Жанр: Классика
Сборник рассказов и повестей
...стную Елену Ивановну!
- Это вы про супругу-с? Интересная дамочка, - проговорил Тимофей
Семеныч, видимо смягчаясь и с аппетитом нюхнув табаку. - Особа субтильная.
И как полна, и головку все так на бочок, на бочок... очень приятно-с.
Андрей Осипыч еще третьего дня упоминал.
- Упоминал?
- Упоминал-с, и в выражениях весьма лестных. Бюст, говорит, взгляд,
прическа... Конфетка, говорит, а не дамочка, и тут же засмеялись. Молодые
они еще люди. - Тимофей Семеныч с треском высморкался. - А между тем вот и
молодой человек, а какую карьеру себе составляют-с...
- Да ведь тут совсем другое, Тимофей Семеныч.
- Конечно, конечно-с.
- Так как же, Тимофей Семеныч?
- Да что же я-то могу сделать?
- Посоветуйте-с, руководите, как опытный человек, как родственник! Что
предпринять? Идти ли по начальству или...
- По начальству? Отнюдь нет-с, - торопливо произнес Тимофей Семеныч. -
Если хотите совета, то прежде всего надо это дело замять и действовать, так
сказать, в виде частного лица. Случай подозрительный-с, да и небывалый.
Главное, небывалый, примера не было-с, да и плохо рекомендующий... Поэтому
осторожность прежде всего... Пусть уж там себе полежит. Надо выждать,
выждать...
- Да как же выждать, Тимофей Семеныч? Ну что, если он там задохнется?
- Да почему же-с? Ведь вы, кажется, говорили, что он даже с довольным
комфортом устроился?
Я рассказал все опять. Тимофей Семеныч задумался.
- Гм! - проговорил он, вертя табакерку в руках, - по-моему, даже и
хорошо, что он там на время полежит, вместо заграницы-то-с. Пусть на досуге
подумает; разумеется, задыхаться не надо, и потому надо взять надлежащие
меры для сохранения здоровья: ну, там, остерегаться кашля и прочего... А
что касается немца, то, по моему личному мнению, он в своем праве, и даже
более другой стороны, потому что в его крокодила влезли без спросу, а не он
влез без спросу в крокодила Ивана Матвеичева, у которого, впрочем, сколько
я запомню, и не было своего крокодила. Ну-с, а крокодил составляет
собственность, стало быть, без вознаграждения его взрезать нельзя-с.
- Для спасения человечества, Тимофей Семеныч.
- Ну уж это дело полиции-с. Туда и следует отнестись.
- Да ведь Иван Матвеич может и у нас понадобиться. Его могут
потребовать-с.
- Иван-то Матвеич понадобиться? хе-хе! К тому же ведь он считается в
отпуску, стало быть, мы можем и игнорировать, а он пусть осматривает там
европейские земли. Другое дело, если он после сроку не явится, ну тогда и
спросим, справки наведем...
- Три-то месяца! Тимофей Семеныч, помилуйте!
- Сам виноват-с. Ну, кто его туда совал? Эдак, пожалуй, придется ему
казенную няньку нанять-с, а этого и по штату не полагается. А главное -
крокодил есть собственность, стало быть, тут уже так называемый
экономический принцип в действии. А экономический принцип прежде всего-с.
Еще третьего дня у Луки Андреича на вечере Игнатий Прокофьич говорил,
Игнатия Прокофьича знаете? Капиталист, при делах-с, и знаете складно так
говорит: "Нам нужна, говорит, промышленность, промышленности у нас мало.
