Жанр: Классика
Игрок
...о вдруг он все бросил, сел в вагон и прикатил в Париж.
Разумеется, прием Blanche оказался самым лучшим для него лекарством; но
признаки болезни оставались долго спустя, несмотря на радостное и
восторженное его состояние. Рассуждать или даже только вести кой-как
немного серьезный разговор он уж совершенно не мог; в таком случае он
только приговаривал ко всякому слову "гм!" и кивал головой - тем и
отделывался. Часто он смеялся, но каким-то нервным, болезненным смехом,
точно закатывался; другой раз сидит по целым часам пасмурный, как ночь,
нахмурив свои густые брови. Многого он совсем даже и не припоминал; стал до
безобразия рассеян и взял привычку говорить сам с собой. Только одна
Blanche могла оживлять его; да и припадки пасмурного, угрюмого состояния,
когда он забивался в угол, означали только то, что он давно не видел
Blanche, или что Blanche куда-нибудь уехала, а его с собой не взяла, или,
уезжая, не приласкала его. При этом он сам не сказал бы, чего ему хочется,
и сам не знал, что он пасмурен и грустен. Просидев час или два (я замечал
это раза два, когда Blanche уезжала на целый день, вероятно, к Альберту),
он вдруг начинает озираться, суетиться, оглядывается, припоминает и как
будто хочет кого-то сыскать; но, не видя никого и так и не припомнив, о чем
хотел спросить, он опять впадал в забытье до тех пор, пока вдруг не
являлась Blanche, веселая, резвая, разодетая, с своим звонким хохотом; она
подбегала к нему, начинала его тормошить и даже целовала, чем, впрочем,
редко его жаловала. Раз генерал до того ей обрадовался, что даже заплакал,
- я даже подивился.
Blanche, с самого его появления у нас, начала тотчас же за него предо
мною адвокатствовать. Она пускалась даже в красноречие; напоминала, что она
изменила генералу из-за меня, что она была почти уж его невестою, слово
дала ему; что из-за нее он бросил семейство, и что, наконец, я служил у
него и должен бы это чувствовать, и что - как мне не стыдно... Я все
молчал, а она ужасно тараторила. Наконец я рассмеялся, и тем дело и
кончилось, то есть сперва она подумала, что я дурак, а под конец
остановилась на мысли, что я очень хороший и складный человек. Одним
словом, я имел счастие решительно заслужить под конец полное
благорасположение этой достойной девицы. (Blanche, впрочем, была и в самом
деле предобрейшая девушка, - в своем только роде, разумеется; я ее не так
ценил сначала.) "Ты умный и добрый человек, - говаривала она мне под конец,
- и... и... жаль только, что ты такой дурак! Ты ничего, ничего не
наживешь!"
"Un vrai russe, un calmouk!"89 - она несколько раз посылала меня
прогуливать по улицам генерала, точь-в-точь с лакеем свою левретку. Я,
впрочем, водил его и в театр, и в Bal-Mabile, и в рестораны. На это Blanche
выдавала и деньги, хотя у генерала были и свои, и он очень любил вынимать
бумажник при людях. Однажды я почти должен был употребить силу, чтобы не
дать ему купить брошку в семьсот франков, которою он прельстился в
Палерояле и которую во что бы то ни стало хотел подарить Blanche. Ну, что
ей была брошка в семьсот франков? У генерала и всех-то денег было не более
тысячи франков. Я никогда не мог узнать, откуда они у него явились?
Полагаю, что от мистера Астлея, тем более что тот в отеле за них заплатил.
