Жанр: Классика
Сборник рассказов и повестей
...ит и что все это штуки мадам Бопре. Но
мадам Бопре бледная, испуганная, и Гюстав догадывается, что она его любит.
Но раздается опять выстрел. Это Бопре, убивающий себя от отчаяния. Мадам
Бопре вскрикивает, бросается к дверям, но является сам Бопре и несет убитую
лисицу или что-нибудь в этом роде. Урок дан; мабишь его никогда не забудет.
Она льнет к брибри, который все прощает. Но вдруг является у Сесиль
миллион, и Гюстав опять бунтуется. Он не хочет жениться, Гюстав ломается,
Гюстав ругается скверными словами. Надо непременно, чтоб Гюстав ругался
скверными словами и плевал на миллион, иначе буржуа не простит ему;
неизъяснимого благородства будет мало; пожалуйста, не думайте, чтоб буржуа
противоречил себе. Не беспокойтесь: миллион не минует счастливую чету, он
неизбежен и под конец всегда является в виде награды за добродетель. Буржуа
себе не изменит. Гюстав берет под конец миллион Сесиль, и затем начинаются
неизбежные фонтанчики, котоновые колпаки, плеск струй и проч., и проч.
Таким образом, и чувствительности выходит много, и неизъяснимого
благородства с три короба, и Бопре, торжествующий и раздавивший всех своими
семейными добродетелями, и, главное, главное миллион, в виде фатума, в виде
закона природы, которому вся честь, слава и поклонение, и т. д., и т. д.
Брибри и мабишь выходят из театра совершенно довольные, успокоенные и
утешенные. Гюстав их сопровождает и, подсаживая чужую мабишь в фиакр,
потихоньку целует у нее ручку... Все идет как следует.
---------------------------------------------------------------------------
Впервые опубликовано в журнале "Время", февраль-март 1863 г., под названием
"Зимние заметки о летних впечатлениях. Ф°льетон за все лето". Текст
воспроизводится по тексту Полного собрания сочинений Достоевского,
изданного Ф. Стелловским в 1865-1866 гг. Опечатки исправлены по журнальному
тексту.
--------
кордонные - (франц. - cordon) - прямые, вытянутые по шнуру.
ou la vie - или жизнь (франц.).
pour paraitre - чтобы выглядеть (франц.).
Mais moi c'set autre chose - Я - другое дело(франц.).
a la demisolde - на половинном жалованье (франц.).
votre etat? - важе общественное положение (франц.).
homme des lettres - литератор (франц.).
proprietatre - собственник (франц.).
pour voir Paris - чтобы видеть Париж (франц.).
Crois-tu cela? - Веришь ли ты в это?(франц.).
le tiers etat c'est tout - третье сословие - это все (франц.).
apres moi le deluge! - после меня хоть потоп! (франц.).
эпузы (франц. - epouses) - жены .
pot-au-feu - суп (франц.).
гантируются (франц. - gant) - носят перчатки.
gloire militaire - воинская слава (франц.).
Jacques Bonhomme - Жак Простак (франц.).
faire fortune - составить состояние (франц.).
Liberte, egalite, fraternite ou mort - Свобода, равенство, братство
или смерть (франц.).
l'Etat c'est moi - Государство - это я (франц.).
suffrage universel - всеобщего избирательного права (франц.).
la salle de pas perdus - зал ожидания (франц.).
front virginal - девственный лоб(франц.).
Ci-git Voltaire - Здесь погребен Вольтер(франц.).
Ci-git Jean Jacques Rousseau, l'homme de la nature et de la verite! -
Здесь погребен Жан-Жак Руссо... человек природы и истины! (франц.).
Ci-git Lannes - Здесь погребен Ланн (франц.).
C'est fini, monsieur - Кончено, сударь (франц.).
quelques senateurs - несколько сенаторов (франц.).
ma biche - моя козочка (франц.).
bribri - птичка (франц.).
en fragrant delit - на месте преступления (франц.).
блазированный (франц. - blase) - пресыщенный.
Le Russe est sceptique est moquer - Русский - скептик и насмешник
(франц.).
les grandes eaux - больших фонтанов (франц.).
