Жанр: Классика
Неточка Незванова
... решалась оставить Александру Михайловну, которая изменилась
в лице, глядя на мужа. Она тоже предчувствовала что-то недоброе.
Наконец то, чего я ожидала с таким страхом, случилось.
Среди глубокого молчания я подняла глаза и встретила очки Петра Александровича,
направленные прямо на меня. Это было так неожиданно, что я
вздрогнула, чуть не вскрикнула и потупилась. Александра Михайловна заметила
мое движение.
- Что с вами? Отчего вы покраснели? - раздался резкий и грубый голос
Петра Александровича.
Я молчала; сердце мое колотилось так, что я не могла вымолвить слова.
- Отчего она покраснела? Отчего она все краснеет? - спросил он, обращаясь
к Александре Михайловне, нагло указывая ей на меня.
Негодование захватило мне дух. Я бросила умоляющий взгляд на Александру
Михайловну. Она поняла меня. Бледные щеки ее вспыхнули.
- Аннета, - сказала она мне твердым голосом, которого я никак не ожидала
от нее, - поди к себе, я через минуту к тебе приду: мы проведем вечер
вместе...
- Я вас спрашиваю, слышали ли меня или нет? - прервал Петр Александрович,
еще более возвышая голос и как будто не слыхав, что сказала жена.
- Отчего вы краснеете, когда встречаетесь со мной? Отвечайте!
- Оттого, что вы заставляете ее краснеть и меня также, - отвечала
Александра Михайловна прерывающимся от волнения голосом.
Я с удивлением взглянула на Александру Михайловну. Пылкость ее возражения
с первого раза была мне совсем непонятна.
- Я заставляю вас краснеть, я? - отвечал ей Петр Александрович, казалось
тоже вне себя от изумления и сильно ударяя на слово я. - За меня вы
краснели? Да разве я могу вас заставить краснеть за меня? Вам, а не мне
краснеть, как вы думаете?
Эта фраза была так понятна для меня, сказана с такой ожесточенной,
язвительной насмешкой, что я вскрикнула от ужаса и бросилась к Александре
Михайловне. Изумление, боль, укор и ужас изображались на смертельно
побледневшем лице ее. Я взглянула на Петра Александровича, сложив с умоляющим
видом руки. Казалось, он сам спохватился; но бешенство, вырвавшее
у него эту фразу, еще не прошло. Однако ж, заметив безмолвную мольбу
мою, он смутился. Мой жест говорил ясно, что я про многое знаю из того,
что между ними до сих пор было тайной, и что я хорошо поняла слова его.
- Аннета, идите к себе, - повторила Александра Михайловна слабым, но
твердым голосом, встав со стула, - мне очень нужно говорить с Петром
Александровичем...
Она была, по-видимому, спокойна; но за это спокойствие я боялась
больше, чем за всякое волнение. Я как будто не слыхала слов ее и оставалась
на месте как вкопанная. Все силы мои напрягла я, чтоб прочесть на
ее лице, что происходило в это мгновение в душе ее. Мне показалось, что
она не поняла ни моего жеста, ни моего восклицания.
- Вот что вы наделали, сударыня! - проговорил Петр Александрович,
взяв меня за руки и указав на жену.
Боже мой! Я никогда не видала такого отчаяния, которое прочла теперь
на этом убитом, помертвевшем лице. Он взял меня за руку и вывел из комнаты.
Я взглянула на них в последний раз. Александра Михайловна стояла,
облокотясь на камин и крепко сжав обеими руками голову. Все положение ее
тела изображало нестерпимую муку. Я охватила руку Петра Александровича и
горячо сжала ее.
- Ради бога! ради бога! - проговорила я прерывающимся голосом, - пощадите!
- Не бойтесь, не бойтесь! - сказал он, как-то странно смотря на меня,
- это ничего, это припадок. Ступайте же, ступайте.