Что же касается до того, как генерал все это время смотрел на меня, то мне
кажется, он даже и не догадывался о моих отношениях к Blanche. Он хоть и
слышал как-то смутно, что я выиграл капитал, но, наверное, полагал, что я у
Blanche вроде какого-нибудь домашнего секретаря или даже, может быть,
слуги. По крайней мере говорил он со мной постоянно свысока по-прежнему,
по-начальнически, и даже пускался меня иной раз распекать. Однажды он
ужасно насмешил меня и Blanche, у нас, утром, за утренним кофе. Человек он
был не совсем обидчивый; а тут вдруг обиделся на меня, за что? - до сих пор
не понимаю. Но, конечно, он и сам не понимал. Одним словом, он завел речь
без начала и конца, a batons-rompus90, кричал, что я мальчишка, что он
научит... что он даст понять... и так далее, и так далее. Но никто ничего
не мог понять. Blanche заливалась-хохотала; наконец его кое-как успокоили и
увели гулять. Много раз я замечал, впрочем, что ему становилось грустно,
кого-то и чего-то было жаль, кого-то недоставало ему, несмотря даже на
присутствие Blanche. В эти минуты он сам пускался раза два со мною
заговаривать, но никогда толком не мог объясниться, вспоминал про службу,
про покойницу жену, про хозяйство, про имение. Нападет на какое-нибудь
слово и обрадуется ему, и повторяет его сто раз на дню, хотя оно вовсе не
выражает ни его чувств, ни его мыслей. Я пробовал заговаривать с ним о его
детях; но он отделывался прежнею скороговоркою и переходил поскорее на
другой предмет: "Да-да! дети-дети, вы правы, дети!" Однажды только он
расчувствовался - мы шли с ним в театр: "Это несчастные дети! - заговорил
он вдруг, - да, сударь, да, это нес-с-счастные дети!" И потом несколько раз
в этот вечер повторял слова: несчастные дети! Когда я раз заговорил о
Полине, он пришел даже в ярость. "Это неблагодарная женщина, - воскликнул
он, - она зла и неблагодарна! Она осрамила семью! Если б здесь были законы,
я бы ее в бараний рог согнул! Да-с, да-с!" Что же касается до Де-Грие, то
он даже и имени его слышать не мог. "Он погубил меня, - говорил он, - он
обокрал меня, он меня зарезал! Это был мой кошмар в продолжение целых двух
лет! Он по целым месяцам сряду мне во сне снился! Это - это, это... О, не
говорите мне о нем никогда!"
Я видел, что у них что-то идет на лад, но молчал, по обыкновению.
Blanche объявила мне первая: это было ровно за неделю до того, как мы
расстались. "- Il a du chance91, - тараторила она мне, - babouchka теперь
действительно уж больна и непременно умрет. Мистер Астлей прислал
телеграмму; согласись, что все-таки он наследник ее. А если б даже и нет,
то он ничему не помешает. Во-первых, у него есть свой пенсион, а во-вторых,
он будет жить в боковой комнате и будет совершенно счастлив. Я буду "madame
la generale". Я войду в хороший круг (Blanche мечтала об этом постоянно),
впоследствии буду русской помещицей, j'aurai un chateau, des moujiks, et
puis j'aurai toujours mon million"92.
--------
89 - Настоящий русский, калмык! (франц.).
90 - через пятое на десятое, бессвязно (франц.).
91 - Ему везет (франц.).
92 - у меня будет замок, мужики, а потом у меня все-таки будет мой
миллион (франц.).
- Ну, а если он начнет ревновать, будет требовать... бог знает чего, -
понимаешь?
- О нет, non, non, non! Как он смеет! Я взяла меры, не беспокойся. Я
уж заставила его подписать несколько векселей на имя Альберта. Чуть что - и
он тотчас же будет наказан; да и не посмеет!
- Ну, выходи...
Свадьбу сделали без особенного торжества, семейно и тихо. Приглашены
были Альберт и еще кое-кто из близких. Hortense, Cleopatre и прочие были
решительно отстранены. Жених чрезвычайно интересовался своим положением.
Blanche сама повязала ему галстук, сама его напомадила, и в своем фраке и в
белом жилете он смотрел tres comme il faut93.
- Il est pourtant tres comme il faut94, - объявила мне сама Blanche,
выходя из комнаты генерала, как будто идея о том, что генерал tres comme il
faut, даже ее самое поразила. Я так мало вникал в подробности, участвуя во
всем в качестве такого ленивого зрителя, что многое и забыл, как это было.
