Жанр: Классика
Неточка Незванова
... ты? Я не хочу быть теперь твоим
папой! Ты любишь маму больше меня! так и ступай к маме! А я тебя знать
не хочу! - Сказав это, он оттолкнул меня и опять побежал по лестнице. Я,
плача, бросилась догонять его.
- Папочка! добренький папочка! я буду слушаться! - кричала я, - я тебя
люблю больше мамы! Возьми деньги назад, возьми!
Но он уже не слыхал меня; он исчез. Весь этот вечер я была как убитая
и дрожала в лихорадочном ознобе. Помню, что матушка что-то мне говорила,
подзывала меня к себе; я была как без памяти, ничего не слыхала и не видала.
Наконец все разрешилось припадком я начала плакать, кричать; матушка
испугалась и не знала, что делать. Она взяла меня к себе на постель,
и я не помнила, как заснула, обхватив ее шею, вздрагивая и пугаясь
чего-то каждую минуту. Так прошла целая ночь. Наутро я проснулась очень
поздно, когда матушки уже не было дома. Она в это время всегда уходила
за своими делами. У батюшки кто-то был посторонний, и они оба о чем-то
громко разговаривали. Я насилу дождалась, пока ушел гость, и, когда мы
остались одни, бросилась к отцу и, рыдая, стала просить, чтоб он простил
меня за вчерашнее.
- А будешь ли ты умным дитятей, как прежде? - сурово спросил он меня.
- Буду, папочка, буду! - отвечала я. - Я скажу тебе, где у мамы
деньги лежат. Они у ней в этом ящике, в шкатулке, вчера лежали.
- Лежали? Где? - закричал он, встрепенувшись, и встал со стула. - Где
они лежали?
- Они заперты, папаша! - говорила я. - Подожди: вечером, когда мама
пошлет менять, потому что медные деньги, я видела, все вышли.
- Мне нужно пятнадцать рублей, Неточка! Слышишь ли? Только пятнадцать
рублей! Достань мне сегодня; я тебе завтра же все принесу. А я тебе сейчас
пойду леденцов куплю, орехов куплю... куклу тоже тебе куплю... и
завтра тоже... и каждый день гостинцев буду приносить, если будешь умная
девочка!
- Не нужно, папа, не нужно! я не хочу гостинцев; я не буду их есть; я
тебе их назад отдам! - закричала я, разрываясь от слез, потому что все
сердце изныло у меня в одно мгновение. Я почувствовала в эту минуту, что
ему не жалко меня и что он не любит меня, потому что не видит, как я его
люблю, и думает, что я за гостинцы готова служить ему. В эту минуту я,
ребенок, понимала его насквозь и уже чувствовала, что меня навсегда уязвило
это сознание, что я уже не могла любить его, что я потеряла моего
прежнего папочку. Он же был в каком-то восторге от моих обещаний; он видел,
что я готова была решиться на все для него, что я все для него сделаю,
и бог видит, как много было это "все" для меня тогда. Я понимала,
что значили эти деньги для бедной матушки; знала, что она могла заболеть
от огорчения, потеряв их, и во мне мучительно кричало раскаяние. Но он
ничего не видал; он меня считал трехлетним ребенком, тогда как я все понимала.
Восторг его не знал пределов; он целовал меня, уговаривал, чтоб
я не плакала,сулил мне,что сегодня же мы уйдем куда-то от матушки, - вероятно,
льстя моей всегдашней фантазии, - и, наконец, вынув из кармана
афишу, начал уверять меня, что этот человек, к которому он идет сегодня,
ему враг, смертельный враг его, но что врагам его не удастся. Он решительно
сам походил на ребенка, заговорив со мною о врагах своих. Заметив
же, что я не улыбаюсь, как бывало, когда он говорил со мной, и слушаю
его молча, взял шляпу и вышел из комнаты, потому что куда-то спешил; но,
уходя, еще раз поцеловал меня и кивнул мне головою с усмешкою, словно не
уверенный во мне и как будто стараясь, чтоб я не раздумала.