Войдя в свою комнату, я бросилась на диван и закрыла руками лицо. Целые
три часа пробыла я в таком положении и в это мгновение прожила целый
ад. Наконец я не выдержала и послала спросить, можно ли мне прийти к
Александре Михайловне. С ответом пришла мадам Леотар. Петр Александрович
прислал сказать, что припадок прошел, опасности нет, но что Александре
Михайловне нужен покой. Я не ложилась спать до трех часов утра и все думала,
ходя взад и вперед по комнате. Положение мое было загадочнее, чем
когда-нибудь, но я чувствовала себя как-то покойнее, - может быть, потому,
что чувствовала себя всех виновнее. Я легла спать, с нетерпением
ожидая завтрашнего утра.
Но на другой день я, к горестному изумлению, заметила какую-то необъяснимую
холодность в Александре Михайловне. Сначала мне показалось,
что этому чистому, благородному сердцу тяжело быть со мною после вчерашней
сцены с мужем, которой я поневоле была свидетельницей. Я знала, что
это дитя способно покраснеть передо мною и просить у меня же прощения за
то, что несчастная сцена, может быть, оскорбила вчера мое сердце. Но
вскоре я заметила в ней какую-то другую заботу и досаду, проявлявшуюся
чрезвычайно неловко: то она ответит мне сухо и холодно, то слышится в
словах ее какой-то особенный смысл; то, наконец, она вдруг сделается со
мной очень нежна, как будто раскаиваясь в этой суровости, которой не
могло быть в ее сердце, и ласковые, тихие слова ее как будто звучат каким-то
укором. Наконец я прямо спросила ее, что с ней и нет ли у ней чего
мне сказать? На быстрый вопрос мой она немного смутилась, но тотчас
же, подняв на меня свои большие тихие глаза и смотря на меня с нежной
улыбкой, сказала:
- Ничего, Неточка; только знаешь что: когда ты меня так быстро спросила,
я немного смутилась. Это оттого, что ты спросила так скоро... уверяю
тебя. Но, слушай, - отвечай мне правду, дитя мое: есть что-нибудь у
тебя на сердце такое, от чего бы ты так не смутилась, если б тебя о том
спросили так же быстро и неожиданно?
- Нет, - отвечала я, посмотрев на нее ясными глазами.
- Ну, вот и хорошо! Если б ты знала, друг мой, как я тебе благодарна
за этот прекрасный ответ. Не то чтоб я тебя могла подозревать в чем-нибудь
дурном, - никогда! Я не прощу себе и мысли об этом. Но слушай: взяла
я тебя дитятей, а теперь тебе семнадцать лет. Ты видела сама: я
больная, я сама как ребенок, за мной еще нужно ухаживать. Я не могла заменить
тебе вполне родную мать, несмотря на то что любви к тебе слишком
достало бы на то в моем сердце. Если ж теперь меня так мучит забота, то,
разумеется, не ты виновата, а я. Прости ж мне и за вопрос и за то, что
я, может быть, невольно не исполнила всех моих обещаний, которые дала
тебе и батюшке, когда взяла тебя из его дома. Меня это очень беспокоит и
часто беспокоило, друг мой.
Я обняла ее и заплакала.
- О, благодарю, благодарю вас за все! - сказала я, обливая ее руки
слезами. - Не говорите мне так, не разрывайте моего сердца. Вы были мне
больше чем мать; да благословит вас бог за все, что вы сделали оба, вы и
князь, мне, бедной, оставленной! Бедная моя, родная моя!
- Полно, Неточка, полно! Обними меня лучше; так, крепче, крепче! Знаешь
что? Бог знает отчего мне кажется, что ты в последний раз меня обнимаешь.
- Нет, нет, - говорила я, разрыдавшись, как ребенок, - нет, этого не
будет! Вы будете счастливы!.. Еще впереди много дней. Верьте, мы будем
счастливы.
- Спасибо тебе, спасибо, что ты так любишь меня. Теперь около меня
мало людей; меня все оставили!
- Кто же оставили? кто они?
- Прежде были и другие кругом меня; ты не знаешь, Неточка. Они меня
все оставили, все ушли, точно призраки были. А я их так ждала, всю жизнь
ждала; бог с ними! Смотри, Неточка: видишь, какая глубокая осень; скоро
пойдет снег: с первым снегом я и умру, - да; но я и не тужу. Прощайте!