Помню только, что Blanche оказалась вовсе не de Cominges, ровно как и мать
ее - вовсе не veuve Cominges, а - du-Placet. Почему они были обе de
Cominges до сих пор - не знаю. Но генерал и этим остался очень доволен, и
du-Placet ему даже больше понравилось, чем de Cominges. В утро свадьбы он,
уже совсем одетый, все ходил взад и вперед по зале и все повторял про себя,
с необыкновенно серьезным и важным видом: "Mademoiselle Blanche du-Placet!
Blanche du-Placet! Du-Placet! Девица Бланка Дю-Пласет!.." И некоторое
самодовольствие сияло на его лице. В церкви, у мэра и дома за закуской он
был не только радостен и доволен, но даже горд. С ними с обоими что-то
случилось. Blanche стала смотреть тоже с каким то особенным достоинством.
- Мне теперь нужно совершенно иначе держать себя, - сказала она мне
чрезвычайно серьезно, - mais vois-tu, я не могу заучить мою теперешнюю
фамилию: Загорьянский, Загозианский, madame la generale de Sago-Sago, ces
diables des noms russes, enfin madame la generale a quatorze consonnes!
comme c'est agreable, n'est ce pas?95
Наконец мы расстались, и Blanche, эта глупая Blanche, даже
прослезилась, прощаясь со мною. "Tu etais bon enfant, - говорила она хныча.
- Je te croyais bete es tu avais l'air96, но это к тебе идет". И, уж пожав
мне руку окончательно, она вдруг воскликнула: "Attends!", бросилась в свой
будуар и чрез минуту вынесла мне два тысячефранковых билета. Этому я ни за
что бы не поверил! "Это тебе пригодится, ты, может быть, очень ученый
outchitel, но ты ужасно глупый человек. Больше двух тысяч я тебе ни за что
не дам, потому что ты - все равно проиграешь. Ну, прощай! Nous serons
toujours bons amis, а если опять выиграешь, непременно приезжай ко мне, et
tu serais heureux!"97
У меня у самого оставалось еще франков пятьсот; кроме того, есть
великолепные часы в тысячу франков, бриллиантовые запонки и прочее, так что
можно еще протянуть довольно долгое время, ни о чем не заботясь. Я нарочно
засел в этом городишке, чтоб собраться, а главное, жду мистера Астлея. Я
узнал наверное, что он будет здесь проезжать и остановится на сутки, по
делу. Узнаю обо всем... а потом - потом прямо в Гомбург. В Рулетенбург не
поеду, разве на будущий год. Действительно, говорят, дурная примета
пробовать счастья два раза сряду за одним и тем же столом, а в Гомбурге
самая настоящая-то игра и есть.
--------
93 - очень прилично (франц.).
94 - Он, однако, очень приличен (франц.).
95 - но видишь ли... госпожа генеральша эти дьявольские русские имена,
словом, госпожа генеральша Заго-Заго и еще четырнадцать согласных! как это
приятно, не правда ли? (франц.).
96 - Я считала тебя глупым, и ты смотрел дурачком (франц.).
97 - Мы всегда будем друзьями... и ты будешь счастлив! (франц.).
Глава XVII
Вот уже год и восемь месяцев, как я не заглядывал в эти записки, и
теперь только, от тоски и горя, вздумал развлечь себя и случайно перечел
их. Так на том и оставил тогда, что поеду в Гомбург. Боже! с каким,
сравнительно говоря, легким сердцем я написал тогда эти последние строчки!
То есть не то, чтоб с легким сердцем, а с какою самоуверенностью, с какими
непоколебимыми надеждами! Сомневался ли я хоть сколько-нибудь в себе? И вот
полтора года с лишком прошли, и я, по-моему, гораздо хуже, чем нищий! Да
что нищий! Наплевать на нищенство! Я просто сгубил себя! Впрочем, не с чем
почти и сравнивать, да и нечего себе мораль читать! Ничего не может быть
нелепее морали в такое время! О самодовольные люди: с каким гордым
самодовольством готовы эти болтуны читать свои сентенции! Если б они знали,
до какой степени я сам понимаю всю омерзительность теперешнего моего
состояния, то, конечно, уж не повернулся бы у них язык учить меня. Ну что,
что могут они мне сказать нового, чего я не знаю? И разве в этом дело? Тут
дело в том, что - один оборот колеса и все изменяется, и эти же самые
моралисты первые (я в этом уверен) придут с дружескими шутками поздравлять
меня. И не будут от меня все так отворачиваться, как теперь. Да наплевать
на них на всех! Что я теперь? Zero. Чем могу быть завтра? Я завтра могу из
мертвых воскреснуть и вновь начать жить! Человека могу обрести в себе, пока
еще он не пропал!