Надо ее родить. Надо капиталы родить, значит, среднее сословие, так
называемую буржуазию надо родить. А так как нет у нас капиталов, значит,
надо их из-за границы привлечь. Надо, во-первых, дать ход иностранным
компаниям для скупки по участкам наших земель, как везде утверждено теперь
за границей. Общинная собственность - яд, говорит, гибель! - И, знаете, с
жаром так говорит; ну, им прилично: люди капитальные... да и не служащие. -
С общиной, говорит, ни промышленность, ни земледелие не возвысятся. Надо,
говорит, чтоб иностранные компании скупили по возможности всю нашу землю по
частям, а потом дробить, дробить, дробить как можно в мелкие участки, и
знаете - решительно так произносит: дррробить, говорит, а потом и продавать
в личную собственность. Да и не продавать, а просто арендовать. Когда,
говорит, вся земля будет у привлеченных иностранных компаний в руках,
тогда, значит, можно какую угодно цену за аренду назначить. Стало быть,
мужик будет работать уже втрое, из одного насущного хлеба, и его можно
когда угодно согнать. Значит, он будет чувствовать, будет покорен, прилежен
и втрое за ту же цену выработает. А теперь в общине что ему! Знает, что с
голоду не помрет, ну и ленится, и пьянствует. А меж тем к нам и деньги
привлекутся, и капиталы заведутся, и буржуазия пойдет. Вон и английская
политическая и литературная газета "Теймс", разбирая наши финансы,
отзывалась намедни, что потому и не растут наши финансы, что среднего
сословия нет у нас, кошелей больших нет, пролетариев услужливых нет..."
Хорошо говорит Игнатий Прокофьич. Оратор-с. Сам по начальству отзыв хочет
подать и потом в "Известиях" напечатать. Это уж не стишки, подобно Ивану
Матвеичу...
- Так как же Иван-то Матвеич? - ввернул я, дав поболтать старику.
Тимофей Семеныч любил иногда поболтать и тем показать, что и он не отстал и
все это знает.
- Иван-то Матвеич как-с? Так ведь я к тому и клоню-с. Сами же мы вот
хлопочем о привлечении иностранных капиталов в отечество, а вот посудите:
едва только капитал привлеченного крокодильщика удвоился через Ивана
Матвеича, а мы, чем бы протежировать иностранного собственника, напротив,
стараемся самому-то основному капиталу брюхо вспороть. Ну, сообразно ли
это? По-моему, Иван Матвеич, как истинный сын отечества, должен еще
радоваться и гордиться тем, что собою ценность иностранного крокодила
удвоил, а пожалуй, еще и утроил. Это для привлечения надобно-с. Удастся
одному, смотришь, и другой с крокодилом приедет, а третий уж двух и трех
зараз привезет, а около них капиталы группируются. Вот и буржуазия. Надобно
поощрять-с.
- Помилуйте, Тимофей Семеныч! - вскричал я, - да вы требуете почти
неестественного самоотвержения от бедного Ивана Матвеича!
- Ничего я не требую-с и прежде всего прошу вас - как уже и прежде
просил - сообразить, что я не начальство и, стало быть, требовать ни от
кого и ничего не могу. Как сын отечества говорю, то есть говорю не как "Сын
отечества", а просто как сын отечества говорю. Опять-таки кто ж велел ему
влезть в крокодила? Человек солидный, человек известного чина, состоящий в
законном браке, и вдруг - такой шаг! Сообразно ли это?
- Но ведь этот шаг случился нечаянно-с.
- А кто его знает? И притом из каких сумм заплатить крокодильщику,
скажите-ка?
- Разве в счет жалованья, Тимофей Семеныч?
- Достанет ли-с?
- Недостанет, Тимофей Семеныч, - отвечал я с грустью. - Крокодильщик
сначала испугался, что лопнет крокодил, а потом, как убедился, что все
благополучно, заважничал и обрадовался, что может цену удвоить.
- Утроить, учетверить разве! Публика теперь прихлынет, а крокодильщики
ловкий народ. К тому же и мясоед, склонность к увеселениям и потому,
повторяю, прежде всего пусть Иван Матвеич наблюдает инкогнито, пусть не
торопится. Пусть все, пожалуй, знают, что он в крокодиле, но не знают
официально. В этом отношении Иван Матвеич находится даже в особенно
благоприятных обстоятельствах, потому что числится за границей. Скажут, что
в крокодиле, а мы и не поверим. Это можно так подвести. Главное - пусть
выжидает, да и куда ему спешить?
- Ну, а если...
- Не беспокойтесь, сложения плотного-с...
- Ну, а потом, когда выждет?