Я уже сказала, что он был как помешанный; но еще и накануне было это
видно. Деньги ему нужны были для билета в концерт, который для него должен
был решить все. Он как будто заранее предчувствовал, что этот концерт
должен был разрешить всю судьбу его, но он так потерялся, что накануне
хотел отнять у меня медные деньги, как будто мог за них достать себе
билет. Странности его еще сильнее обнаруживались за обедом. Он решительно
не мог усидеть на месте и не притрогивался ни к какому кушанью
поминутно вставал с места и опять садился, словно одумавшись; то хватался
за шляпу, как будто сбираясь куда-то идти, то вдруг делался как-то
странно рассеянным, все что-то шептал про себя, потом вдруг взглядывал
на меня, мигал мне глазами, делал мне какие-то знаки, как будто в нетерпении
поскорей добиться денег и как будто сердясь, что я до сих пор не
взяла их у матушки. Даже матушка заметила все эти странности и глядела
на него с изумлением. Я же была точно приговоренная к смерти. Кончился
обед; я забилась в угол и, дрожа как в лихорадке, считала каждую минуту
до того времени, когда матушка обыкновенно посылала меня за покупками. В
жизнь свою я не проводила более мучительных часов; они навеки останутся
в моем воспоминании. Чего я не перечувствовала в эти мгновения! Есть минуты,
в которые переживаешь сознанием гораздо более, чем в целые годы. Я
чувствовала, что делаю дурной поступок: он же сам помог моим добрым инстинктам,
когда в первый раз малодушно натолкнул меня на зло и, испугавшись
его, объяснил мне, что я поступила очень дурно. Неужели же он не
мог понять, как трудно обмануть натуру, жадную к сознанию впечатлений и
уже прочувствовавшую, осмыслившую много злого и доброго? Я ведь понимала,
что, видно, была ужасная крайность, которая заставила его решиться
другой раз натолкнуть меня на порок и пожертвовать, таким образом, моим
бедным, беззащитным детством, рискнуть еще раз поколебать мою неустоявшую
совесть. И теперь, забившись в угол, я раздумывала про себя: зачем
же он обещал награду за то, что уже я решилась сделать своей собственной
волей? Новые ощущения, новые стремления, доселе неведомые, новые вопросы
толпою восставали во мне, и я мучилась этими вопросами. Потом я вдруг
начинала думать о матушке; я представляла себе горесть ее при потере
последнего трудового. Наконец матушка положила работу, которую делала
через силу, и подозвала меня. Я задрожала и пошла к ней. Она вынула из
комода деньги и, давая мне, сказала: "Ступай, Неточка; только, ради бога,
чтоб тебя не обсчитали, как намедни, да не потеряй как-нибудь". Я с
умоляющим видом взглянула на отца, но он кивал головою, ободрительно
улыбался мне и потирал руки от нетерпения. Часы пробили шесть, а концерт
назначен был в семь часов. Он тоже многое вынес в этом ожидании.
Я остановилась на лестнице, поджидая его. Он был так взволнован и нетерпелив,
что без всякой предосторожности тотчас же выбежал вслед за
мной. Я отдала ему деньги; на лестнице было темно, и я не могла видеть
лица его; но я чувствовала, что он весь дрожал, принимая деньги. Я стояла,
как будто остолбенев и не двигаясь с места; наконец, очнулась, когда
он стал посылать меня наверх вынести ему его шляпу. Он не хотел и входить.
- Папа! разве... ты не пойдешь вместе со мною? - спросила я прерывающимся
голосом, думая о последней надежде моей - его заступничестве.
- Нет... ты уже поди одна... а? Подожди, подожди! - закричал он,
спохватившись, - подожди, вот я тебе гостинцу сейчас принесу; а ты
только сходи сперва да принеси сюда мою шляпу.
Как будто ледяная рука сжала вдруг мое сердце. Я вскрикнула, оттолкнула
его и бросилась наверх. Когда я вошла в комнату, на мне лица не было,
и если б теперь я захотела сказать, что у меня отняли деньги, то матушка
поверила бы мне. Но я ничего не могла говорить в эту минуту. В
припадке судорожного отчаяния бросилась я поперек матушкиной постели и
закрыла лицо руками. Через минуту дверь робко скрипнула и вошел батюшка.
