Жанр: Классика
Вечный муж
...его, что
мечта не мечта, а настоящая вещь. Он меня из благоговейного уважения ко мне
повез и в благородство чувств моих веруя, - веруя, может быть, что мы там
под кустом обнимемся и заплачем, неподалеку от невинности. Да! должен же
был, обязан же был, наконец, этот " вечный муж" хоть когда-нибудь да
наказать себя за все окончательно, и чтоб наказать себя, он и схватился за
бритву, - правда, нечаянно, но все-таки схватился! "Все-таки пырнул же
ножом, все-таки ведь кончил же тем, что пырнул, в присутствии губернатора!"
А кстати, была ли у него хоть какая-нибудь мысль в этом роде, когда он мне
рассказывал свой анекдот про шафера? А было ли в самом деле что-нибудь
тогда ночью, когда он вставал с постели и стоял среди комнаты? Гм. Нет, он
в шутку тогда стоял. Он встал за своим делом, а как увидел, что я его
струсил, он и не отвечал мне десять минут, потому что очень уж приятно было
ему, что я струсил его... Тут-то, может быть, ему и в самом деле что-нибудь
в первый раз померещилось, когда он стоял тогда в темноте...
А все-таки не забудь я вчера на столе эти бритвы - ничего бы, пожалуй,
и не было. Так ли? Так ли? Ведь избегал же он меня прежде, ведь не ходил же
ко мне по две недели; ведь прятался же он от меня, меня жалеючи! Ведь
выбрал же вначале Багаутова, а не меня! Ведь вскочил же ночью тарелки
греть, думая сделать диверсию - от ножа к умилению!.. И себя и меня спасти
хотел - гретыми тарелками!.."
И долго еще работала в этом роде больная голова этого бывшего
"светского человека", пересыпая из пустого в порожнее, пока он успокоился.
Он проснулся на другой день с тою же больною головою, но с совершенно новым
и уже совершенно неожиданным ужасом.
Этот новый ужас происходил от непременного убеждения, в нем неожиданно
укрепившегося, в том, что он, Вельчанинов (и светский человек), сегодня же
сам, своей волей, кончит все тем, что пойдет к Павлу Павловичу, - зачем?
для чего? - ничего он этого не знал и с отвращением знать не хотел, а знал
только то, что зачем-то потащится.
Сумасшествие это - иначе он и назвать не мог - развилось, однако же до
того, что получило, насколько можно, разумный вид и довольно законный
предлог: ему еще как бы грезилось, что Павел Павлович воротится в свой
номер, запрется накрепко и - повесится, как тот казначей, про которого
рассказывала Марья Сысоевна. Эта вчерашняя мечта перешла в нем мало-помалу
в бессмысленное, но неотразимое убеждение. "Зачем этому дураку вешаться?" -
перебивал он себя поминутно. Ему вспоминались давнишние слова Лизы... "А
впрочем, я на его месте, может, и повесился бы..." - придумалось ему один
раз.
Кончилось тем, что он, вместо того чтоб идти обедать, направился-таки
к Павлу Павловичу. "Я только у Марьи Сысоевны спрошу", - решил он. Но, еще
не успев выйти на улицу, он вдруг остановился под воротами.
- Неужели ж, неужели ж, - вскрикнул он, побагровев от стыда, - неужели
ж я плетусь туда, чтоб "обняться и заплакать"? Неужели только этой
бессмысленной мерзости недоставало ко всему сраму?
Но от "бессмысленной мерзости" спасло его провидение всех порядочных и
приличных людей. Только что он вышел на улицу, с ним вдруг столкнулся
Александр Лобов. Юноша был впопыхах и в волнении.
- А я к вам! Приятель-то ваш, Павел Павлович, каково?
- Повесился? - дико пробормотал Вельчанинов.
- Кто повесился? Зачем? - вытаращил глаза Лобов.
- Ничего... я так; продолжайте!
- Фу, черт, какой, однако же, у вас смешной оборот мыслей! Совсем-таки
не повесился (почему повесился?). Напротив - уехал. Я только что сейчас его
в вагон посадил и отправил. Фу, как он пьет, я вам скажу! Мы три бутылки
выпили, Предпосылов тоже, - но как он пьет, как он пьет! Песни пел в
вагоне, об вас вспоминал, ручкой делал, кланяться вам велел. А подлец он,
как вы думаете, - а?