Лицо ее было бледно и худо; на каждой щеке горело зловещее, кровавое
пятно; губы ее дрожали и запеклись от внутреннего жара.
Она подошла к фортепьяно и взяла несколько аккордов; в это мгновение
с треском лопнула струна и заныла в длинном дребезжащем звуке...
- Слышишь, Неточка, слышишь? - сказала она вдруг каким-то вдохновенным
голосом, указывая на фортепьяно. - Эту струну слишком, слишком натянули:
она не вынесла и умерла. Слышишь, как жалобно умирает звук!
Она говорила с трудом. Глухая душевная боль отразилась на лице ее, и
глаза ее наполнились слезами.
- Ну, полно об этом, Неточка, друг мой; довольно; приведи детей.
Я привела их. Она как будто отдохнула, на них глядя, и через час отпустила
их.
- Когда я умру, ты не оставишь их, Аннета? Да? - сказала она мне шепотом,
как будто боясь, чтоб нас кто-нибудь не подслушал.
- Полноте, вы убьете меня! - могла только я проговорить ей в ответ.
- Я ведь шутила, - сказала она, помолчав и улыбнувшись. - А ты и поверила?
Я ведь иногда бог знает что говорю. Я теперь как дитя; мне нужно
все прощать.
Тут она робко посмотрела на меня, как будто боясь что-то выговорить.
Я ожидала.
- Смотри не пугай его, - проговорила она наконец, потупив глаза, с
легкой краской в лице и так тихо, что я едва расслышала.
- Кого? - спросила я с удивлением.
- Мужа. Ты, пожалуй, расскажешь ему все потихоньку.
- Зачем же, зачем? - повторяла я все более и более в удивлении.
- Ну, может быть, и не расскажешь, как знать! - отвечала она, стараясь
как можно хитрее взглянуть на меня, хотя все та же простодушная
улыбка блестела на губах ее и краска все более и более вступала ей в лицо.
- Полно об этом; я ведь все шучу.
Сердце мое сжималось все больнее и больнее.
- Только послушай, ты их будешь любить, когда я умру, - да? - прибавила
она серьезно и опять как будто с таинственным видом, - так, как бы
родных детей своих любила. - да? Припомни: я тебя всегда за родную считала
и от своих не рознила.
- Да, да, - отвечала я, не зная, что говорю, и задыхаясь от слез и
смущения.
Горячий поцелуй зажегся на руке моей, прежде чем я успела отнять ее.
Изумление сковало мне язык.
"Что с ней? что она думает? что вчера у них было такое?" - пронеслось
в моей голове.
Через минуту она стала жаловаться на усталость.
- Я уже давно больна, только не хотела пугать вас обоих, - сказала
она. - Ведь вы меня оба любите, - да?.. До свидания, Неточка; оставь меня,
а только вечером приди ко мне непременно. Придешь?
Я дала слово; но рада была уйти. Я не могла более вынести.
Бедная, бедная! Какое подозрение провожает тебя в могилу? - восклицала
я рыдая, - какое новое горе язвит и точит твое сердце, и о котором ты
едва смеешь вымолвить слово? Боже мой! Это долгое страдание, которое я
уже знала теперь все наизусть, эта жизнь без просвета, эта любовь робкая,
ничего не требующая, и даже теперь, теперь, почти на смертном одре
своем, когда сердце рвется пополам от боли, она, как преступная, боится
малейшего ропота, жалобы, - и вообразив, выдумав новое горе, она уже покорилась
ему, помирилась с ним!..
Вечером, в сумерки, я, воспользовавшись отсутствием Оврова (приезжего
из Москвы), прошла в библиотеку, отперла шкаф и начала рыться в книгах,
чтоб выбрать какую-нибудь для чтения вслух Александре Михайловне. Мне
хотелось отвлечь ее от черных мыслей и выбрать что-нибудь веселое, легкое...