Он пришел за своей шляпой.
- Где деньги? - закричала вдруг матушка, разом догадавшись, что произошло
что-нибудь необыкновенное. - Где деньги? говори! говори! - Тут она
схватила меня с постели и поставила среди комнаты.
Я молчала, опустя глаза в землю; я едва понимала, что со мною делается
и что со мной делают.
- Где деньги? - закричала она опять, бросая меня и вдруг повернувшись
к батюшке, который хватался за шляпу. - Где деньги? - повторила она. -
А! она тебе отдала их? Безбожник! губитель мой! злодей мой! Так ты ее
тоже губишь! Ребенка! ее, ее?! Нет же! ты так не уйдешь!
И в один миг она бросилась к дверям, заперла их изнутри и взяла ключ
к себе.
- Говори! признавайся! - начала она мне голосом, едва слышным от волнения,
- признавайся во всем! Говори же, говори! или... я не знаю, что я
с тобой сделаю!
Она схватила мои руки и ломала их, допрашивая меня. Она была в исступлении.
В это мгновение я поклялась молчать и не сказать ни слова про
батюшку, но робко подняла на него в последний раз глаза... Один его
взгляд, одно его слово, что-нибудь такое, чего я ожидала и о чем молила
про себя, - и я была бы счастлива, несмотря ни на какие мучения, ни на
какую пытку... Но, боже мой! бесчувственным, угрожающим жестом он приказывал
мне молчать, будто я могла бояться чьей-нибудь другой угрозы в эту
минуту. Мне сдавило горло, захватило дух, подкосило ноги, и я упала без
чувств на пол... Со мной повторился вчерашний нервный припадок.
Я очнулась, когда вдруг раздался стук в дверь нашей квартиры. Матушка
отперла, и я увидела человека в ливрее, который, войдя в комнату и с
удивлением озираясь кругом на всех нас, спросил музыканта Ефимова. Отчим
назвался. Тогда лакей подал записку и уведомил, что он от Б., который в
эту минуту находился у князя. В пакете лежал пригласительный билет к
С-цу.
Появление лакея в богатой ливрее, назвавшего имя князя, своего господина,
который посылал нарочного к бедному музыканту Ефимову, - все это
произвело на миг сильное впечатление на матушку. Я сказала в самом начале
рассказа о ее характере, что бедная женщина все еще любила отца. И
теперь, несмотря на целые восемь лет беспрерывной тоски и страданий, ее
сердце все. еще не изменилось: она все еще могла любить его! Бог знает,
может быть, она вдруг увидела теперь перемену в судьбе его. На нее даже
и тень какой-нибудь надежды имела влияние. Почему знать, - может быть,
она тоже была несколько заражена непоколебимою самоуверенностью своего
сумасбродного мужа! Да и невозможно, чтоб эта самоуверенность на нее,
слабую женщину, не имела хоть какого-нибудь влияния, и на внимании князя
она вмиг могла построить для него тысячу планов. В один миг она готова
была опять обратиться к нему, она могла простить ему за всю жизнь свою,
даже взвесив его последнее преступление - пожертвование ее единственным
дитятей, и в порыве заново вспыхнувшего энтузиазма, в порыве новой надежды
низвесть это преступление до простого проступка, до малодушия, вынужденного
нищенством, грязною жизнию, отчаянным положением. В ней все
было увлечение, и в этот миг у ней уже были снова готовы прощение и
сострадание без конца для своего погибшего мужа.