Молодой человек был действительно хмелен; раскрасневшееся лицо,
блиставшие глаза и плохо слушавшийся язык сильно об этом свидетельствовали.
Вельчанинов захохотал во все горло:
- Так они кончили-таки, наконец, брудершафтом! - ха-ха! Обнялись и
заплакали! Ах вы, Шиллеры-поэты!
- Не ругайтесь, пожалуйста. Знаете, он там совсем отказался. Вчера там
был и сегодня был. Нафискалил ужасно. Надю заперли, - сидит в антресолях.
Крик, слезы, но мы не уступим! Но как он пьет, я вам скажу, как он пьет! И
знаете, какой он моветон, то есть не моветон, а как это?.. И все про вас
вспоминал, но какое сравнение с вами! Вы все-таки порядочный человек и в
самом деле принадлежали когда-то к высшему обществу и только теперь
принуждены уклониться, - по бедности, что ли... Черт знает, я его плохо
разобрал.
- А, так это он вам в таких выражениях про меня рассказал?
- Он, он, не сердитесь. Быть гражданином - лучше высшего общества. Я к
тому, что в наш век в России не знаешь, кого уважать. Согласитесь, что это
сильная болезнь века, когда не знаешь, кого уважать, - не правда ли?
- Правда, правда, что ж он?
- Он? Кто? Ах, да! Почему он все говорил "пятидесятилетний, но
промотавшийся Вельчанинов"? почему но промотавшийся, а не и промотавшийся!
Смеется, тысячу раз повторил. В вагон сел, песню запел и заплакал - просто
отвратительно; так даже жалко, - спьяну. Ах, не люблю дураков! Нищим
пустился деньги раскидывать, за упокой души Лизаветы - жена, что ль, его?
- Дочь.
- Что это у вас рука?
- Порезал.
- Ничего, пройдет. Знаете, черт с ним, хорошо, что уехал, но бьюсь об
заклад, что он там, куда приедет, тотчас же опять женится, - не правда ли?
- Да ведь и вы хотите жениться?
- Я? Я другое дело, - какой вы, право! Если вы пятидесятилетний, так
уж он, наверно, шестидесятилетний; тут нужна логика, батюшка! И знаете,
прежде, давно уже, я был чистый славянофил по убеждениям, но теперь мы ждем
зари с запада... Ну, до свидания; хорошо, что столкнулся с вами не заходя;
не зайду, не просите, некогда!..
И он бросился было бежать.
- Ах, да что ж я, - воротился он вдруг, - ведь он меня с письмом к вам
прислал! Вот письмо. Зачем вы не пришли провожать?
Вельчанинов воротился домой и распечатал адресованный на его имя
конверт.
В конверте ни одной строчки не было от Павла Павловича, но находилось
какое-то другое письмо. Вельчанинов узнал эту руку. Письмо было старое, на
пожелтевшей от времени бумаге, с выцветшими чернилами, писанное лет десять
назад к нему в Петербург, два месяца спустя после того, как он выехал тогда
из Т. Но письмо это не пошло к нему; вместо него он получил тогда другое;
это ясно было по смыслу пожелтевшего письма. В этом письме Наталья
Васильевна, прощаясь с ним навеки - точно так же как и в полученном тогда
письме - и признаваясь ему, что любит другого, не скрывала, однако же, о
своей беременности. Напротив, в утешение ему сулила, что она найдет случай
передать ему будущего ребенка, уверяла, что отныне у них другие
обязанности, что дружба их теперь навеки закреплена, - одним словом, логики
было мало, но цель была все та же: чтоб он избавил ее от любви своей. Она
даже позволяла ему заехать в Т. через год - взглянуть на дитя. Бог знает
почему она раздумала и выслала другое письмо вместо этого.
Вельчанинов, читая, был бледен, но представил себе и Павла Павловича,
нашедшего это письмо и читавшего его в первый раз перед раскрытым фамильным
ящичком черного дерева с перламутровой инкрустацией.
"Должно быть, тоже побледнел, как мертвец, - подумал он, заметив свое
лицо нечаянно в зеркале, - должно быть, читал, и закрывал глаза, и вдруг
опять открывал в надежде, что письмо обратится в простую белую бумагу...
Наверно, раза три повторил опыт!.."
