Жанр: Классика
Дядюшкин сон
...вы встречаетесь с ней потом, чрез несколько
времени, в высшем обществе; встречаетесь где-нибудь на бале, при блистательном
освещении, при упоительной музыке, среди великолепнейших женщин,
и, среди всего этого праздника, вы одни, грустный, задумчивый, бледный,
где-нибудь опершись на колонну (но так, что вас видно), следите за ней в
вихре бала. Она танцует. Около вас льются упоительные звуки Штрауса,
сыплется остроумие высшего общества, - а вы один, бледный и убитый вашею
страстию! Что тогда будет с Зинаидой, подумайте? Какими глазами будет
она глядеть на вас? "И я, - подумает она, - я сомневалась в этом человеке,
который мне пожертвовал всем, всем и растерзал для меня свое сердце!"
Разумеется, прежняя любовь воскресла бы в ней с неудержимою силою!
Марья Александровна остановилась перевести дух. Мозгляков повернулся
в креслах с такою силою, что они еще раз затрещали. Марья Александровна
продолжала.
- Для здоровья князя Зина едет за границу, в Италию, в Испанию, - в
Испанию, где мирты, лимоны, где голубое небо, где Гвадалквивир, - где
страна любви, где нельзя жить и не любить; где розы и поцелуи, так сказать,
носятся в воздухе! Вы едете туда же, за ней; вы жертвуете службой,
связями, всем! Там начинается ваша любовь с неудержимою силой; любовь,
молодость. Испания, - боже мой! Разумеется, ваша любовь непорочная, святая;
но вы, наконец, томитесь, смотря друг на друга. Вы меня понимаете,
mon ami! Конечно, найдутся низкие, коварные люди, изверги, которые будут
утверждать, что вовсе не родственное чувство к страждущему старику повлекло
вас за границу. Я нарочно назвала вашу любовь непорочною, потому
что эти люди, пожалуй, придадут ей совсем другое значение. Но я мать,
Павел Александрович, и я ли научу вас дурному!.. Конечно, князь не в
состоянии будет смотреть за вами обоими, но - что до этого! Можно ли на
этом основывать такую гнусную клевету? Наконец, он умирает, благословляя
судьбу свою. Скажите: за кого ж выйдет Зина, как не за вас? Вы такой
дальний родственник князю, что препятствий к браку не может быть никаких.
Вы берете ее, молодую, богатую, знатную, - и в какое же время? -
когда браком с ней могли бы гордиться знатнейшие из вельмож! Чрез нее вы
становитесь свой в самом высшем кругу общества; через нее вы получаете
вдруг значительное место, входите в чины. Теперь у вас полтораста душ, а
тогда вы богаты; князь устроит все в своем завещании; я берусь за это. И
наконец, главное, она уже вполне уверена в вас, в вашем сердце, в ваших
чувствах, и вы вдруг становитесь для нее героем добродетели и самоотвержения!..
И вы, и вы спрашиваете после этого, в чем ваша выгода? Но ведь
нужно, наконец, быть слепым, чтоб не замечать, чтоб не сообразить, чтоб
не рассчитать эту выгоду, когда она стоит в двух шагах перед вами, смотрит
на вас, улыбается вам, а сама говорит:"Это я, твоя выгода!" Павел
Александрович, помилуйте!
- Марья Александровна! - вскричал Мозгляков в необыкновенном волнении,
- теперь я все понял! я поступил грубо, низко и подло!
Он вскочил со стула и схватил себя за волосы.
- И не расчетливо, - прибавила Марья Александровна, - главное: не
расчетливо!
- Я осел, Марья Александровна! - вскричал он почти в отчаянии. - Теперь
все погибло, потому что я до безумия люблю ее!
- Может быть, и не все погибло, - проговорила госпожа Москалева тихо,
как будто что-то обдумывая.
- О, если б это было возможно! Помогите! научите! спасите!
И Мозгляков заплакал.
- Друг мой! - с состраданием сказала Марья Александровна, подавая ему
руку, - вы это сделали от излишней горячки, от кипения страсти, стало
быть, от любви же к ней! Вы были в отчаянии, вы не помнили себя! ведь
должна же она понять все это...
- Я до безумия люблю ее и всем готов для нее пожертвовать! - кричал
Мозгляков.
- Послушайте, я оправдаю вас перед нею...
- Марья Александровна!
- Да, я берусь за это! Я сведу вас. Вы выскажете ей все, все, как я
вам сейчас говорила!
- О боже! как вы добры, Марья Александровна!.. Но.. нельзя ли это
сделать сейчас?