Отец засуетился; его тоже поразила внимательность князя и Б. Он прямо
обратился к матушке, что-то шепнул ей, и она вышла из комнаты. Она воротилась
чрез две минуты, принеся размененные деньги, и батюшка тотчас же
дал рубль серебром посланному, который ушел с вежливым поклоном. Между
тем матушка, выходившая на минуту, принесла утюг, достала лучшую мужнину
манишку и начала ее гладить. Она сама повязала ему на шею белый батистовый
галстук, сохранявшийся на всякий случай с незапамятных пор в его
гардеробе вместе с черным, хотя уже и очень поношенным фраком, который
был сшит еще при поступлении его в должность при театре. Кончив туалет,
отец взял шляпу, но, выходя, попросил стакан воды; он был бледен и в изнеможении
присел на стул. Воду подала уже я; может быть, неприязненное
чувство снова прокралось в сердце матушки и охладило ее первое увлечение.
Батюшка вышел; мы остались одни. Я забилась в угол и долго молча
смотрела на матушку. Я никогда не видала ее в таком волнении: губы ее
дрожали, бледные щеки вдруг разгорелись, и она по временам вздрагивала
всеми членами. Наконец тоска ее начала изливаться в жалобах, в глухих
рыданиях и сетованиях.
- Это я, это все я виновата, несчастная! - говорила она сама с собою.
- Что ж с нею будет? что ж с нею будет, когда я умру? - продолжала она,
остановясь посреди комнаты, словно пораженная молниею от одной этой мысли.
- Неточка! дитя мое! бедная ты моя! несчастная! - сказала она, взяв
меня за руки и судорожно обнимая меня. - На кого ты останешься, когда и
при жизни-то я не могу воспитать тебя, ходить и глядеть за тобою? Ох, ты
не понимаешь меня! Понимаешь ли? запомнишь ли, что я теперь говорила,
Неточка? будешь ли помнить вперед?
- Буду, буду, маменька! - говорила я, складывая руки и умоляя ее.
Она долго, крепко держала меня в объятиях, как будто трепеща одной
мысли, что разлучится со мною. Сердце мое разрывалось.
- Мамочка! мама! - сказала я, всхлипывая, - за что ты... за что ты не
любишь папу? - И рыдания не дали мне досказать.
Стенание вырвалось из груди ее. Потом, в новой, ужасной тоске, она
стала ходить взад и вперед по комнате.
- Бедная, бедная моя! А я и не заметила, как она выросла; она знает,
все знает! Боже мой! какое впечатление,какой пример! - И она опять ломала
руки в отчаянии.
Потом она подходила ко мне и с безумною любовью целовала меня, целовала
мои руки, обливала их слезами, умоляла о прощении... Я никогда не
видывала таких страданий... Наконец она как будто измучилась и впала в
забытье. Так прошел целый час. Потом она встала, утомленная и усталая, и
сказала мне, чтоб я легла спать. Я ушла в свой угол, завернулась в одеяло,
но заснуть не могла. Меня мучила она, мучил и батюшка. Я с нетерпением
ждала его возвращения. Какой-то ужас овладевал мною при мысли о
нем. Через полчаса матушка взяла свечку и подошла ко мне посмотреть,
заснула ли я. Чтоб успокоить ее, я зажмурила глаза и притворилась, что
сплю. Оглядев меня, она тихонько подошла к шкафу, отворила его и налила
себе стакан вина. Она выпила его и легла спать, оставив зажженную свечку
на столе и дверь отпертою, как всегда делалось на случай позднего прихода
батюшки.
Я лежала как будто в забытьи, но сон не смыкал глаз моих. Едва я заводила
их, как тотчас же просыпалась и вздрагивала от каких-то ужасных
видений. Тоска моя возрастала все более и более. Мне хотелось кричать,
но крик замирал в груди моей. Наконец, уже поздно ночью, я услышала, как
отворилась наша дверь. Не помню, сколько прошло времени, но когда я
вдруг совсем открыла глаза, я увидела батюшку. Мне показалось, что он
был страшно бледен. Он сидел на стуле возле самой двери и как будто о
чем-то задумался. В комнате была мертвая тишина. Оплывшая сальная свечка
грустно освещала наше жилище. Я долго смотрела, но батюшка все еще не
двигался с места; он сидел неподвижно, все в том же положении, опустив
голову и судорожно опершись руками о колени. Я несколько раз пыталась
окликнуть его, но не могла. Оцепенение мое продолжалось. Наконец он
вдруг очнулся, поднял голову и встал со стула. Он стоял несколько минут
посреди комнаты, как будто решаясь на что-нибудь; потом вдруг подошел к
постели матушки, прислушался и, уверившись, что она спит, отправился к
сундуку, в котором лежала его скрипка. Он отпер сундук, вынул черный
футляр и поставил на стол; потом снова огляделся кругом; взгляд его был
мутный и беглый, - такой, какого я у него никогда еще не замечала.