- Ну-с, не скрою от вас, что случай до крайности казусный.
Сообразиться нельзя-с, и, главное, то вредит, что не было до сих пор
примера подобного. Будь у нас пример, еще можно бы как-нибудь
руководствоваться. А то как тут решишь? Станешь соображать, а дело
затянется.
Счастливая мысль блеснула у меня в голове.
- Нельзя ли устроить так-с, - сказал я, - что уж если суждено ему
оставаться в недрах чудовища и, волею провидения, сохранится его живот,
нельзя ли подать ему прошение о том, чтобы числиться на службе?
- Гм... разве в виде отпуска и без жалованья...
- Нет-с, нельзя ли с жалованьем-с?
- На каком же основании?
- В виде командировки...
- Какой и куда?
- Да в недра же, в крокодиловы недра... Так сказать, для справок, для
изучения фактов на месте. Конечно, это будет ново, но ведь это прогрессивно
и в то же время покажет заботливость о просвещении-с...
Тимофей Семеныч задумался.
- Командировать особого чиновника, - сказал он наконец, - в недра
крокодила для особых поручений, по моему личному мнению, - нелепо-с. По
штату не полагается. Да и какие могут быть туда поручения?
- Да для естественного, так сказать, изучения природы на месте, в
живье-с. Нынче все пошли естественные науки-с, ботаника... Он бы там жил и
сообщал-с... ну, там о пищеварении или просто о нравах. Для скопления
фактов-с.
- То есть это по части статистики. Ну, в этом я не силен, да и не
философ. Вы говорите: факты, - мы и без того завалены фактами и не знаем,
что с ними делать. Притом же эта статистика опасна...
- Чем же-с?
- Опасна-с. И к тому ж, согласитесь, он будет сообщать факты, так
сказать, лежа на боку. А разве можно служить, лежа на боку? Это уж опять
нововведение, и притом опасное-с; и опять-таки примера такого не было. Вот
если б нам хоть какой-нибудь примерчик, так, по моему мнению, пожалуй, и
можно бы командировать.
- Но ведь и крокодилов живых не привозили до сих пор, Тимофей Семеныч.
- Гм, да... - он опять задумался. - Если хотите, это возражение ваше
справедливо и даже могло бы служить основанием к дальнейшему производству
дела. Но опять возьмите и то, что если с появлением живых крокодилов начнут
исчезать служащие и потом, на основании того, что там тепло и мягко, будут
требовать туда командировок, а потом лежать на боку... согласитесь сами -
дурной пример-с. Ведь эдак, пожалуй, всякий туда полезет даром деньги-то
брать.
- Порадейте, Тимофей Семеныч! Кстати-с: Иван Матвеич просил передать
вам карточный должок, семь рублей, в ералаш-с...
- Ах, это он проиграл намедни, у Никифор Никифорыча! Помню-с. И как он
тогда был весел, смешил, и вот!..
Старик был искренно тронут.
- Порадейте, Тимофей Семеныч.
- Похлопочу-с. От своего лица поговорю, частным образом, в виде
справки. А впрочем, разузнайте-ка так, неофициально, со стороны, какую
именно цену согласился бы взять хозяин за своего крокодила?
Тимофей Семеныч видимо подобрел.
- Непременно-с, - отвечал я, - и тотчас же явлюсь к вам с отчетом.
- Супруга-то... одна теперь? Скучает?
- Вы бы навестили, Тимофей Семеныч.
- Навещу-с, я еще давеча подумал, да и случай удобный... И зачем,
зачем это его дергало смотреть крокодила! А впрочем, я бы и сам желал
посмотреть.
- Навестите-ка бедного, Тимофей Семеныч.
- Навещу-с. Конечно, я этим шагом моим не хочу обнадеживать. Я прибуду
как частное лицо... Ну-с, до свиданья, я ведь опять к Никифор Никифорычу;
будете?
- Нет-с, я к узнику.
- Да-с, вот теперь и к узнику!.. Э-эх, легкомыслие!
Я распростился с стариком. Разнообразные мысли ходили в моей голове.