XVII
ВЕЧНЫЙ МУЖ
Прошло почти ровно два года после описанного нами приключения. Мы
встречаем господина Вельчанинова в один прекрасный летний день в вагоне
одной из вновь открывшихся наших железных дорог. Он ехал в Одессу, чтоб
повидаться, для развлечения, с одним приятелем, а вместе с тем и по
другому, тоже довольно приятному обстоятельству; через этого приятеля он
надеялся уладить себе встречу с одною из чрезвычайно интересных женщин, с
которою ему давно уже желалось познакомиться. Не вдаваясь в подробности,
ограничимся лишь замечанием, что он сильно переродился, или, лучше сказать,
исправился, в эти последние два года. От прежней ипохондрии почти и следов
не осталось. От разных "вспоминаний" и тревог - последствий болезни, -
начавших было осаждать его два года назад в Петербурге, во время
неудававшегося процесса, - уцелел в нем лишь некоторый потаенный стыд от
сознания бывшего малодушия. Его вознаграждала отчасти уверенность, что
этого уже больше не будет и что об этом никто и никогда не узнает. Правда,
он тогда бросил общество, стал даже плохо одеваться, куда-то от всех
спрятался, - и это, конечно, было всеми замечено. Но он так скоро явился с
повинною, а вместе с тем и с таким вновь возрожденным и самоуверенным
видом, что "все" тотчас же ему простили его минутное отпадение; даже те из
них, с которыми он перестал было кланяться, первые же и узнали его и
протянули ему руку, и притом без всяких докучных вопросов, - как будто он
все время был где-то далеко в отлучке по своим домашним делам, до которых
никому из них нет дела, и только что сейчас воротился. Причиною всех этих
выгодных и здравых перемен к лучшему был, разумеется, выигранный процесс.
Вельчанинову досталось всего шестьдесят тысяч рублей, - дело бесспорно
невеликое, но для него очень важное: во-первых, он тотчас же почувствовал
себя опять на твердой почве, - стало быть, утолился нравственно; он знал
теперь уже наверно, что этих последних денег своих не промотает "как
дурак", как промотал свои первые два состояния, и что ему хватит на всю
жизнь. "Как бы там ни трещало у них общественное здание и что бы они там ни
трубили, - думал он иногда, приглядываясь и прислушиваясь ко всему
чудесному и невероятному, совершающемуся кругом него и по всей России, - во
что бы там ни перерождались люди и мысли, у меня все-таки всегда будет хоть
этот тонкий и вкусный обед, за который я теперь сажусь, а стало быть, я ко
всему приготовлен". Эта нежная до сладострастия мысль мало-помалу
овладевала им совершенно и произвела в нем переворот даже физический, не
говоря уже о нравственном: он смотрел теперь совсем другим человеком в
сравнении с тем "хомяком", которого мы описывали за два года назад и с
которым уже начинали случаться такие неприличные истории, - смотрел весело,
ясно, важно. Даже злокачественные морщинки, начинавшие скопляться около его
глаз и на лбу, почти разгладились; даже цвет его лица изменился, - он стал
белее, румянее. В настоящую минуту он сидел на комфортном месте в вагоне
первого класса, и в уме его наклевывалась одна милая мысль: на следующей
станции предстояло разветвление пути, и шла новая дорога вправо. "Если б
бросить, на минутку, прямую дорогу и увлечься вправо, то не более как через
две станции можно бы было посетить еще одну знакомую даму, только что
возвратившуюся из-за границы и находящуюся теперь в приятном для него, но
весьма скучном для нее уездном уединении; а стало быть, являлась
возможность употребить время не менее интересно, чем и в Одессе, тем более
что и там не уйдет..." Но он все еще колебался и не решался окончательно;
он "ждал толчка". Между тем станция приближалась; толчок тоже не замедлил.
На этой станции поезд останавливался на сорок минут и предлагался обед
пассажирам. У самого входа в залу для пассажиров первого и второго классов
столпилось, как водится, множество нетерпеливой и торопившейся публики и, -
может быть, тоже как водится, - произошел скандал. Одна дама, вышедшая из
вагона второго класса и замечательно хорошенькая, но что-то уж слишком
пышно разодетая для путешественницы, почти тащила обеими руками за собою
улана, очень молоденького и красивого офицерика, который вырывался у нее из
рук. Молоденький офицерик был сильно хмелен, а дама, по всей вероятности
его старшая родственница, не отпускала его от себя, должно быть из
опасения, что он прямо так и бросится к буфету с напитками. Между тем с
уланом, в тесноте, столкнулся купчик, тоже закутивший, и даже до
безобразия. Этот купчик застрял на станции второй уже день, пил и сыпал
деньгами, окруженный разным товариществом, и все не успевал попасть в
поезд, чтоб отправиться далее. Вышла ссора, офицер кричал, купчик бранился,
дама была в отчаянии и, увлекая улана от ссоры, восклицала ему умоляющим
голосом: "Митенька! Митенька!" Купчику показалось это слишком уже
скандальным; правда, и все смеялись, но купчик обиделся уже более за
оскорбленную, как показалось ему почему-то, нравственность.
