Таким образом, он мог спокойно ждать подкрепления, которое Бонапарт
непременно должен был ему прислать, получив донесение шейха Ахера.
X
ГОРА ТАБОР
Как и полагал Ролан, шейх Ахера прибыл в лагерь на рассвете. Бонапарта
разбудили в соответствии с его предписанием: "Всегда будите меня в случае
дурных известий и никогда - в случае хороших новостей".
Шейха привели к Бонапарту, и он рассказал, что видел, как двадцать пять
или тридцать тысяч человек перешли через Иордан и вступили на территорию,
прилегающую к Тивериадскому озеру.
На вопрос Бонапарта о Ролане он ответил, что молодой адъютант взялся
предупредить Жюно, находившегося в Назарете, и попросил передать Бонапарту,
что у подножия Табора, между этой горой и горами Наблуса, раскинулась
огромная равнина, где свободно можно уложить двадцать пять тысяч турок.
Бонапарт приказал разбудить Бурьенна, потребовал карту и вызвал к себе
Клебера.
В присутствии последнего молодой друз, которому он дал карандаш,
обозначил на карте точное место переправы и маршрут мусульман, а также путь,
которым он, шейх Ахера, следовал, возвращаясь в лагерь.
- Вы возьмете свою дивизию, - сказал Бонапарт Клеберу, - она должна
состоять примерно из двух тысяч солдат. Шейх Ахера будет вашим проводником,
дабы вы не вышли на ту же дорогу, по которой он ехал с Роланом. Вы
отправитесь в Сафарию самым коротким путем и уже завтра на рассвете
прибудете в Назарет. Пусть каждый солдат возьмет с собой воды на целый день.
Хотя я вижу реку, нанесенную на карте, боюсь, что в это время года она
пересохла. Если сможете, начните сражение на равнине, впереди либо позади
горы Табор, в Лубии или в Фули. Мы должны взять реванш за сражение при
Тивериаде, в котором Салах-ад-Дин взял верх над Ги де Лузиньяном в 1187
году. Постараемся, чтобы туркам не пришлось ожидать нас. Не беспокойтесь обо
мне: я прибуду вовремя.
Клебер собрал дивизию и в тот же вечер расположился лагерем возле
Сафарии, города, где, по преданию, жили святые Иоаким и Анна.
В тот же вечер он отправил гонца к Жюно, оставившего передовой отряд в
Кане, и снова поднялся в Назарет, питая слабость к этому месту.
Жюно сообщил, что неприятель не покидал своих позиций в Лубии и,
следовательно, Клебер встретится с ним в одном из двух пунктов, указанных
Бонапартом, - иными словами, впереди горы Табор.
В четверти льё от Лубии находилось селение под названием Сеид-Джарра,
где обосновалась часть турецкой армии - семь-восемь тысяч человек. Клебер
приказал Жюно атаковать ее с частью своей дивизии, в то время как он с
остальными солдатами, построенными в каре, должен был вести наступление на
кавалерию.
Спустя два часа пехота пашей была выбита из Сеид-Джарры и кавалерия -
из Лубии.
Турки, потерпевшие поражение, беспорядочными рядами отступили к
Иордану. Под Жюно в этой битве убили двух лошадей; тогда он взобрался на
верблюда, оказавшегося рядом, и тот вскоре увлек генерала в гущу турецких
всадников, среди которых он возвышался как великан.
Получив удар ниже колен, верблюд рухнул как подкошенный. К счастью,
Ролан не терял генерала из вида; он поспешил к нему с Тентюрье, адъютантом
Жюно - тем, что любовался вместе с генералом прекрасными девами Назарета.
Оба адъютанта с быстротой молнии обрушились на людскую массу,
обступившую Жюно, проложили себе путь и пробились к нему. Они посадили
генерала на лошадь убитого мамлюка и, с пистолетами в руках прорвавшись
сквозь живую стену, вновь оказались среди своих солдат, которые уже не
надеялись увидеть адъютантов и хотели разыскивать их трупы.