Mon mari n'a pas encore vu a la mer - Мой муж еще не видел моря
(франц.).
se rouler dans l'herbe - поваляться на траве (франц.).
avec la nature - с природой (франц.).
mon arbre, mon mur - Мое дерево, моя стена (франц.).
bonnet de coton - колпак на вате (франц.).
l'epee de mon pere - шпага моего отца(франц.).
sine qua non - обязательное условие (лат.).
Федор Михайлович Достоевский
КРОКОДИЛ
Сверка произведена по "Собранию сочинений в
десяти томах" (Москва, Художественная литература, 1957).
НЕОБЫКНОВЕННОЕ СОБЫТИЕ,
ИЛИ ПАССАЖ В ПАССАЖЕ,
справедливая повесть о том, как один господин, известных лет и известной
наружности, пассажным крокодилом был проглочен живьем, весь без остатка, и
что из этого вышло
Ohe, Lambert! ou est Lambert?
As-tu vu Lambert?
I
Сего тринадцатого января текущего шестьдесят пятого года, в половине
первого пополудни, Елена Ивановна, супруга Ивана Матвеича, образованного
друга моего, сослуживца и отчасти отдаленного родственника, пожелала
посмотреть крокодила, показываемого за известную плату в Пассаже. Имея уже
в кармане свой билет для выезда (не столько по болезни, сколько из
любознательности) за границу, а следственно, уже считаясь по службе в
отпуску и, стало быть, будучи совершенно в то утро свободен, Иван Матвеич
не только не воспрепятствовал непреодолимому желанию своей супруги, но даже
сам возгорелся любопытством. "Прекрасная идея, - сказал он вседовольно, -
осмотрим крокодила! Собираясь в Европу, не худо познакомиться еще на месте
с населяющими ее туземцами", - и с сими словами, приняв под ручку свою
супругу, тотчас же отправился с нею в Пассаж. Я же, по обыкновению моему,
увязался с ними рядом - в виде домашнего друга. Никогда еще я не видел
Ивана Матвеича в более приятном расположении духа, как в то памятное для
меня утро, - подлинно, что мы не знаем заранее судьбы своей! Войдя в
Пассаж, он немедленно стал восхищаться великолепием здания, а подойдя к
магазину, в котором показывалось вновь привезенное в столицу чудовище, сам
пожелал заплатить за меня четвертак крокодильщику, чего прежде с ним
никогда не случалось. Вступив в небольшую комнату, мы заметили, что в ней
кроме крокодила заключаются еще попугаи из иностранной породы какаду и,
сверх того, группа обезьян в особом шкафу в углублении. У самого же входа,
у левой стены, стоял большой жестяной ящик в виде как бы ванны, накрытый
крепкою железною сеткой, а на дне его было на вершок воды. В этой-то
мелководной луже сохранялся огромнейший крокодил, лежавший, как бревно,
совершенно без движения и, видимо, лишившийся всех своих способностей от
нашего сырого и негостеприимного для иностранцев климата. Сие чудовище ни в
ком из нас сначала не возбудило особого любопытства.
- Так это-то крокодил! - сказала Елена Ивановна голосом сожаления и
нараспев, - а я думала, что он... какой-нибудь другой!
Вероятнее всего, она думала, что он бриллиантовый. Вышедший к нам
немец, хозяин, собственник крокодила, с чрезвычайно гордым видом смотрел на
нас.
- Он прав, - шепнул мне Иван Матвеич, - ибо сознает, что он один во
всей России показывает теперь крокодила.
Это совершенно вздорное замечание я тоже отношу к чрезмерно
благодушному настроению, овладевшему Иваном Матвеичем, в других случаях
весьма завистливым.
- Мне кажется, ваш крокодил не живой, - проговорила опять Елена
Ивановна, пикированная неподатливостью хозяина, и с грациозной улыбкой
обращаясь к нему, чтоб преклонить сего грубияна, - маневр, столь
свойственный женщинам.
- О нет, мадам, - отвечал тот ломаным русским языком и тотчас же,
приподняв до половины сетку ящика, стал палочкой тыкать крокодила в голову.