Я разбирала долго и рассеянно. Сумерки сгущались; а вместе с ними
росла и тоска моя. В руках моих очутилась опять эта книга, развернутая
на той же странице, на которой и теперь я увидала следы письма, с тех
пор не сходившего с груди моей, - тайны, с которой как будто переломилось
и вновь началось мое существование и повеяло на меня так много холодного,
неизвестного, таинственного, неприветливого, уже и теперь издали
так сурово грозившего мне... "Что с нами будет, - думала я, - угол, в
котором мне было так тепло, так привольно, - пустеет! Чистый, светлый
дух, охранявший юность мою, оставляет меня. Что впереди?" Я стояла в каком-то
забытьи над своим прошедшим, так теперь милым сердцу, как будто
силясь прозреть вперед, в неизвестное, грозившее мне... Я припоминаю эту
минуту, как будто теперь вновь переживаю ее: так сильно врезалась она в
моей памяти.
Я держала в руках письмо и развернутую книгу; лицо мое было омочено
слезами. Вдруг я вздрогнула от испуга: надо мной раздался знакомый мне
голос. В то же время я почувствовала, что письмо вырвали из рук моих. Я
вскрикнула и оглянулась: передо мной стоял Петр Александрович. Он схватил
меня за руку и крепко удерживал на месте; правой рукой подносил он к
свету письмо и силился разобрать первые строки... Я закричала; я скорей
готова была умереть, чем оставить это письмо в руках его. По торжествующей
улыбке я видела, что ему удалось разобрать первые строки. Я теряла
голову...
Мгновение спустя я бросилась к нему, почти не помня себя, и вырвала
письмо из рук его. Все это случилось так скоро, что я еще сама не понимала,
какие образом письмо очутилось у меня опять. Но, заметив, что он
снова хочет вырвать его из рук моих, я поспешно спрятала письмо на груди
и отступила на три шага.
Мы с полминуты смотрели друг на друга молча. Я еще содрогалась от испуга;
он - бледный, с дрожащими, посинелыми от гнева губами, первый
прервал молчание.
- Довольно! - сказал он слабым от волнения голосом. - Вы, верно, не
хотите, чтоб я употребил силу; отдайте же мне письмо добровольно.
Только теперь я одумалась, и оскорбление, стыд, негодование против
грубого насилия захватили мне дух. Горячие слезы потекли по разгоревшимся
щекам моим. Я вся дрожала от волнения и некоторое время была не в силах
вымолвить слова.
- Вы слышали? - сказал он, подойдя во мне на два шага...
- Оставьте меня, оставьте! - закричала я, отодвигаясь от него. - Вы
поступили низко, неблагородно. Вы забылись!.. Пропустите меня!..
- Как? что это значит? И вы еще смеете принимать такой тон... после
того, что вы... Отдайте, говорю вам!
Он еще раз шагнул ко мне, но, взглянув на меня, увидел в глазах моих
столько решимости, что остановился, как будто в раздумье.
- Хорошо! - сказал он наконец сухо, как будто остановившись на одном
решении, но все еще через силу подавляя себя. - Это своим чередом, а
сперва...
Тут он осмотрелся кругом.
- Вы... кто вас пустил в библиотеку? почему этот шкаф отворен? где
взяли ключ?
- Я не буду вам отвечать, - сказала я, - я не могу с вами говорить.
Пустите меня, пустите!
Я пошла к дверям.
- Позвольте, - сказал он, остановив меня за руку, - вы так не уйдете!
Я молча вырвала у него свою руку и снова сделала движение к дверям.
- Хорошо же. Но я не могу вам позволить, в самом деле, получать
письма от ваших любовников, в моем доме...
Я вскрикнула от испуга и взглянула на него как потерянная...
- И потому...
- Остановитесь! - закричала я. - Как вы можете? как вы могли мне сказать?..
Боже мой! боже мой!..
- Что? что! вы еще угрожаете мне?
Но я смотрела на него бледная, убитая отчаянием. Сцена между нами
дошла до последней степени ожесточения, которого я не могла понять. Я
молила его взглядом не продолжать далее. Я готова была простить за оскорбление,
с тем чтоб он остановился. Он смотрел на меня пристально и
видимо колебался.