Добрый и честнейший человек Тимофей Семеныч, а, выходя от него, я, однако,
порадовался, что ему был уже пятидесятилетний юбилей и что Тимофеи Семенычи
у нас теперь редкость. Разумеется, я тотчас полетел в Пассаж обо всем
сообщить бедняжке Ивану Матвеичу. Да и любопытство разбирало меня: как он
там устроился в крокодиле и как это можно жить в крокодиле? Да и можно ли
действительно жить в крокодиле? Порой мне, право, казалось, что все это
какой-то чудовищный сон, тем более что и дело-то шло о чудовище...
III
И, однако ж, это был не сон, а настоящая, несомненная
действительность. Иначе - стал ли бы я и рассказывать! Но продолжаю...
В Пассаж я попал уже поздно, около девяти часов, и в крокодильную
принужден был войти с заднего хода, потому что немец запер магазин на этот
раз ранее обыкновенного. Он расхаживал по-домашнему в каком-то засаленном
старом сюртучишке, но сам еще втрое довольнее, чем давеча утром. Видно
было, что он уже ничего не боится и что "публикум много ходиль". Муттер
вышла уже потом, очевидно затем, чтобы следить за мной. Немец с муттер
часто перешептывались. Несмотря на то, что магазин был уже заперт, он
все-таки взял с меня четвертак. И что за ненужная аккуратность!
- Ви каждый раз будет платиль; публикум будут рубль платиль, а ви один
четвертак, ибо ви добры друк вашего добры друк, а я почитаю друк...
- Жив ли, жив ли образованный друг мой! - громко вскричал я, подходя к
крокодилу и надеясь, что слова мои еще издали достигнут Ивана Матвеича и
польстят его самолюбию.
- Жив и здоров, - отвечал он, как будто издали или как бы из-под
кровати, хотя я стоял подле него, - жив и здоров, но об этом после... Как
дела?
Как бы нарочно не расслышав вопроса, я было начал с участием и
поспешностию сам его расспрашивать: как он, что он и каково в крокодиле и
что такое вообще внутри крокодила? Это требовалось и дружеством и
обыкновенною вежливостию. Но он капризно и с досадой перебил меня.
- Как дела? - прокричал он, по обыкновению мною командуя, своим
визгливым голосом, чрезвычайно на этот раз отвратительным.
Я рассказал всю мою беседу с Тимофеем Семенычем до последней
подробности. Рассказывая, я старался выказать несколько обиженный тон.
- Старик прав, - решил Иван Матвеич так же резко, как и по всегдашнему
обыкновению своему в разговорах со мной. - Практических людей люблю и не
терплю сладких мямлей. Готов, однако, сознаться, что и твоя идея насчет
командировки не совершенно нелепа. Действительно, многое могу сообщить и в
научном, и в нравственном отношении. Но теперь это все принимает новый и
неожиданный вид и не стоит хлопотать из одного только жалованья. Слушай
внимательно. Ты сидишь?
- Нет, стою.
- Садись на что-нибудь, ну хоть на пол, и слушай внимательно.
Со злобою взял я стул и в сердцах, устанавливая, стукнул им об пол.
- Слушай, - начал он повелительно, - публики сегодня приходило целая
бездна. К вечеру не хватило места и для порядка явилась полиция. В восемь
часов, то есть ранее обыкновенного, хозяин нашел даже нужным запереть
магазин и прекратить представление, чтоб сосчитать привлеченные деньги и
удобнее приготовиться к завтраму. Знаю, что завтра соберется целая ярмарка.
Таким образом, надо полагать, что все образованнейшие люди столицы, дамы
высшего общества, иноземные посланники, юристы и прочие здесь перебывают.
Мало того: станут наезжать из многосторонних провинций нашей обширной и
любопытной империи. В результате - я у всех на виду, и хоть спрятанный, но
первенствую. Стану поучать праздную толпу. Наученный опытом, представлю из
себя пример величия и смирения перед судьбою! Буду, так сказать, кафедрой,
с которой начну поучать человечество. Даже одни естественнонаучные
сведения, которые могу сообщить об обитаемом мною чудовище, - драгоценны. И
потому не только не ропщу на давешний случай, но твердо надеюсь на
блистательнейшую из карьер.