Тогда коварное чудовище, чтоб показать свои признаки жизни, слегка
пошевелило лапами и хвостом, приподняло рыло и испустило нечто подобное
продолжительному сопенью.
- Ну, не сердись, Карльхен! - ласкательно сказал немец,
удовлетворенный в своем самолюбии.
- Какой противный этот крокодил! Я даже испугалась, - еще кокетливее
пролепетала Елена Ивановна, - теперь он мне будет сниться во сне.
- Но он вас не укусит во сне, мадам, - галантерейно подхватил немец и
прежде всех засмеялся остроумию слов своих, но никто из нас не отвечал ему.
- Пойдемте, Семен Семеныч, - продолжала Елена Ивановна, обращаясь
исключительно ко мне, - посмотримте лучше обезьян. Я ужасно люблю обезьян;
из них такие душки... а крокодил ужасен.
- О, не бойся, друг мой, - прокричал нам вслед Иван Матвеич, приятно
храбрясь перед своею супругою. - Этот сонливый обитатель фараонова царства
ничего нам не сделает, - и остался у ящика. Мало того, взяв свою перчатку,
он начал щекотать ею нос крокодила, желая, как признался он после,
заставить его вновь сопеть. Хозяин же последовал за Еленой Ивановной, как
за дамою, к шкафу с обезьянами.
Таким образом, все шло прекрасно и ничего нельзя было предвидеть.
Елена Ивановна даже до резвости развлеклась обезьянами и, казалось, вся
отдалась им. Она вскрикивала от удовольствия, беспрерывно обращаясь ко мне,
как будто не желая и внимания обращать на хозяина, и хохотала от
замечаемого ею сходства сих мартышек с ее короткими знакомыми и друзьями.
Развеселился и я, ибо сходство было несомненное. Немец-собственник не знал,
смеяться ему или нет, и потому под конец совсем нахмурился. И вот в это-то
самое мгновение вдруг страшный, могу даже сказать, неестественный крик
потряс комнату. Не зная, что подумать, я сначала оледенел на месте; но,
замечая, что кричит уже и Елена Ивановна, быстро оборотился и - что же
увидел я! Я увидел, - о боже! - я увидел несчастного Ивана Матвеича в
ужасных челюстях крокодиловых, перехваченного ими поперек туловища, уже
поднятого горизонтально на воздух и отчаянно болтавшего в нем ногами. Затем
миг - и его не стало. Но опишу в подробности, потому что я все время стоял
неподвижно и успел разглядеть весь происходивший передо мной процесс с
таким вниманием и любопытством, какого даже и не запомню. "Ибо, - думал я в
ту роковую минуту, - что, если б вместо Ивана Матвеича случилось все это со
мной, - какова была бы тогда мне неприятность!" Но к делу. Крокодил начал с
того, что, повернув бедного Ивана Матвеича в своих ужасных челюстях к себе
ногами, сперва проглотил самые ноги; потом, отрыгнув немного Ивана
Матвеича, старавшегося выскочить и цеплявшегося руками за ящик, вновь
втянул его в себя уже выше поясницы. Потом, отрыгнув еще, глотнул еще и еще
раз. Таким образом Иван Матвеич видимо исчезал в глазах наших. Наконец,
глотнув окончательно, крокодил вобрал в себя всего моего образованного
друга и на этот раз уже без остатка. На поверхности крокодила можно было
заметить, как проходил по его внутренности Иван Матвеич со всеми своими
формами. Я было уже готовился закричать вновь, как вдруг судьба еще раз
захотела вероломно подшутить над нами: крокодил понатужился, вероятно
давясь от огромности проглоченного им предмета, снова раскрыл всю ужасную
пасть свою, и из нее, в виде последней отрыжки, вдруг на одну секунду
выскочила голова Ивана Матвеича, с отчаянным выражением в лице, причем очки
его мгновенно свалились с его носу на дно ящика. Казалось, эта отчаянная
голова для того только и выскочила, чтоб еще раз бросить последний взгляд
на все предметы и мысленно проститься со всеми светскими удовольствиями. Но
она не успела в своем намерении: крокодил вновь собрался с силами, глотнул
- и вмиг она снова исчезла, в этот раз уже навеки. Это появление и
исчезновение еще живой человеческой головы было так ужасно, но вместе с тем
- от быстроты ли и неожиданности действия или вследствие падения с носу
очков - заключало в себе что-то до того смешное, что я вдруг и совсем
неожиданно фыркнул; но, спохватившись, что смеяться в такую минуту мне в
качестве домашнего друга неприлично, обратился тотчас же к Елене Ивановне и
с симпатическим видом сказал ей:
- Теперь капут нашему Ивану Матвеичу!