- Не доводите меня до крайности, - прошептала я в ужасе.
- Нет-с, это нужно кончить! - сказал он наконец, как будто одумавшись.
- Признаюсь вам, я было колебался от этого взгляда, - прибавил он
с странной улыбкой. - Но, к несчастию, дело само за себя говорит. Я успел
прочитать начало письма. Это письмо любовное. Вы меня не разуверите!
нет, выкиньте это из головы! И если я усомнился на минуту, то это доказывает
только, что ко всем вашим прекрасным качествам я должен присоединить
способность отлично лгать, а потому повторяю...
По мере того как он говорил, его лицо все более и более искажалось от
злобы. Он бледнел; губы его кривились и дрожали, так что он, наконец, с
трудом произнес последние слова. Становилось темно. Я стояла без защиты,
одна, перед человеком, который в состоянии оскорблять женщину. Наконец,
все видимости были против меня; я терзалась от стыда, терялась, не могла
понять злобы этого человека. Не отвечая ему, вне себя от ужаса я бросилась
вон из комнаты и очнулась, уж стоя при входе в кабинет Александры
Михайловны. В это мгновение послышались и его шаги; я уже хотела войти в
комнату, как вдруг остановилась как бы пораженная громом.
"Что с нею будет? - мелькнуло в моей голове. - Это письмо!.. Нет,
лучше вс° на свете, чем этот последний удар в ее сердце", - и я бросилась
назад. Но уж было поздно: он стоял подле меня.
- Куда хотите пойдемте, - только не здесь, не здесь! - шепнула я,
схватив его руку. - Пощадите ее! Я приду опять в библиотеку или... куда
хотите! Вы убьете ее!
- Это вы убьете ее! - отвечал он, отстраняя меня.
Все надежды мои исчезли. Я чувствовала, что ему именно хотелось перенесть
всю сцену к Александре Михайловне.
- Ради бога! - говорила я, удерживая его всеми силами.
Но в это мгновение поднялась портьера, и Александра Михайловна очутилась
перед нами. Она смотрела на нас в удивлении. Лицо ее было бледнее
всегдашнего. Она с трудом держалась на ногах. Видно было, что ей больших
усилий стоило дойти до нас, когда она заслышала наши голоса.
- Кто здесь? о чем вы здесь говорили? - спросила она, смотря на нас в
крайнем изумлении.
Несколько мгновений длилось молчание, и она побледнела как полотно. Я
бросилась к ней, крепко обняла ее и увлекла назад в кабинет. Петр Александрович
вошел вслед за мною. Я спрятала лицо свое на груди ее и все
крепче, крепче обнимала ее, замирая от ожидания.
- Что с тобою, что с вами? - спросила в другой раз Александра Михайловна.
- Спросите ее. Вы еще вчера так ее защищали, - сказал Петр Александрович,
тяжело опускаясь в кресла.
Я все крепче и крепче сжимала ее в своих объятиях.
- Но, боже мой, что ж это такое? - проговорила Александра Михайловна
в страшном испуге. - Вы так раздражены, она испугана, в слезах. Аннета,
говори мне все, что было между вами.
- Нет, позвольте мне сперва, - сказал Петр Александрович, подходя к
нам, взяв меня за руку и оттащив от Александры Михайловны. - Стойте тут,
- сказал он, указав на средину комнаты. - Я вас хочу судить перед той,
которая заменила вам мать. А вы успокойтесь, сядьте, - прибавил он, усаживая
Александру Михайловну на кресла. - Мне горько, что я не мог вас
избавить от этого неприятного объяснения; но оно необходимо.
- Боже мой! что ж это будет? - проговорила Александра Михайловна, в
глубокой тоске перенося свой взгляд поочередно на меня и на мужа. Я ломала
руки, предчувствуя роковую минуту. От него я уж не ожидала пощады.
- Одним словом, - продолжал Петр Александрович, - я хотел, чтоб вы
рассудили вместе со мною. Вы всегда (и не понимаю отчего, это одна из
ваших фантазий), вы всегда - еще вчера, например, - думали, говорили...