Клебер прибыл так быстро, что его обоз не успел за ним последовать;
вследствие этого он оказался без боеприпасов и не смог преследовать
неприятеля.
Он отступил к Назарету и укрылся в Сафарии на укрепленных позициях.
Тринадцатого Клебер обнаружил неприятеля. Мамлюки Ибрагим-бея, янычары
Дамаска, арабы Алеппо и различные сирийские племена соединились с воинами
Наблуса, и все они стояли лагерем на равнине Фули, то есть Ездрилона.
Клебер немедленно и подробно уведомил об этом главнокомандующего. Он
сообщил, что открыл местонахождение неприятельской армии; ее численность,
вероятно, достигает тридцати тысяч человек, из них двадцать тысяч
кавалеристов, а также известил о том, что на следующий день собирается
атаковать все это скопище двумя с половиной тысячами солдат. Он закончил
письмо следующими словами:
"Неприятель находится именно в том месте, где Вы хотели его встретить;
постарайтесь не опоздать к празднику".
Шейху Ахера поручили доставить эту депешу; но равнина была наводнена
связными неприятеля, и поэтому письмо было отправлено с тремя гонцами в
разное время.
Бонапарт получил две депеши из трех: одну - в одиннадцать часов вечера,
другую - в час ночи. Третий посланец бесследно исчез.
Бонапарт и не думал уклоняться от участия в "празднике". Было
необходимо тотчас же ввести в сражение все силы и дать противнику
решительный бой, чтобы отбросить грозное полчище, которое могло разгромить
его у стен Сен-Жан-д'Акра.
В два часа ночи Мюрата выслали вперед с тысячей пехотинцев, легкой
пушкой и отрядом драгун. Он получил приказ двигаться к берегам Иордана, где
ему следовало захватить мост Иакова, чтобы не допустить отступления турецкой
армии. Ему предстояло пройти более десяти льё.
Бонапарт выступил в три часа ночи, взяв с собой все, без чего могли
обойтись осаждавшие, удерживая неприятеля в стенах города. На рассвете он
разбил лагерь на возвышенности близ Сафарии и приказал выдать солдатам
хлеба, воды и водки. Бонапарту пришлось избрать самую длинную дорогу из-за
того, что его артиллерия и обозы не могли проехать по берегу Киссона.
В девять часов утра он снова двинулся в путь и в десять был у подножия
горы Табор.
Здесь, на обширной Ездрилонской равнине, на расстоянии примерно трех
льё он увидел дивизию Клебера численностью до двух с половиной тысяч
солдат - она сражалась с обступавшим ее со всех сторон войском и казалась
среди него черной точкой, объятой огнем.
Более двадцати тысяч всадников атаковали дивизию, то кружась вокруг нее
вихрем, то обрушиваясь на нее лавиной; никогда еще французские воины,
столько повидавшие на своем веку, не видели такого количества конников,
двигавшихся, гарцевавших и наступавших на них; тем нее менее каждый солдат,
чувствуя ногой ногу соседа, сохранял необыкновенное хладнокровие, зная, что
в нем заключается единственная надежда на спасение; каждый, приберегая пули
для всадников, поражал турок в упор, стреляя лишь тогда, когда был уверен,
что попадет в цель наверняка, и колол лошадей неприятеля штыком, когда те
подходили слишком близко.
Каждый солдат получил по пятьдесят патронов, но в одиннадцать часов
утра пришлось выдать всем еще по пятьдесят. Французы произвели сто тысяч
выстрелов, окружив себя грудой людских и конских трупов, и укрылись за этой
жуткой кровавой стеной как за крепостным валом.
Вот что предстало перед Бонапартом и его армией, когда они вышли из-за
горы Табор.
И тут из груди каждого воина вырвался восторженный возглас:
- На врага! На врага!