Я действительно тогда поехал в Гомбург, но... я был потом и опять в
Рулетенбурге, был и в Спа, был даже и в Бадене, куда я ездил камердинером
советника Гинце, мерзавца и бывшего моего здешнего барина. Да, я был и в
лакеях, целых пять месяцев! Это случилось сейчас после тюрьмы. (Я ведь
сидел и в тюрьме в Рулетенбурге за один здешний долг. Неизвестный человек
меня выкупил, - кто такой? Мистер Астлей? Полина? Не знаю, но долг был
заплачен, всего двести талеров, и я вышел на волю.) Куда мне было деваться?
Я и поступил к этому Гинце. Он человек молодой и ветреный, любит
полениться, а я умею говорить и писать на трех языках. Я сначала поступил к
нему чем-то вроде секретаря, за тридцать гульденов в месяц; но кончил у
него настоящим лакейством: держать секретаря ему стало не по средствам, и
он мне сбавил жалованье; мне же некуда было идти, я остался - и таким
образом сам собою обратился в лакея. Я недоедал и недопивал на его службе,
но зато накопил в пять месяцев семьдесят гульденов. Однажды вечером, в
Бадене, я объявил ему, что желаю с ним расстаться; в тот же вечер я
отправился на рулетку. О, как стучало мое сердце! Нет, не деньги мне были
дороги! Тогда мне только хотелось, чтоб завтра же все эти Гинце, все эти
обер-кельнеры, все эти великолепные баденские дамы, чтобы все они говорили
обо мне, рассказывали мою историю, удивлялись мне, хвалили меня и
преклонялись пред моим новым выигрышем. Все это детские мечты и заботы,
но... кто знает: может быть, я повстречался бы и с Полиной, я бы ей
рассказал, и она бы увидела, что я выше всех этих нелепых толчков судьбы...
О, не деньги мне дороги! Я уверен, что разбросал бы их опять какой-нибудь
Blanche и опять ездил бы в Париже три недели на паре собственных лошадей в
шестнадцать тысяч франков. Я ведь наверное знаю, что я не скуп; я даже
думаю, что я расточителен, - а между тем, однако ж, с каким трепетом, с
каким замиранием сердца я выслушиваю крик крупера: trente et un, rouge,
impaire et passe или: quatre, noir, pair et manque! С какою алчностью
смотрю я на игорный стол, по которому разбросаны луидоры, фридрихсдоры и
талеры, на столбики золота, когда они от лопатки крупера рассыпаются в
горящие, как жар, кучи, или на длинные в аршин столбы серебра, лежащие
вокруг колеса. Еще подходя к игорной зале, за две комнаты, только что я
заслышу дзеньканье пересыпающихся денег, - со мною почти делаются судороги.
О, тот вечер, когда я понес мои семьдесят гульденов на игорный стол,
тоже был замечателен. Я начал с десяти гульденов и опять с passe. К passe я
имею предрассудок. Я проиграл... Оставалось у меня шестьдесят гульденов
серебряною монетою; я подумал - и предпочел zero. Я стал разом ставить на
него по пяти гульденов; с третьей ставки вдруг выходит zero, я чуть не умер
от радости, получив сто семьдесят пять гульденов; когда я выиграл сто тысяч
гульденов, я не был так рад. Тотчас же я поставил сто гульденов на rouge -
дала; все двести на rouge - дала; все четыреста на noir - дала; все
восемьсот на manque - дала; считая с прежним, было тысяча семьсот
гульденов, и это - менее чем в пять минут! Да, в эдакие-то мгновения
забываешь и все прежние неудачи! Ведь я добыл это более чем жизнию рискуя,
осмелился рискнуть и - вот я опять в числе человеков!