Не могу даже и подумать выразить, до какой степени было сильно
волнение Елены Ивановны в продолжение всего процесса. Сначала, после
первого крика, она как бы замерла на месте и смотрела на представлявшуюся
ей кутерьму, по-видимому, равнодушно, но с чрезвычайно выкатившимися
глазами; потом вдруг залилась раздирающим воплем, но я схватил ее за руки.
В это мгновение и хозяин, сначала тоже отупевший от ужаса, вдруг всплеснул
руками и закричал, глядя на небо:
- О мой крокодиль, о мейн аллерлибстер Карльхен! Муттер, муттер,
муттер!
На этот крик отворилась задняя дверь и показалась муттер, в чепце,
румяная, пожилая, но растрепанная, и с визгом бросилась к своему немцу.
Тут-то начался содом: Елена Ивановна выкрикивала, как исступленная,
одно только слово: "Вспороть! вспороть!" - и бросалась к хозяину и к
муттер, по-видимому, упрашивая их - вероятно, в самозабвении - кого-то и за
что-то вспороть. Хозяин же и муттер ни на кого из нас не обращали внимания:
они оба выли, как телята, около ящика.
- Он пропадиль, он сейчас будет лопаль, потому что он проглатиль ганц
чиновник! - кричал хозяин.
- Унзер Карльхен, унзер аллерлибстер Карльхен вирд штербен! - выла
хозяйка.
- Мы сиротт и без клеб! - подхватывал хозяин.
- Вспороть, вспороть, вспороть! - заливалась Елена Ивановна,
вцепившись в сюртук немца.
- Он дразниль крокодиль, - зачем ваш муж дразниль крокодиль! - кричал,
отбиваясь, немец, - вы заплатит, если Карльхен вирд лопаль, - дас вар мейн
зон, дас вар мейн айнцигер зон!
Признаюсь, я был в страшном негодовании, видя такой эгоизм заезжего
немца и сухость сердца в его растрепанной муттер; и не менее беспрерывно
повторяемые крики Елены Ивановны: "Вспороть, вспороть!" - еще более
возбуждали мое беспокойство и увлекли наконец все мое внимание, так что я
даже испугался... Скажу заранее - странные сии восклицания были поняты мною
совершенно превратно: мне показалось, что Елена Ивановна потеряла на
мгновение рассудок, но тем не менее, желая отмстить за погибель любезного
ей Ивана Матвеича, предлагала, в виде следуемого ей удовлетворения,
наказать крокодила розгами. А между тем она разумела совсем другое. Не без
смущения озираясь на дверь, начал я упрашивать Елену Ивановну успокоиться
и, главное, не употреблять щекотливого слова "вспороть". Ибо такое
ретроградное желание здесь, в самом сердце Пассажа и образованного
общества, в двух шагах от той самой залы, где, может быть, в эту самую
минуту господин Лавров читал публичную лекцию, - не только было невозможно,
но даже немыслимо и с минуты на минуту могло привлечь на нас свистки
образованности и карикатуры г-на Степанова. К ужасу моему, я немедленно
оказался прав в пугливых подозрениях моих: вдруг раздвинулась занавесь,
отделявшая крокодильную от входной каморки, в которой собирали четвертаки,
и на пороге показалась фигура с усами, с бородой и с фуражкой в руках,
весьма сильно нагибавшаяся верхнею частью тела вперед и весьма
предусмотрительно старавшаяся держать свои ноги за порогом крокодильной,
чтоб сохранить за собой право не заплатить за вход.