- Вишь, "Митенька!.." - произнес он укорительно, передразнив тоненький
голосок барыни. - И в публике уже не стыдятся!
И подойдя, качаясь, к бросившейся на первый стул даме, успевшей
усадить рядом с собой и улана, он презрительно осмотрел обоих и протянул
нараспев:
- Шлюха ты, шлюха, хвост отшлепала!
Дама взвизгнула и жалостно осматривалась, ожидая избавления. Ей и
стыдно-то было, и боялась-то она, а к довершению всего офицер сорвался со
стула и, завопив, ринулся было на купчика, но поскользнулся и шлепнулся
назад на стул. Хохот кругом усиливался, а помочь никто и не думал; но помог
Вельчанинов: он вдруг схватил купчика за шиворот и, повернув, оттолкнул его
шагов на пять от испуганной женщины. Тем скандал и кончился; купчик был
сильно опешен и толчком и внушительной фигурой Вельчанинова; его тотчас же
увели товарищи. Осанистая физиономия изящно одетого барина возымела
внушительное влияние и на насмешников: смех прекратился. Дама, краснея и
чуть не со слезами, начала изливаться в уверениях о своей благодарности.
Улан бормотал: "балдарю, балдарю!" - и хотел было протянуть Вельчанинову
руку, но вместо того вдруг вздумал улечься на стульях и протянулся на них с
ногами.
- Митенька! - укоризненно простонала дама, всплеснув руками.
Вельчанинов был доволен и приключением и его обстановкой. Дама
интересовала его; это была, как видно, богатенькая провинциалочка, хотя и
пышно, но безвкусно одетая и с манерами несколько смешными, - именно
соединяла в себе все, гарантирующее успех столичному фату при известных
целях на женщину. Завязался разговор; дама горячо рассказывала и жаловалась
на своего мужа, который "вдруг из вагона куда-то скрылся, и от этого все и
произошло, потому что он вечно, когда надо тут быть, куда-то и скроется..."
- По надобности... - пробормотал улан.
- Ах, Митенька! - всплеснула опять она руками.
"Ну достанется же мужу!" - подумал Вельчанинов.
- Как его зовут? я пойду и отыщу его, - предложил он.
- Пал Палыч, - отозвался улан.
- Вашего супруга зовут Павлом Павловичем? - с любопытством спросил
Вельчанинов, и вдруг знакомая ему лысая голова просунулась между ним и
дамой. В одно мгновение представился ему сад у Захлебининых, невинные игры
и докучливая лысая голова, беспрерывно просовывавшаяся между ним и Надеждой
Федосеевной.
- Вот вы, наконец! - истерически вскричала супруга.
Это был сам Павел Павлович; в удивлении и страхе глядел он на
Вельчанинова, оторопев перед ним, как перед привидением. Столбняк его был
таков, что некоторое время он, по-видимому, не понимал ничего из того, что
толковала ему раздражительной и быстрой скороговоркой оскорбленная супруга.
Наконец, он вздрогнул и сообразил разом весь свой ужас: и свою вину, и о
Митеньке, и об том, что этот "мсье" - дама почему-то так назвала
Вельчанинова - "был для нас ангелом-хранителем и спасителем, а вы - вы
вечно уйдете, когда вам надо тут быть..." Вельчанинов вдруг захохотал.
- Да ведь мы с ним друзья, друзья с детства! - восклицал он удивленной
даме, фамильярно и покровительственно обхватив правой рукой плечи
улыбавшегося бледной улыбкой Павла Павловича. - Не говорил он вам об
Вельчанинове?
- Нет, никогда не говорил, - оторопела несколько супруга.
- Так представьте же меня, вероломный друг, вашей супруге!
- Это, Липочка, действительно господин Вельчанинов-с, вот-с... - начал
было и постыдно оборвался Павел Павлович. Супруга вспыхнула и злобно
сверкнула на него глазами, очевидно за "Липочку".