Я занял номер, заперся и часов до трех сидел и считал свои деньги.
Наутро я проснулся уже не лакеем. Я решил в тот же день выехать в Гомбург:
там я не служил в лакеях и в тюрьме не сидел. За полчаса до поезда я
отправился поставить две ставки, не более, и проиграл полторы тысячи
флоринов. Однако же все-таки переехал в Гомбург, и вот уже месяц, как я
здесь...
Я, конечно, живу в постоянной тревоге, играю по самой маленькой и
чего-то жду, рассчитываю, стою по целым дням у игорного стола и наблюдаю
игру, даже во сне вижу игру, но при всем этом мне кажется, что я как будто
одеревенел, точно загряз в какой-то тине. Заключаю это по впечатлению при
встрече с мистером Астлеем. Мы не видались с того самого времени и
встретились нечаянно; вот как это было. Я шел в саду и рассчитывал, что
теперь я почти без денег, но что у меня есть пятьдесят гульденов, кроме
того, в отеле, где я занимаю каморку, я третьего дня совсем расплатился.
Итак, мне остается возможность один только раз пойти теперь на рулетку, -
если выиграю хоть что-нибудь, можно будет продолжать игру; если проиграю -
надо опять идти в лакеи, в случае если не найду сейчас русских, которым бы
понадобился учитель. Занятый этою мыслью, я пошел, моею ежедневною
прогулкою чрез парк и чрез лес, в соседнее княжество. Иногда я выхаживал
таким образом часа по четыре и возвращался в Гомбург усталый и голодный.
Только что вышел я из сада в парк, как вдруг на скамейке увидел мистера
Астлея. Он первый меня заметил и окликнул меня. Я сел подле него. Заметив
же в нем некоторую важность, я тотчас же умерил мою радость; а то я было
ужасно обрадовался ему.
- Итак, вы здесь! Я так и думал, что вас повстречаю, - сказал он мне.
- Не беспокойтесь рассказывать: я знаю, я все знаю; вся ваша жизнь в эти
год и восемь месяцев мне известна.
- Ба! вот как вы следите за старыми друзьями! - ответил я. - Это
делает вам честь, что не забываете... Постойте, однако ж, вы даете мне
мысль - не вы ли выкупили меня из рулетенбургской тюрьмы, где я сидел за
долг в двести гульденов? Меня выкупил неизвестный.
- Нет, о нет; я не выкупал вас из рулетенбургской тюрьмы, где вы
сидели за долг в двести гульденов, но я знал, что вы сидели в тюрьме за
долг в двести гульденов.
- Значит, все-таки знаете, кто меня выкупил?
- О нет, не могу сказать, что знаю, кто вас выкупил.
- Странно; нашим русским я никому не известен, да русские здесь,
пожалуй, и не выкупят; это у нас там, в России, православные выкупают
православных. А я так и думал, что какой-нибудь чудак-англичанин, из
странности.
Мистер Астлей слушал меня с некоторым удивлением. Он, кажется, думал
найти меня унылым и убитым.
- Однако ж я очень радуюсь, видя вас совершенно сохранившим всю
независимость вашего духа и даже веселость, - произнес он с довольно
неприятным видом.
- То есть внутри себя вы скрыпите от досады, зачем я не убит и не
унижен, - сказал я смеясь.
Он не скоро понял, но, поняв, улыбнулся.
- Мне нравятся ваши замечания. Я узнаю в этих словах моего прежнего,
умного, старого, восторженного и вместе с тем цинического друга; одни
русские могут в себе совмещать, в одно и то же время, столько
противоположностей. Действительно, человек любит видеть лучшего своего
друга в унижении пред собою; на унижении основывается большею частью
дружба; и это старая, известная всем умным людям истина. Но в настоящем
случае, уверяю вас, я искренно рад, что вы не унываете. Скажите, вы не
намерены бросить игру?
- О, черт с ней! Тотчас же брошу, только бы...