- Такое ретроградное желание, сударыня, - сказал незнакомец, стараясь
не перевалиться как-нибудь к нам и устоять за порогом, - не делает чести
вашему развитию и обусловливается недостатком фосфору в ваших мозгах. Вы
немедленно будете освистаны в хронике прогресса и в сатирических листках
наших...
Но он не докончил: опомнившийся хозяин, с ужасом увидев человека,
говорящего в крокодильной и ничего за это не заплатившего, с яростию
бросился на прогрессивного незнакомца и обоими кулаками вытолкал его в шею.
На минуту оба скрылись из глаз наших за занавесью, и тут только я наконец
догадался, что вся кутерьма вышла из ничего; Елена Ивановна оказалась
совершенно невинною: она отнюдь и не думала, как уже заметил я выше,
подвергать крокодила ретроградному и унизительному наказанию розгами, а
просто-запросто пожелала, чтоб ему только вспороли ножом брюхо и таким
образом освободили из его внутренности Ивана Матвеича.
- Как! ви хатит, чтоб мой крокодиль пропадиль! - завопил вбежавший
опять хозяин, - нетт, пускай ваш муж сперва пропадиль, а потом крокодиль!..
Мейн фатер показаль крокодиль, мейн гросфатер показаль крокодиль, мейн зон
будет показать крокодиль, и я будет показать крокодиль! Все будут показать
крокодиль! Я ганц Европа известен, а ви неизвестен ганц Европа и мне платит
штраф.
- Я, я! - подхватила злобная немка, - ми вас не пускайт, штраф, когда
Карльхен лопаль!
- Да и бесполезно вспарывать, - спокойно прибавил я, желая отвлечь
Елену Ивановну поскорее домой, - ибо наш милый Иван Матвеич, по всей
вероятности, парит теперь где-нибудь в эмпиреях.
- Друг мой, - раздался в эту минуту совершенно неожиданно голос Ивана
Матвеича, изумивший нас до крайности, - друг мой, мое мнение - действовать
прямо через контору надзирателя, ибо немец без помощи полиции не поймет
истины.
Эти слова, высказанные твердо, с весом и выражавшие присутствие духа
необыкновенное, сначала до того изумили нас, что мы все отказались было
верить ушам нашим. Но, разумеется, тотчас же подбежали к крокодильному
ящику и столько же с благоговением, сколько и с недоверчивостью слушали
несчастного узника. Голос его был заглушенный, тоненький и даже крикливый,
как будто выходивший из значительного от нас отдаления. Похоже было на то,
когда какой-либо шутник, уходя в другую комнату и закрыв рот обыкновенной
спальной подушкой, начинает кричать, желая представить оставшейся в другой
комнате публике, как перекликаются два мужика в пустыне или будучи
разделены между собою глубоким оврагом, - что я имел удовольствие слышать
однажды у моих знакомых на святках.
- Иван Матвеич, друг мой, итак, ты жив! - лепетала Елена Ивановна.
- Жив и здоров, - отвечал Иван Матвеич, - и благодаря всевышнего
проглочен без всякого повреждения. Беспокоюсь же единственно о том, как
взглянет на сей эпизод начальство; ибо, получив билет за границу, угодил в
крокодила, что даже и неостроумно...
- Но, друг мой, не заботься об остроумии; прежде всего надобно тебя
отсюда как-нибудь выковырять, - прервала Елена Ивановна.
- Ковыряйт! - вскричал хозяин, - я не дам ковыряйт крокодиль. Теперь
публикум будет ошень больше ходиль, а я буду фуфциг копеек просиль, и
Карльхен перестанет лопаль.
- Гот зей данк! - подхватила хозяйка.
- Они правы, - спокойно заметил Иван Матвеич, - экономический принцип
прежде всего.
- Друг мой, - закричал я, - сейчас же лечу по начальству и буду
жаловаться, ибо предчувствую, что нам одним этой каши не сварить.