но не знаю, как сказать; я краснею от предположений... Одним словом, вы
защищали ее, вы нападали на меня, вы уличали меня в неуместной строгости;
вы намекали еще на какое-то другое чувство, будто бы вызывающее меня
на эту неуместную строгость; вы... но я не понимаю, отчего я не могу подавить
своего смущения, эту краску в лице при мысли о ваших предположениях;
отчего я не могу сказать о них гласно, открыто, при ней... Одним
словом, вы...
- О, вы этого не сделаете! нет, вы не скажете этого! - вскрикнула
Александра Михайловна, вся в волнении, сгорев от стыда, - нет, вы пощадите
ее. Это я, я все выдумала! Во мне нет теперь никаких подозрений.
Простите меня за них, простите. Я больна, мне нужно простить, но только
не говорите ей, нет... Аннета, - сказала она, подходя ко мне, - Аннета,
уйди отсюда, скорее, скорее! Он шутил; это я всему виновата; это неуместная
шутка...
- Одним словом, вы ревновали меня к ней, - сказал Петр Александрович,
без жалости бросив эти слова в ответ ее тоскливому ожиданию. Она вскрикнула,
побледнела и оперлась на кресло, едва удерживаясь на ногах.
- Бог вам простит! - проговорила она наконец слабым голосом. - Прости
меня за него, Неточка, прости; я была всему виновата. Я была больна,
я...
- Но это тиранство, бесстыдство, низость! - закричала я в исступлении,
поняв, наконец, все, поняв, зачем ему хотелось осудить меня в глазах
жены. - Это достойно презрения; вы...
- Аннета! - закричала Александра Михайловна, в ужасе схватив меня за
руки.
- Комедия! комедия, и больше ничего! - проговорил Петр Александрович,
подступая к нам в неизобразимом волнении. - Комедия, говорю я вам, -
продолжал он, пристально и с зловещей улыбкой смотря на жену, - и обманутая
во всей этой комедии одна - вы. Поверьте, что мы, - произнес он,
задыхаясь и указывая на меня, - не боимся таких объяснений; поверьте,
что мы уж не так целомудренны, чтоб оскорбляться, краснеть и затыкать
уши, когда нам заговорят о подобных делах. Извините, я выражаюсь просто,
прямо, грубо, может быть, но - так должно. Уверены ли вы, сударыня, в
порядочном поведении этой... девицы?
- Боже! что с вами? Вы забылись! - проговорила Александра Михайловна,
остолбенев, помертвев от испуга.
- Пожалуйста, без громких слов! - презрительно перебил Петр Александрович.
- Я не люблю этого. Здесь дело простое, прямое, пошлое до последней
пошлости. Я вас спрашиваю о ее поведении; знаете ли вы...
Но я не дала ему договорить и, схватив его за руки, с силою оттащила
в сторону. Еще минута - и все могло быть потеряно.
- Не говорите о письме! - сказала я быстро, шепотом. - Вы убьете ее
на месте. Упрек мне будет упреком ей в то же время. Она не может судить
меня, потому что я все знаю... понимаете, я все знаю!
Он пристально, с диким любопытством посмотрел на меня - и смешался;
кровь выступила ему на лицо.
- Я все знаю, все! - повторила я.
Он еще колебался. На губах его шевелился вопрос. Я предупредила:
- Вот что было, - сказала я вслух, наскоро, обращаясь к Александре
Михайловне, которая глядела на нас в робком, тоскливом изумлении. - Я
виновата во всем. Уж четыре года тому, как я вас обманывала. Я унесла
ключ от библиотеки и уж четыре года потихоньку читаю книги. Петр Александрович
застал меня над такой книгой, которая... не могла, не должна
была быть в руках моих. Испугавшись за меня, он преувеличил опасность в
глазах ваших!.. Но я не оправдываюсь (поспешила я, заметив насмешливую
улыбку на губах его): я во всем виновата. Соблазн был сильнее меня, и,
согрешив раз, я уж стыдилась признаться в своем проступке... Вот все,
почти все, что было между нами...