- Только бы теперь отыграться? Так я и думал; не договаривайте - знаю,
- вы это сказали нечаянно, следственно, сказали правду. Скажите, кроме
игры, вы ничем не занимаетесь?
- Да, ничем...
Он стал меня экзаменовать. Я ничего не знал, я почти не заглядывал в
газеты и положительно во все это время не развертывал ни одной книги.
- Вы одеревенели, - заметил он, - вы не только отказались от жизни, от
интересов своих и общественных, от долга гражданина и человека, от друзей
своих (а они все-таки у вас были), вы не только отказались от какой бы то
ни было цели, кроме выигрыша, вы даже отказались от воспоминаний своих. Я
помню вас в горячую и сильную минуту вашей жизни; но я уверен, что вы
забыли все лучшие тогдашние впечатления ваши; ваши мечты, ваши теперешние,
самые насущные желания не идут дальше pair и impair, rouge, noir,
двенадцать средних и так далее, и так далее, я уверен!
- Довольно, мистер Астлей, пожалуйста, пожалуйста, не напоминайте, -
вскричал я с досадой, чуть не со злобой, - знайте, что я ровно ничего не
забыл; но я только на время выгнал все это из головы, даже воспоминания, -
до тех пор, покамест не поправлю радикально мои обстоятельства; тогда...
тогда вы увидите, я воскресну из мертвых!
- Вы будете здесь еще чрез десять лет, - сказал он. - Предлагаю вам
пари, что я напомню вам это, если буду жив, вот на этой же скамейке.
- Ну довольно, - прервал я с нетерпением, - и, чтоб вам доказать, что
я не так-то забывчив на прошлое, позвольте узнать: где теперь мисс Полина?
Если не вы меня выкупили, то уж, наверно, она. С самого того времени я не
имел о ней никакого известия.
- Нет, о нет! Я не думаю, чтобы она вас выкупила. Она теперь в
Швейцарии, и вы мне сделаете большое удовольствие, если перестанете меня
спрашивать о мисс Полине, - сказал он решительно и даже сердито.
- Это значит, что и вас она уж очень поранила! - засмеялся я невольно.
- Мисс Полина - лучшее существо из всех наиболее достойных уважения
существ, но, повторяю вам, вы сделаете мне великое удовольствие, если
перестанете меня спрашивать о мисс Полине. Вы ее никогда не знали, и ее имя
в устах ваших я считаю оскорблением нравственного моего чувства.
- Вот как! Впрочем, вы неправы; да о чем же мне и говорить с вами,
кроме этого, рассудите? Ведь в этом и состоят все наши воспоминания. Не
беспокойтесь, впрочем, мне не нужно никаких внутренних, секретных ваших
дел... Я интересуюсь только, так сказать, внешним положением мисс Полины,
одною только теперешнею наружною обстановкою ее. Это можно сообщить в двух
словах.
- Извольте, с тем чтоб этими двумя словами было все покончено. Мисс
Полина была долго больна; она и теперь больна; некоторое время она жила с
моими матерью и сестрой в северной Англии. Полгода назад ее бабка -
помните, та самая сумасшедшая женщина - померла и оставила лично ей семь
тысяч фунтов состояния. Теперь мисс Полина путешествует вместе с семейством
моей сестры, вышедшей замуж. Маленький брат и сестра ее тоже обеспечены
завещанием бабки и учатся в Лондоне. Генерал, ее отчим, месяц назад умер в
Париже от удара. Mademoiselle Blanche обходилась с ним хорошо, но все, что
он получил от бабки, успела перевести на себя... вот, кажется, и все.
- А Де-Грие? Не путешествует ли и он тоже в Швейцарии?
- Нет, Де-Грие не путешествует в Швейцарии; и я не знаю, где Де-Грие;
кроме того, раз навсегда предупреждаю вас избегать подобных намеков и
неблагородных сопоставлений, иначе вы будете непременно иметь дело со мною.
- Как! несмотря на наши прежние дружеские отношения?
- Да, несмотря на наши прежние дружеские отношения.