- И я то же думаю, - заметил Иван Матвеич, - но без экономического
вознаграждения трудно в наш век торгового кризиса даром вспороть брюхо
крокодилово, а между тем представляется неизбежный вопрос: что возьмет
хозяин за своего крокодила? а с ним и другой: кто заплатит? ибо ты знаешь,
я средств не имею...
- Разве в счет жалованья, - робко заметил я, но хозяин тотчас же меня
прервал:
- Я не продавайт крокодиль, я три тысячи продавайт крокодиль, я четыре
тысячи продавайт крокодиль! Теперь публикум будет много ходиль. Я пять
тысяч продавайт крокодиль!
Одним словом, он куражился нестерпимо; корыстолюбие и гнусная алчность
радостно сияли в глазах его.
- Еду! - закричал я в негодовании.
- И я! и я тоже! я поеду к самому Андрею Осипычу, я смягчу его моими
слезами, - заныла Елена Ивановна.
- Не делай этого, друг мой, - поспешно прервал ее Иван Матвеич, ибо
давно уже ревновал свою супругу к Андрею Осипычу и знал, что она рада
съездить поплакать перед образованным человеком, потому что слезы к ней
очень шли. - Да и тебе, мой друг, не советую, - продолжал он, обращаясь ко
мне, - нечего ехать прямо с бухты-барахты; еще что из этого выйдет. А
заезжай-ка ты лучше сегодня, так, в виде частного посещения, к Тимофею
Семенычу. Человек он старомодный и недалекий, но солидный и, главное, -
прямой. Поклонись ему от меня и опиши обстоятельства дела. Так как я должен
ему за последний ералаш семь рублей, то передай их ему при этом удобном
случае: это смягчит сурового старика. Во всяком случае, его совет может
послужить для нас руководством. А теперь уведи пока Елену Ивановну...
Успокойся, друг мой, - продолжал он ей, - я устал от всех этих криков и
бабьих дрязг и желаю немного соснуть. Здесь же тепло и мягко, хотя я и не
успел еще осмотреться в этом неожиданном для меня убежище...
- Осмотреться! Разве тебе там светло? - вскрикнула обрадованная Елена
Ивановна.
- Меня окружает непробудная ночь, - отвечал бедный узник, - но я могу
щупать и, так сказать, осматриваться руками... Прощай же, будь спокойна и
не отказывай себе в развлечениях. До завтра! Ты же, Семен Семеныч, побывай
ко мне вечером, и так как ты рассеян и можешь забыть, то завяжи узелок...
Признаюсь, я и рад был уйти, потому что слишком устал, да отчасти и
наскучило. Взяв поспешно под ручку унылую, но похорошевшую от волнения
Елену Ивановну, я поскорее вывел ее из крокодильной.
- Вечером за вход опять четвертак! - крикнул нам вслед хозяин.
- О боже, как они жадны! - проговорила Елена Ивановна, глядясь в
каждое зеркало в простенках Пассажа и, видимо, сознавая, что она
похорошела.
- Экономический принцип, - отвечал я с легким волнением и гордясь моею
дамою перед прохожими.
- Экономический принцип... - протянула она симпатическим голоском, - я
ничего не поняла, что говорил сейчас Иван Матвеич об этом противном
экономическом принципе.
- Я объясню вам, - отвечал я и немедленно начал рассказывать о
благодетельных результатах привлечения иностранных капиталов в наше
отечество, о чем прочел еще утром в "Петербургских известиях" и в "Волосе".
- Как это все странно! - прервала она, прослушав некоторое время, - да
перестаньте же, противный; какой вы вздор говорите... Скажите, я очень
красна?
- Вы прекрасны, а не красны! - заметил я, пользуясь случаем сказать
комплимент.
- Шалун! - пролепетала она самодовольно. - Бедный Иван Матвеич, -
прибавила она через минуту, кокетливо склонив на плечо головку, - мне,
право, его жаль, ах боже мой! - вдруг вскрикнула она, - скажите, как же он
будет сегодня там кушать и... и... как же он будет... если ему чего-нибудь
будет надобно?
- Вопрос непредвиденный, - отвечал я, тоже озадаченный. Мне, по
правде, это не приходило и в голову, до того женщины практичнее нас,
мужчин, при решении житейских задач!