Он было взялся за скрипку, но, тотчас же оставив ее, воротился и запер
двери. Потом, заметив отворенный шкаф, тихонько подошел к нему, увидел
стакан и вино, налил и выпил. Тут он в третий раз взялся за скрипку,
но в третий раз оставил ее и подошел к постели матушки. Цепенея от страха,
я ждала, что будет.
Он что-то очень долго прислушивался, потом вдруг откинул одеяло с лица
и начал ощупывать его рукою. Я вздрогнула. Он нагнулся еще раз и почти
приложил к ней голову; но когда он приподнялся в последний раз, то
как будто улыбка мелькнула на его страшно побледневшем лице. Он тихо и
бережно накрыл одеялом спящую, закрыл ей голову, ноги... и я начала дрожать
от неведомого страха: мне стало страшно за матушку, мне стало
страшно за ее глубокий сон, и с беспокойством вглядывалась я в эту неподвижную
линию, которая угловато обрисовала на одеяле члены ее тела...
Как молния, пробежала страшная мысль в уме моем.
Кончив все приготовления, он снова подошел к шкафу и выпил остатки
вина. Он весь дрожал, подходя к столу. Его узнать нельзя было - так он
был бледен. Тут он опять взял скрипку. Я видела эту скрипку и знала, что
она такое, но теперь ожидала чего-то ужасного, страшного, чудесного... и
вздрогнула от первых ее звуков. Батюшка начал играть. Но звуки шли
как-то прерывисто; он поминутно останавливался, как будто припоминал
что-то; наконец с растерзанным, мучительным видом положил свой смычок и
как-то странно поглядел на постель. Там его что-то все беспокоило. Он
опять пошел к постели... Я не пропускала ни одного движения его и, замирая
от ужасного чувства, следила за ним. Вдруг он поспешно начал чего-то
искать под руками - и опять та же страшная мысль, как молния, обожгла
меня. Мне пришло в голову: отчего же так крепко спит матушка? отчего же
она не проснулась, когда он рукою ощупывал ее лицо? Наконец я увидела,
что он стаскивал все, что мог найти из нашего платья, взял салоп матушкин,
свой старый сюртук, халат, даже мое платье, которое я скинула, так
что закрыл матушку совершенно и спрятал под набросанной грудой; она лежала
все неподвижно, не шевелясь ни одним членом.
Она спала глубоким сном!
Он как будто вздохнул свободнее, когда кончил свою работу. В этот раз
уже ничто не мешало ему, но все еще что-то его беспокоило. Он переставил
свечу и стал лицом к дверям, чтоб даже и не поглядеть на постель. Наконец
он взял скрипку и с каким-то отчаянным жестом ударил смычком... Музыка
началась. Но это была не музыка... Я помню все отчетливо, до последнего
мгновения; помню все, что поразило тогда мое внимание. Нет, это
была не такая музыка, которую мне потом удавалось слышать! Это были не
звуки скрипки, а как будто чей-то ужасный голос загремел в первый раз в
нашем темном жилище. Или неправильны, болезненны были мои впечатления,
или чувства мои были потрясены всем, чему я была свидетельницей, подготовлены
были на впечатления страшные, неисходимо мучительные, - но я
твердо уверена, что слышала стоны, крик человеческий, плач; целое отчаяние
выливалось в этих звуках, и наконец, когда загремел ужасный финальный
аккорд, в котором было все, что есть ужасного в плаче, мучительного
в муках и тоскливого в безнадежной тоске, - все это как будто
соединилось разом... я не могла выдержать, - я задрожала, слезы брызнули
из глаз моих, и, с страшным, отчаянным криком бросившись к батюшке, я
обхватила его руками. Он вскрикнул и опустил свою скрипку.