- И представьте, и не уведомил, что женился, и на свадьбу не позвал,
но вы, Олимпиада...
- Семеновна, - подсказал Павел Павлович.
- Семеновна! - отозвался вдруг заснувший было улан.
- Вы уж простите его, Олимпиада Семеновна, для меня, ради встречи
друзей... Он - добрый муж!
И Вельчанинов дружески хлопнул Павла Павловича по плечу.
- Я, душенька, я только на минутку... отстал... - начал было
оправдываться Павел Павлович.
- И бросили жену на позор! - тотчас же подхватила Липочка. - Когда
надо, вас нет, где не надо - вы тут...
- Где не надо - тут, где не надо... где не надо... - поддакивал улан.
Липочка почти задыхалась от волнения; она и сама знала, что это
нехорошо при Вельчанинове, и краснела, но не могла совладать.
- Где не надо, вы слишком уж осторожны, слишком осторожны! - вырвалось
у ней.
- Под кроватью... любовников ищет... под кроватью - где не надо... где
не надо... - ужасно разгорячился вдруг и Митенька.
Но с Митенькой уже нечего было делать. Все кончилось, впрочем,
приятно; последовало полное знакомство. Павла Павловича услали за кофеем и
за бульоном. Олимпиада Семеновна объяснила Вельчанинову, что они едут
теперь из О., где служит ее муж, на два месяца в их деревню, что это
недалеко, от этой станции всего сорок верст, что у них там прекрасный дом и
сад, что к ним приедут гости, что у них есть и соседи, и если б Алексей
Иванович был так добр и захотел их посетить "в их уединении", то она бы
встретила его "как ангела-хранителя", потому что она не может вспомнить без
ужасу, что бы было, если б... и так далее, и так далее, - одним словом,
"как ангела-хранителя..."
- И спасителя, и спасителя, - с жаром настаивал улан.
Вельчанинов вежливо поблагодарил и ответил, что он всегда готов, что
он совершенно праздный и незанятой человек и что приглашение Олимпиады
Семеновны ему слишком лестно. Затем тотчас же завел веселенький разговор, в
который удачно вставил два или три комплимента. Липочка покраснела от
удовольствия и, только что воротился Павел Павлович, восторженно объявила
ему, что Алексей Иванович так добр, что принял ее приглашение прогостить у
них в деревне весь месяц и обещался приехать через неделю. Павел Павлович
улыбнулся потерянно и промолчал. Олимпиада Семеновна вскинула на него
плечиками и возвела глаза к небу. Наконец, расстались: еще раз
благодарность, опять "ангел-хранитель", опять "Митенька", и Павел Павлович
увел наконец усаживать супругу и улана в вагон. Вельчанинов закурил сигару
и стал прохаживаться по галерее перед воксалом; он знал, что Павел Павлович
сейчас опять прибежит к нему поговорить до звонка. Так и случилось. Павел
Павлович немедленно явился перед ним с тревожным вопросом в глазах и во
всей физиономии. Вельчанинов засмеялся: "дружески" взял его за локоть и,
притянув к ближайшей скамейке, сел и усадил его с собою рядом. Сам он
молчал; ему хотелось, чтоб заговорил Павел Павлович первый.
- Так вы к нам-с? - пролепетал тот, совершенно откровенно приступая к
делу.
- Так я и знал! Не переменился нисколько! - расхохотался Вельчанинов.
- Ну неужели же вы, - хлопнул он его опять по плечу, - неужели же вы хоть
минуту могли подумать серьезно, что я в самом деле могу к вам приехать в
гости, да еще на месяц - ха-ха!
Павел Павлович весь так и встрепенулся.
- Так вы - не приедете-с! - вскричал он, нисколько не скрывая своей
радости.
- Не приеду, не приеду! - самодовольно смеялся Вельчанинов. Впрочем,
он и сам не понимал, почему ему так уж особенно смешно, но чем дальше, тем
ему становилось смешнее.
- Неужели... неужели вы в самом деле говорите-с? - И, сказав это,
Павел Павлович даже привскочил с места, в трепетном ожидании.
- Да уж сказал, что не приеду, - ну чудак же вы человек!
- Как же мне... если так-с, как же сказать-то Олимпиаде Семеновне,
когда вы через неделю не пожалуете, а она будет ждать-с?
- Экая трудность! Скажите, что я ногу сломал или в этом роде.