- Не наскучило бы? - заметил я ядовито.
Всего более обозлило меня то, что он почти уже совсем перестал
употреблять личные местоимения - до того заважничал. Тем не менее все это
меня сбило с толку. "С чего, с чего эта легкомысленная башка куражится! -
скрежетал я шепотом про себя. - Тут надо плакать, а не куражиться".
- Нет! - отвечал он резко на мое замечание, - ибо весь проникнут
великими идеями, только теперь могу на досуге мечтать об улучшении судьбы
всего человечества. Из крокодила выйдет теперь правда и свет. Несомненно
изобрету новую собственную теорию новых экономических отношений и буду
гордиться ею - чего доселе не мог за недосугом по службе и в пошлых
развлечениях света. Опровергну все и буду новый Фурье. Кстати, отдал семь
рублей Тимофею Семенычу?
- Из своих, - ответил я, стараясь выразить голосом, что заплатил из
своих.
- Сочтемся, - ответил он высокомерно. - Прибавки оклада жду
всенепременно, ибо кому же и прибавлять, как не мне? Польза от меня теперь
бесконечная. Но к делу. Жена?
- Ты, вероятно, спрашиваешь о Елене Ивановне?
- Жена?! - закричал он даже с каким-то на этот раз визгом.
Нечего было делать! Смиренно, но опять-таки скрежеща зубами, рассказал
я, как оставил Елену Ивановну. Он даже и не дослушал.
- Имею на нее особые виды, - начал он нетерпеливо. - Если буду
знаменит здесь, то хочу, чтоб она была знаменита там. Ученые, поэты,
философы, заезжие минералоги, государственные мужи после утренней беседы со
мной будут посещать по вечерам ее салон. С будущей недели у нее должны
начаться каждый вечер салоны. Удвоенный оклад будет давать средства к
приему, а так как прием должен ограничиваться одним чаем и нанятыми
лакеями, то и делу конец. И здесь и там будут говорить обо мне. Давно
жаждал случая, чтоб все говорили обо мне, но не мог достигнуть, скованный
малым значением и недостаточным чином. Теперь же все это достигнуто
каким-нибудь самым обыкновенным глотком крокодила. Каждое слово мое будет
выслушиваться, каждое изречение обдумываться, передаваться, печататься. И я
задам себя знать! Поймут наконец, каким способностям дали исчезнуть в
недрах чудовища. "Этот человек мог быть иностранным министром и управлять
королевством", - скажут одни. "И этот человек не управлял иностранным
королевством", - скажут другие. Ну чем, ну чем я хуже какого-нибудь
Гарнье-Пажесишки или как их там?.. Жена должна составлять мне пандан - у
меня ум, у нее красота и любезность. "Она прекрасна, потому и жена его", -
скажут одни. "Она прекрасна, потому что жена его", - поправят другие. На
всякий случай пусть Елена Ивановна завтра же купит энциклопедический
словарь, издававшийся под редакцией Андрея Краевского, чтоб уметь говорить
обо всех предметах. Чаще же всего пусть читает premier-политик "С.
-Петербургских известий", сверяя каждодневно с "Волосом". Полагаю, что
хозяин согласится иногда приносить и меня, вместе с крокодилом, в блестящий
салон жены моей. Я буду стоять в ящике среди великолепной гостиной и буду
сыпать остротами, которые подберу еще с утра. Государственному мужу сообщу
мои проекты; с поэтом буду говорить в рифму; с дамами буду забавен и
нравственно-мил, - так как вполне безопасен для их супругов. Всем остальным
буду служить примером покорности судьбе и воле провидения. Жену сделаю
блестящею литературною дамою; я ее выдвину вперед и объясню ее публике; как
жена моя, она должна быть полна величайших достоинств, и если справедливо
называют Андрея Александровича нашим русским Альфредом де Мюссе, то еще
справедливее будет, когда назовут ее нашей русской Евгенией Тур.