Но Бонапарт крикнул: "Стой!" - и заставил солдат выждать четверть часа.
Он знал, что в случае необходимости Клебер продержится еще несколько часов,
и хотел, чтобы сражение шло своим чередом.
Затем он построил шесть тысяч солдат в два каре по три тысячи человек в
каждом, разделив их таким образом, чтобы они могли охватить всю эту дикую
орду с ее конницей и пехотой стальным огненным треугольником.
Сражающиеся бились так ожесточенно, что ни те ни другие (как римляне и
карфагеняне, которые во время битвы при Тразименском озере не почувствовали
землетрясения, разрушившего двадцать два города) не заметили, как подошли
две части армии, в недрах которой еще таились раскаты грома, но блестевшее
на солнце оружие французов уже посылало тысячи молний, предвещавших
близившуюся грозу.
Неожиданно послышался одинокий пушечный выстрел.
То был сигнал, с помощью которого Бонапарт предупреждал Клебера.
Три каре находились не более чем на расстоянии льё друг от друга, и их
тройной огонь должен был обрушиться на двадцатипятитысячное войско.
Огонь грянул одновременно с трех сторон.
Мамлюки и янычары - одним словом, все всадники - закружились на месте,
не зная, как выбраться из пекла, в то время как десять тысяч пехотинцев,
несведущих в военной науке, стали разбегаться под огнем трех каре.
Все, кому посчастливилось попасть в промежуток между каре, сумели
спастись. Час спустя беглецы исчезли, как пыль, развеянная ветром, оставив
на поле убитых, бросив свой лагерь, знамена, четыреста верблюдов,
бесчисленные трофеи.
Беглецы считали себя спасенными; те, кто добрался до гор Наблуса,
действительно нашли там укрытие, но те, кто решил направиться к Иордану,
откуда они пришли, столкнулись с Мюратом и тысячей его воинов, охранявших
переправу через реку.
Французы убивали врагов до тех пор, пока не устали.
Бонапарт и Клебер встретились на поле битвы и заключили друг друга в
объятия под радостные возгласы воинов трех каре.
Тогда же великан Клебер, следуя военному обычаю, положил руку на плечо
Бонапарта, едва доходившего ему до груди, и сказал ему слова, которые
впоследствии столько раз пытались оспорить:
- Генерал, вы велики, как мир!
Бонапарт, по-видимому, был доволен.
Он выиграл сражение на том же месте, где Ги де Лузиньян потерпел
поражение; именно здесь пятого июля 1187 года французы, которые до того
обессилели, что не могли даже плакать, как утверждает один арабский автор,
решились на отчаянную схватку с мусульманами во главе с Салах-ад-Дином.
"Поначалу, - говорит тот же автор, - они дрались, как львы, но в конце
концов принялись разбегаться, как овцы. Их окружили со всех сторон и
оттеснили к подножию горы Блаженства, где Бог, наставляя людей, говорил:
"Блаженны нищие духом, блаженны плачущие, блаженны изгнанные за правду". Там
же он говорил им: "Молитесь же так: Отче наш, сущий на небесах "".
Сражение разворачивалось у горы, которые неверные называют горой
Хыттин.
Ги де Лузиньян укрылся на вершине холма и защищал истинный крест
Господень, пока это было в его силах, но не смог помешать мусульманам
завладеть им, после того как они смертельно ранили епископа Сен-Жан-д'Акра,
который держал его.
Раймон пробился со своими воинами сквозь ряды неприятеля и бежал в
Триполи, где скончался от горя.
Группа всадников, которая осталась на поле битвы, перешла в
наступление, но вскоре она растаяла в гуще сарацин, как воск в огне.
Наконец королевский флаг упал и больше не поднимался; Ги де Лузиньян
был взят в плен, а Салах-ад-Дин, приняв из чьих-то рук меч короля
Иерусалимского, спустился с лошади на землю и воздал хвалу Муха
...Закладка в соц.сетях