- Не поверят-с, - жалостным голоском протянул Павел Павлович.
- И вам достанется? - все смеялся Вельчанинов. - Но я замечаю, мой
бедный друг, что вы-таки трепещете перед вашей прекрасной супругой, - а?
Павел Павлович попробовал улыбнуться, но не вышло. Что Вельчанинов
отказывался приехать - это, конечно, было хорошо, но что он фамильярничает
насчет супруги - это было уже дурно. Павел Павлович покоробился;
Вельчанинов это заметил. Между тем прозвонил уже второй звонок; в отдалении
послышался тонкий голосок из вагона, тревожно вызывавший Павла Павловича.
Тот засуетился на месте, но не побежал на призыв, видимо ожидая еще чего-то
от Вельчанинова, - конечно, еще раз заверения, что он к ним не приедет.
- Как бывшая фамилия вашей супруги? - осведомился Вельчанинов, как бы
не замечая совсем тревоги Павла Павловича.
- У нашего благочинного взял-с, - ответил тот, в смятении посматривая
на вагоны и прислушиваясь.
- А, понимаю, за красоту.
Павел Павлович опять покоробился.
- А кто же у вас этот Митенька?
- А это так-с; дальний наш родственник один, то есть мой-с, сын
двоюродной моей сестры, покойницы-с, Голубчиков-с, за порядки разжаловали,
а теперь опять произведен; мы его и экипировали... Несчастный молодой
человек-с...
"Ну так-так, все в порядке; полная обстановка!" - подумал Вельчанинов.
- Павел Павлович! - раздался опять отдаленный призыв из вагона и уже с
слишком раздражительной ноткой в голосе,
- Пал Палыч! - послышался другой, сиплый, голос.
Павел Павлович опять засуетился и заметался, но Вельчанинов крепко
прихватил его за локоть и остановил.
- А хотите, я сейчас пойду и расскажу вашей супруге, как вы меня
зарезать хотели, - а?
- Что вы, что вы-с! - испугался ужасно Павел Павлович. - Да боже вас
сохрани-с.
- Павел Павлович! Павел Павлович! - послышались опять голоса.
- Ну уж ступайте! - выпустил его наконец Вельчанинов, продолжая
благодушно смеяться.
- Так не приедете-с? - чуть не в отчаянии в последний раз шептал Павел
Павлович и даже руки сложил перед ним, как в старину, ладошками.
- Да клянусь же вам, не приеду! Бегите, беда ведь будет! И он
размашисто протянул ему руку, - протянул и вздрогнул: Павел Павлович не
взял руки, даже отдернул свою. Раздался третий звонок.
В одно мгновение произошло что-то странное с обоими; оба точно
преобразились. Что-то как бы дрогнуло и вдруг порвалось в Вельчанинове, еще
только за минуту так смеявшемся. Он крепко и яростно схватил Павла
Павловича за плечо.
- Уж если я, я протягиваю вам вот эту руку, - показал он ему ладонь
своей левой руки, на которой явственно остался крупный шрам от пореза, -
так уж вы-то могли бы взять ее! - прошептал он дрожавшими и побледневшими
губами.
Павел Павлович тоже побледнел, и у него тоже губы дрогнули. Какие-то
конвульсии вдруг пробежали по лицу его.
- А Лиза-то-с? - пролепетал он быстрым шепотом, - и вдруг запрыгали
его губы, щеки и подбородок, и слезы хлынули из глаз. Вельчанинов стоял
перед ним как столб.
- Павел Павлович! Павел Павлович! - вопили из вагона, точно там кого
резали, - и вдруг раздался свисток.
Павел Павлович очнулся, всплеснул руками и бросился бежать сломя
голову; поезд уже тронулся, но он как-то успел уцепиться и вскочил-таки в
свой вагон на лету. Вельчанинов остался на станции и только к вечеру
отправился в дорогу, дождавшись нового поезда и по прежнему пути. Вправо, к
уездной знакомке, он не поехал, - слишком уж был не в духе. И как жалел
потом!
---------------------------------------------------------------------------
Впервые напечатано в журнале "Заря", 1870, январь-февраль. В отдельное
издание 1871 г. автор внес мелкие стилистические поправки.
--------
vaurien - повеса (франц.).
Noblesse oblige - Благородство обязывает (франц.).
сюркуп (франц.- surcoupe) - карточный термин, здесь в смысле: привелчь
к ответственности.
Закладка в соц.сетях