Признаюсь, хотя вся эта дичь и походила несколько на всегдашнего Ивана
Матвеича, но мне все-таки пришло в голову, что он теперь в горячке и
бредит. Это был все тот же обыкновенный и ежедневный Иван Матвеич, но
наблюдаемый в стекло, в двадцать раз увеличивающее.
- Друг мой, - спросил я его, - надеешься ли ты на долговечность? И
вообще скажи: здоров ли ты? Как ты ешь, как ты спишь, как ты дышишь? Я друг
тебе, и согласись, что случай слишком сверхъестественный, а следовательно,
любопытство мое слишком естественно.
- Праздное любопытство и больше ничего, - отвечал он сентенциозно, -
но ты будешь удовлетворен. Спрашиваешь, как устроился я в недрах чудовища?
Во-первых, крокодил, к удивлению моему, оказался совершенно пустой.
Внутренность его состоит как бы из огромного пустого мешка, сделанного из
резинки, вроде тех резиновых изделий, которые распространены у нас в
Гороховой, в Морской и, если не ошибаюсь, на Вознесенском проспекте. Иначе,
сообрази, мог ли бы я в нем поместиться?
- Возможно ли? - вскричал я в понятном изумлении. - Неужели крокодил
совершенно пустой?
- Совершенно, - строго и внушительно подтвердил Иван Матвеич. - И, по
всей вероятности, он устроен так по законам самой природы. Крокодил
обладает только пастью, снабженною острыми зубами, и вдобавок к пасти -
значительно длинным хвостом - вот и все, по-настоящему. В середине же между
сими двумя его оконечностями находится пустое пространство, обнесенное
чем-то вроде каучука, вероятнее же всего действительно каучуком.
- А ребра, а желудок, а кишки, а печень, а сердце? - прервал я даже со
злобою.
- Н-ничего, совершенно ничего этого нет и, вероятно, никогда не
бывало. Все это - праздная фантазия легкомысленных путешественников.
Подобно тому как надувают геморроидальную подушку, так и я надуваю теперь
собой крокодила. Он растяжим до невероятности. Даже ты, в качестве
домашнего друга, мог бы поместиться со мной рядом, если б обладал
великодушием, и даже с тобой еще достало бы места. Я даже думаю в крайнем
случае выписать сюда Елену Ивановну. Впрочем, подобное пустопорожнее
устройство крокодила совершенно согласно с естественными науками. Ибо,
положим например, тебе дано устроить нового крокодила - тебе, естественно,
представляется вопрос: какое основное свойство крокодилово? Ответ ясен:
глотать людей. Как же достигнуть устройством крокодила, чтоб он глотал
людей? Ответ еще яснее: устроив его пустым. Давно уже решено физикой, что
природа не терпит пустоты. Подобно сему и внутренность крокодилова должна
именно быть пустою, чтоб не терпеть пустоты, а, следственно, беспрерывно
глотать и наполняться всем, что только есть под рукою. И вот единственная
разумная причина, почему все крокодилы глотают нашего брата. Не так в
устройстве человеческом: чем пустее, например, голова человеческая, тем
менее она ощущает жажды наполниться, и это единственное исключение из
общего правила. Все это мне теперь ясно, как день, все это я постиг
собственным умом и опытом, находясь, так сказать, в недрах природы, в ее
реторте, прислушиваясь к биению пульса ее. Даже этимология согласна со
мною, ибо самое название крокодил означает прожорливость. Крокодил,
Crocodillo, - есть слово, очевидно, итальянское, современное, может быть,
древним фараонам египетским и, очевидно, происходящее от французского
корня: croquer, что означает съесть, скушать и вообще употребить в пищу.
Все это я намерен прочесть в виде первой лекции публике, собравшейся в
салоне Елены Ивановны, когда меня принесут туда в ящике.
- Друг мой, не принять ли тебе теперь хоть слабительного! - вскричал я
невольно. "У него жар, жар, он в жару!" - повторял я про себя в ужасе.
- Вздор! - отвечал он презрительно, - и к тому же в теперешнем
положении моем это совсем неудобно. Впрочем, я отчасти знал, что ты
заговоришь о слабительном.