- Бедняжка, как это он так втюрился... и никаких развлечений и
темно... как досадно, что у меня не осталось его фотографической
карточки... Итак, я теперь вроде вдовы, - прибавила она с обольстительной
улыбкой, очевидно интересуясь новым своим положением, - гм... все-таки мне
его жаль!..
Одним словом, выражалась весьма понятная и естественная тоска молодой
и интересной жены о погибшем муже. Я привел ее наконец домой, успокоил и,
пообедав вместе с нею, после чашки ароматного кофе, отправился в шесть
часов к Тимофею Семенычу, рассчитывая, что в этот час все семейные люди
определенных занятий сидят или лежат по домам.
Написав сию первую главу слогом, приличным рассказанному событию, я
намерен далее употреблять слог хотя и не столь возвышенный, но зато более
натуральный, о чем и извещаю заранее читателя.
II
Почтенный Тимофей Семеныч встретил меня как-то торопливо и как будто
немного смешавшись. Он провел меня в свой тесный кабинет и плотно притворил
дверь: "Чтобы дети не мешали", - проговорил он с видимым беспокойством.
Затем посадил меня на стул у письменного стола, сам сел в кресла, запахнул
полы своего старого ватного халата и принял на всякий случай какой-то
официальный, даже почти строгий вид, хотя вовсе не был моим или Ивана
Матвеича начальником, а считался до сих пор обыкновенным сослуживцем и даже
знакомым.
- Прежде всего, - начал он, - возьмите во внимание, что я не
начальство, а такой же точно подначальный человек, как и вы, как и Иван
Матвеич... Я сторона-с и ввязываться ни во что не намерен.
Я удивился, что, по-видимому, он уже все это знает. Несмотря на то,
рассказал ему вновь всю историю с подробностями. Говорил я даже с
волнением, ибо исполнял в эту минуту обязанность истинного друга. Он
выслушал без особого удивления, но с явным признаком подозрительности.
- Представьте, - сказал он, выслушав, - я всегда полагал, что с ним
непременно это случится.
- Почему же-с, Тимофей Семеныч, случай сам по себе весьма
необыкновенный-с...
- Согласен. Но Иван Матвеич во все течение службы своей именно клонил
к такому результату. Прыток-с, заносчив даже. Все "прогресс" да разные
идеи-с, а вот куда прогресс-то приводит!
- Но ведь это случай самый необыкновенный, и общим правилом для всех
прогрессистов его никак нельзя положить...
- Нет, уж это так-с. Это, видите ли, от излишней образованности
происходит, поверьте мне-с. Ибо люди излишне образованные лезут во всякое
место-с и преимущественно туда, где их вовсе не спрашивают. Впрочем, может,
вы больше знаете, - прибавил он, как бы обижаясь. - Я человек не столь
образованный и старый; с солдатских детей начал, и службе моей
пятидесятилетний юбилей сего года пошел-с.
- О нет, Тимофей Семеныч, помилуйте. Напротив, Иван Матвеич жаждет
вашего совета, руководства вашего жаждет. Даже, так сказать, со слезами-с.
- "Так сказать со слезами-с". Гм. Ну, это слезы крокодиловы, и им не
совсем можно верить. Ну, зачем, скажите, потянуло его за границу? Да и на
какие деньги? Ведь он и средств не имеет?
- На скопленное, Тимофей Семеныч, из последних наградных, - отвечал я
жалобно. - Всего на три месяца хотел съездить, - в Швейцарию... на родину
Вильгельма Телля.
- Вильгельма Телля? Гм!
- В Неаполе встретить весну хотел-с. Осмотреть музей, нравы,
животных...
- Гм! животных? А по-моему, так просто из гордости. Каких животных?
Животных? Разве у нас мало животных? Есть зверинцы, музеи, верблюды.
Медведи под самым Петербургом живут. Да вот он и сам засел в крокодиле...
- Тимофей Семеныч, помилуйте, человек в несчастье, человек прибегает
как к другу, как к старшему родственнику, совета жаждет, а вы - укоряете...
Пожалейте хоть несча
...Закладка в соц.сетях