С минуту стоял он как потерянный. Наконец глаза его запрыгали и забегали
по сторонам; он как будто искал чего-то, вдруг схватил скрипку,
взмахнул ею надо мною... еще минута, и он, может быть, убил бы меня на
месте.
- Папочка! - закричала я ему, - папочка!
Он задрожал как лист, когда услышал мой голос, и отступил на два шага.
- Ах! так еще ты осталась! Так еще не все кончилось! Так еще ты осталась
со мной! - закричал он, подняв меня за плеча на воздух.
- Папочка! - закричала я снова, - не пугай меня,ради бога! мне страшно!
ай!
Мой плач поразил его. Он тихо опустил меня на пол и с минуту безмолвно
смотрел на меня, как будто узнавая и припоминая что-то. Наконец,
вдруг, как будто что-нибудь перевернуло его, как будто его поразила какая-то
ужасная мысль, - из помутившихся глаз его брызнули слезы; он нагнулся
ко мне и начал пристально смотреть мне в лицо.
- Папочка! - говорила я ему, терзаясь от страха, - не смотри так, папочка!
Уйдем отсюда! уйдем скорее! уйдем, убежим!
- Да, убежим, убежим! пора! пойдем, Неточка! скорее, скорее! - И он
засуетился, как будто только теперь догадался, что ему делать. Торопливо
озирался он кругом и, увидя на полу матушкин платок, поднял его и положил
в карман, потом увидел чепчик - и его тоже поднял и спрятал на себе,
как будто снаряжаясь в дальнюю дорогу и захватывая все, что было ему
нужно.
Я мигом надела свое платье и, тоже торопясь, начала захватывать все,
что мне казалось нужным для дороги.
- Все ли, все ли? - спрашивал отец, - все ли готово? скорей! скорей!
Я наскоро навязала узел, накинула на голову платок, и уже мы оба стали
было выходить, когда мне вдруг пришло в голову, что надо взять и картинку,
которая висела на стене. Батюшка тотчас же согласился с этим. Теперь
он был тих, говорил шепотом и только торопил меня поскорее идти.
Картина висела очень высоко; мы вдвоем принесли стул, потом приладили на
него скамейку и, взгромоздившись на нее, наконец, после долгих трудов,
сняли. Тогда все было готово к нашему путешествию. Он взял меня за руку,
и мы было уже пошли, но вдруг батюшка остановил меня. Он долго тер себе
лоб, как будто вспоминая что-то, что еще не было сделано. Наконец он как
будто нашел, что ему было надо, отыскал ключи, которые лежали у матушки
под подушкой, и торопливо начал искать чего-то в комоде. Наконец он воротился
ко мне и принес несколько денег, отысканных в ящике.
- Вот, на, возьми это, береги, - прошептал он мне, - не теряй же,
помни, помни!
Он мне положил сначала деньги в руку, потом взял их опять и сунул мне
за пазуху. Помню, что я вздрогнула, когда к моему телу прикоснулось это
серебро, и я как будто только теперь поняла, что такое деньги. Теперь мы
опять были готовы, но он вдруг опять остановил меня.
- Неточка! - сказал он мне, как будто размышляя с усилием, - деточка
моя, я позабыл... что такое?.. Что это надо?.. Я не помню... Да, да, нашел,
вспомнил!.. Поди сюда, Неточка!
Он подвел меня к углу, где был образ, и сказал, чтоб я стала на колени.
- Молись, дитя мое, помолись! тебе лучше будет!.. Да, право, будет
лучше, - шептал он мне, указывая на образ и как-то странно смотря на меня.
- Помолись, помолись! - говорил он каким-то просящим, умоляющим голосом.