- Друг мой, а как... как же ты теперь употребляешь пищу? Обедал ты
сегодня или нет?
- Нет, но сыт и, вероятнее всего, теперь уже никогда не буду
употреблять пищи. И это тоже совершенно понятно: наполняя собою всю
внутренность крокодилову, я делаю его навсегда сытым. Теперь его можно не
кормить несколько лет. С другой стороны, - сытый мною, он естественно
сообщит и мне все жизненные соки из своего тела; это вроде того, как
некоторые утонченные кокетки обкладывают себя и все свои формы на ночь
сырыми котлетами и потом, приняв утреннюю ванну, становятся свежими,
упругими, сочными и обольстительными. Таким образом, питая собою крокодила,
я, обратно, получаю и от него питание; следовательно - мы взаимно кормим
друг друга. Но так как трудно, даже и крокодилу, переваривать такого
человека, как я, то уж, разумеется, он должен при этом ощущать некоторую
тяжесть в желудке, - которого, впрочем, у него нет, - и вот почему, чтоб не
доставить излишней боли чудовищу, я редко ворочаюсь с боку на бок; и хотя
бы и мог ворочаться, но не делаю сего из гуманности. Это единственный
недостаток теперешнего моего положения, и в аллегорическом смысле Тимофей
Семеныч справедлив, называя меня лежебокой. Но я докажу, что и лежа на
боку, - мало того, - что только лежа на боку и можно перевернуть судьбу
человечества. Все великие идеи и направления наших газет и журналов,
очевидно, произведены лежебоками; вот почему и называют их идеями
кабинетными, но наплевать, что так называют! Я изобрету теперь целую
социальную систему, и - ты не поверишь - как это легко! Стоит только
уединиться куда-нибудь подальше в угол или хоть попасть в крокодила,
закрыть глаза, и тотчас же изобретешь целый рай для всего человечества.
Давеча, как вы ушли, я тотчас же принялся изобретать и изобрел уже три
системы, теперь изготовляю четвертую. Правда, сначала надо все
опровергнуть; но из крокодила так легко опровергать; мало того, из
крокодила как будто это виднее становится... Впрочем, в моем положении
существуют и еще недостатки, хотя и мелкие: внутри крокодила несколько сыро
и как будто покрыто слизью да, сверх того, еще несколько пахнет резинкой,
точь-в-точь как от моих прошлогодних калош. Вот и вс°, более нет никаких
недостатков.
- Иван Матвеич, -прервал я, - все это чудеса, которым я едва могу
верить. И неужели, неужели ты всю жизнь не намерен обедать?
- О каком вздоре заботишься ты, беспечная, праздная голова! Я тебе о
великих идеях рассказываю, а ты... Знай же, что я сыт уже одними великими
идеями, озарившими ночь, меня окружившую. Впрочем, добродушный хозяин
чудовища, сговорившись с добрейшею муттер, решили давеча промеж себя, что
будут каждое утро просовывать в пасть крокодила изогнутую металлическую
трубочку, вроде дудочки, через которую я бы мог втягивать в себя кофе или
бульон с размоченным в нем белым хлебом. Дудочка уже заказана по соседству,
но полагаю, что это излишняя роскошь. Прожить же надеюсь по крайней мере
тысячу лет, если справедливо, что по стольку лет живут крокодилы, о чем,
благо напомнил, справься завтра же в какой-нибудь естественной истории и
сообщи мне, ибо я мог ошибиться, смешав крокодила с каким-нибудь другим
ископаемым. Одно только соображение несколько смущает меня: так как я одет
в сукно, а на ногах у меня сапоги, то крокодил, очевидно, меня не может
переварить. Сверх того, я живой и потому сопротивляюсь переварению меня
всею моею волею, ибо понятно, что не хочу обратиться в то, во что
обращается всякая пища, так как это было бы слишком для меня унизительно.
Но боюсь одного: в тысячелетний срок сукно сюртука моего, к несчастью
русского изделия, может истлеть, и тогда я, оставшись без одежды, несмотря
на вс
...Закладка в соц.сетях