- О-го, как бойко! - прошептал подле меня Петр Александрович.
Александра Михайловна выслушала меня с глубоким вниманием; но в лице
ее видимо отражалась недоверчивость. Она попеременно взглядывала то на
меня, то на мужа. Наступило молчание. Я едва переводила дух. Она опустила
голову на грудь и закрыла рукою глаза, соображая что-то и, очевидно,
взвешивая каждое слово, которое я произнесла. Наконец она подняла голову
и пристально посмотрела на меня.
- Неточка, дитя мое, я знаю, ты не умеешь лгать, - проговорила она.
-. Это все, что случилось, решительно все?
- Все, - отвечала я.
- Все ли? - спросила она, обращаясь к мужу.
- Да, все, - отвечал он с усилием, - все!
Я отдохнула.
- Ты даешь мне слово, Неточка?
- Да, - отвечала я не запинаясь.
Но я не утерпела и взглянула на Петра Александровича. Он смеялся,
выслушав, как я дала слово. Я вспыхнула, и мое смущение не укрылось от
бедной Александры Михайловны. Подавляющая, мучительная тоска отразилась
на лице ее.
- Довольно, - сказала она грустно. - Я вам верю. Я не могу вам не верить.
- Я думаю, что такого признания достаточно, - проговорил Петр Александрович.
- Вы слыхали? Что прикажете думать?
Александра Михайловна не отвечала. Сцена становилась все тягостнее и
тягостнее.
- Я завтра же пересмотрю все книги, - продолжал Петр Александрович. -
Я не знаю, что там еще было; но...
- А какую книгу читала она? - спросила Александра Михайловна.
- Книгу? Отвечайте вы, - сказал он, обращаясь ко мне. - Вы умеете
лучше меня объяснять дело, - прибавил он с затаенной насмешкой.
Я смутилась и не могла выговорить ни слова. Александра Михайловна
покраснела и опустила глаза. Наступила долгая пауза. Петр Александрович
в досаде ходил взад и вперед по комнате.
- Я не знаю, что между вами было, - начала наконец Александра Михайловна,
робко выговаривая каждое слово, - но если это только было, - продолжала
она, силясь дать особенный смысл словам своим, уже смутившаяся
от неподвижного взгляда своего мужа, хотя она и старалась не глядеть на
него, - если только это было, то я не знаю, из-за чего нам всем горевать
и так отчаиваться. Виноватее всех я, я одна, и это меня очень мучит. Я
пренебрегла ее воспитанием, я и должна отвечать за все. Она должна простить
мне, и я ее осудить не могу и не смею. Но, опять, из-за чего ж нам
отчаиваться? Опасность прошла. Взгляните на нее, - сказала она, одушевляясь
все более и более и бросая пытливый взгляд на своего мужа, -
взгляните на нее: неужели ее неосторожный поступок оставил хоть какие-нибудь
последствия? Неужели я не знаю ее, дитяти моего, моей дочери
милой? Неужели я не знаю, что ее сердце чисто и благородно, что в этой
хорошенькой головке, - продолжала она, лаская меня и привлекая к себе, -
ум ясен и светел, а совесть боится обмана... Полноте, мои милые! Перестанем!
Верно, другое что-нибудь затаилось в нашей тоске; может быть, на
нас только мимолетом легла враждебная тень. Но мы разгоним ее любовью,
добрым согласием и рассеем недоумение наше. Может быть, много недоговорено
между нами, и я винюсь первая. Я первая таилась от вас, у меня у
первой родились бог знает какие подозрения, в которых виновата больная
голова моя. Но... но если уж мы отчасти и высказались, то вы должны оба
простить меня, потому... потому, наконец, что нет большого греха в том,
что я подозревала...
Сказав это, она робко и краснея взглянула на мужа и с тоскою ожидала
слов его. По мере того как он ее слушал, насмешливая улыбка показывалась
на его губах. Он перестал ходить и остановился прямо перед нею, закинув
назад руки. Он, казалось, рассматривал ее
...Закладка в соц.сетях