Я бросилась на колени, сложила руки и, полная ужаса, отчаяния, которое
уже совсем овладело мною, упала на пол и пролежала несколько минут
как бездыханная. Я напрягала все свои мысли, все свои чувства в молитве,
но страх преодолевал меня. Я приподнялась, измученная тоскою. Я уже не
хотела идти с ним, боялась его; мне хотелось остаться. Наконец то, что
томило и мучило меня, вырвалось из груди моей.
- Папа, - сказала я, обливаясь слезами, - а мама?.. Что с мамой? где
она? где моя мама?..
Я не могла продолжать и залилась слезами.
Он тоже со слезами смотрел на меня. Наконец он взял меня за руку,
подвел к постели, разметал набросанную груду платья и открыл одеяло. Боже
мой! Она лежала мертвая, уже похолодевшая и посиневшая. Я как бесчувственная
бросилась на нее и обняла ее труп. Отец поставил меня на колени.
- Поклонись ей, дитя! - сказал он, - простись с нею...
Я поклонилась. Отец поклонился вместе со мною... Он был ужасно бледен;
губы его двигались и что-то шептали.
- Это не я, Неточка, не я, - говорил он мне, указывая дрожащею рукою
на труп. - Слышишь, не я; я не виноват в этом. Помни, Неточка!
- Папа, пойдем, - прошептала я в страхе. - Пора!
- Да, теперь пора, давно пора! - сказал он, схватив меня крепко за
руку и торопясь выйти из комнаты. - Ну,теперь в путь! слава богу, слава
богу, теперь все кончено!
Мы сошли с лестницы; полусонный дворник отворил нам ворота, подозрительно
поглядывая на нас, и батюшка, словно боясь его вопроса, выбежал
из ворот первый, так что я едва догнала его. Мы прошли нашу улицу и вышли
на набережную канала. За ночь на камнях мостовой выпал снег, и шел
теперь мелкими хлопьями. Было холодно; я дрогла до костей и бежала за
батюшкой, судорожно уцепившись за полы его фрака. Скрипка была у него
под мышкой, и он поминутно останавливался, чтоб придержать под мышкой
футляр.
Мы шли с четверть часа; наконец, он повернул по скату тротуара на самую
канаву и сел на последней тумбе. В двух шагах от нас была прорубь.
Кругом не было ни души. Боже! как теперь помню я то страшное ощущение,
которое вдруг овладело мною! Наконец совершилось все, о чем я мечтала
уже целый год. Мы ушли из нашего бедного жилища... Но того ли я ожидала,
о том ли я мечтала, то ли создалось в моей детской фантазии, когда я загадывала
о счастии того, которого я так не детски любила? Всего более
мучила меня в это мгновение матушка. "Зачем мы ее оставили, - думала я,
- одну? покинули ее тело как ненужную вещь?" И помню, что это более всего
меня терзало и мучило.
- Папочка! - начала я, не в силах будучи выдержать мучительной заботы
своей, - папочка!
- Что такое? - сказал он сурово.
- Зачем мы, папочка, оставили там маму? Зачем мы бросили ее? - спросила
я заплакав. - Папочка! воротимся домой! Позовем к ней кого-нибудь.
- Да, да! - закричал он вдруг, встрепенувшись и приподымаясь с тумбы,
как будто что-то новое пришло ему в голову, разрешавшее все сомнения
его. - Да, Неточка, так нельзя; нужно пойти к маме; ей там холодно! Поди
к ней, Неточка, поди; там не темно, там есть свечка; не бойся, позови к
ней кого-нибудь и потом приходи ко мне; поди одна, а я тебя здесь подожду...
Я ведь никуда не уйду.
Я тотчас же пошла, но едва только взошла на тротуар, как вдруг будто
с другой стороны и бежит от меня, оставив меня одну, покидая меня в эту
минуту! Я закричала сколько во мне было силы и в страшном испуге бросилась
догонять его. Я задыхалась: он бежал все скорее и скорее... я его уже
теряла из виду. На дороге мне попалась его шляпа, которую он потерял в
бегстве; я подняла ее и пустилась снова бежать. Дух во мне замирал, и ноги
подкашивались. Я
...Закладка в соц.сетях