- Тысячу раз прошу извинения, мистер Астлей. Но позвольте, однако ж:
тут нет ничего обидного и неблагородного; я ведь ни в чем не виню мисс
Полину. Кроме того, француз и русская барышня, говоря вообще, - это такое
сопоставление, мистер Астлей, которое не нам с вами разрешить или понять
окончательно.
- Если вы не будете упоминать имя Де-Грие вместе с другим именем, то я
попросил бы вас объяснить мне, что вы подразумеваете под выражением:
"француз и русская барышня"? Что это за "сопоставление"? Почему тут именно
француз и непременно русская барышня?
- Видите, вы и заинтересовались. Но это длинная материя, мистер
Астлей. Тут много надо бы знать предварительно. Впрочем, это вопрос важный
- как ни смешно все это с первого взгляда. Француз, мистер Астлей, это -
законченная, красивая форма. Вы, как британец, можете с этим быть
несогласны; я, как русский, тоже несогласен, ну, пожалуй, хоть из зависти;
но наши барышни могут быть другого мнения. Вы можете находить Расина
изломанным, исковерканным и парфюмированным; даже читать его, наверное, не
станете. Я тоже нахожу его изломанным, исковерканным и парфюмированным, с
одной даже точки зрения смешным; но он прелестен, мистер Астлей, и,
главное, - он великий поэт, хотим или не хотим мы этого с вами.
Национальная форма француза, то есть парижанина, стала слагаться в изящную
форму, когда мы еще были медведями. Революция наследовала дворянству.
Теперь самый пошлейший французишка может иметь манеры, приемы, выражения и
даже мысли вполне изящной формы, не участвуя в этой форме ни своею
инициативою, ни душою, ни сердцем; все это досталось ему по наследству.
Сами собою, они могут быть пустее пустейшего и подлее подлейшего. Ну-с,
мистер Астлей, сообщу вам теперь, что нет существа в мире доверчивее и
откровеннее доброй, умненькой и не слишком изломанной русской барышни.
Де-Грие, явясь в какой-нибудь роли, явясь замаскированным, может завоевать
ее сердце с необыкновенною легкостью; у него есть изящная форма, мистер
Астлей, и барышня принимает эту форму за его собственную душу, за
натуральную форму его души и сердца, а не за одежду, доставшуюся ему по
наследству. К величайшей вашей неприятности, я должен вам признаться, что
англичане большею частью угловаты и неизящны, а русские довольно чутко
умеют различать красоту и на нее падки. Но, чтобы различать красоту души и
оригинальность личности, для этого нужно несравненно более
самостоятельности и свободы, чем у наших женщин, тем более барышень, - и уж
во всяком случае больше опыта. Мисс Полине же - простите, сказанного не
воротишь - нужно очень, очень долгое время решаться, чтобы предпочесть вас
мерзавцу Де-Грие. Она вас и оценит, станет вашим другом, откроет вам все
свое сердце; но в этом сердце все-таки будет царить ненавистный мерзавец,
скверный и мелкий процентщик Де-Грие. Это даже останется, так сказать, из
одного упрямства и самолюбия, потому что этот же самый Де-Грие явился ей
когда-то в ореоле изящного маркиза, разочарованного либерала и
разорившегося (будто бы?), помогая ее семейству и легкомысленному генералу.
Все эти проделки открылись после. Но это ничего, что открылись: все-таки
подавайте ей теперь прежнего Де-Грие - вот чего ей надо! И чем больше
ненавидит она теперешнего Де-Грие, тем больше тоскует о прежнем, хоть
прежний и существовал только в ее воображении. Вы сахаровар, мистер Астлей?
- Да, я участвую в компании известного сахарного завода Ловель и Комп.
- Ну, вот видите, мистер Астлей. С одной стороны - сахаровар, а с
другой - Аполлон Бельведерский; все это как-то не связывается. А я даже и
не сахаровар; я просто мелкий игрок на рулетке, и даже в лакеях был, что,
наверное, уже известно мисс Полине, потому что у ней, кажется, хорошая
полиция.
- Вы озлоблены, а потому и говорите весь этот вздор, - хладнокровно и
подумав сказал мистер Астлей. - Кроме того, в ваших словах не
Закладка в соц.сетях