- Оборони бог! О, как вы неопытны, друг мой! Она такая гордая! Она
примет это за новую грубость, за нахальность! Завтра же я устрою все, а
теперь - уйдите куда-нибудь, хоть к этому купцу... пожалуй, приходите
вечером; но я бы вам не советовала!
- Уйду, уйду! боже мой! вы меня воскрешаете! но еще один вопрос: ну,
а если князь не так скоро умрет?
- Ах, боже мой, как вы наивны, mon cher Paul. Напротив, нам надобно
молить бога о его здоровье. Надобно всем сердцем желать долгих дней этому
милому, этому доброму, этому рыцарски честному старичку! Я первая, со
слезами, и день и ночь буду молиться за счастье моей дочери. Но, увы!
кажется, здоровье князя ненадежно! К тому же придется теперь посетить
столицу, вывозить Зину в свет. Боюсь, ох боюсь, чтоб это окончательно не
довершило его! Но - будем молиться, cher Paul, а остальное - в руце божией!..
Вы уже идете! Благословляю вас, mon ami! Надейтесь, терпите, мужайтесь,
главное - мужайтесь! Я никогда не сомневалась в благородстве
чувств ваших...
Она крепко пожала ему руку, и Мозгляков на цыпочках вышел из комнаты.
- Ну, проводила одного дурака! - сказала она с торжеством. - Остались
другие...
Дверь отворилась, и вошла Зина. Она была бледнее обыкновенного. Глаза
ее сверкали.
- Маменька! - сказала она, - кончайте скорее, или я не вынесу! Все
это до того грязно и подло, что я готова бежать из дому. Не томите же
меня, не раздражайте меня! Меня тошнит, слышите ли: меня тошнит от всей
этой грязи!
- Зина! что с тобою, мой ангел? Ты... ты подслушивала! - вскричала
Марья Александровна, пристально и с беспокойством вглядываясь в Зину.
- Да, подслушивала. Не хотите ли вы стыдить меня, как этого дурака?
Послушайте, клянусь вам, что если вы еще будете меня так мучить и назначать
мне разные низкие роли в этой низкой комедии, то я брошу все и покончу
все разом. Довольно уже того, что я решилась на главную низость!
Но... я не знала себя! Я задохнусь от этого смрада!.. - И она вышла,
хлопнув дверями.
Марья Александровна пристально посмотрела ей вслед и задумалась.
- Спешить, спешить! - вскричала она, встрепенувшись. - В ней главная
беда, главная опасность, и если все эти мерзавцы нас не оставят одних,
раззвонят по городу, - что, уж верно, и сделано, - то все пропало! Она
не выдержит этой всей кутерьмы и откажется. Во что бы то ни стало и немедленно
надо увезти князя в деревню! Слетаю сама сперва, вытащу моего
болвана и привезу сюда. Должен же он хоть на что-нибудь, наконец, пригодиться!
А там тот выспится - и отправимся! - Она позвонила.
- Что ж лошади? - спросила она вошедшего человека.
- Давно готовы-с, - отвечал лакей.
Лошади были заказаны в ту минуту, когда Марья Александровна уводила
наверх князя.
Она оделась, но прежде забежала к Зине, чтоб сообщить ей, в главных
чертах, свое решение и некоторые инструкции. Но Зина не могла ее слушать.
Она лежала в постели, лицом в подушках; она обливалась слезами и
рвала свои длинные, чудные волосы своими белыми руками, обнаженными до
локтей. Изредка вздрагивала она, как будто холод в одно мгновение проходил
по всем ее членам. Марья Александровна начала было говорить, но Зина
не подняла даже и головы.
Постояв над ней некоторое время, Марья Александровна вышла в смущении,
и чтоб вознаградить себя с другой стороны, села в карету и велела
гнать что есть мочи.
"Скверно то, что Зина подслушивала! - думала она, сидя в карете. - Я
уговорила Мозглякова почти теми же словами, как и ее. Она горда и, может
быть, оскорбилась... Гм! Но главное, главное - успеть все обделать, покамест
не пронюхали! Беда! Ну, если на грех моего дурака нету дома!.."
И при одной этой мысли ею овладело бешенство, не предвещавшее ничего
счастливого Афанасию Матвеичу; она ворочалась на своем месте от нетерпения.
Лошади мчали ее во всю прыть.
Глава X
Карета летела. Мы сказали уже, что в голове Марьи Александровны еще
утром, в то время когда она гонялась за князем по городу, блеснула гениальная
мысль. Об этой мысли мы обещали упомянуть в своем месте. Но читатель
уже знает ее. Эта мысль была: в свою очередь конфисковать князя и,
как можно скорее, увезти его в подгородную деревню, где безмятежно процветал
блаженный Афанасий Матвеич. Не скроем, что на Марью Александровну
все более и более находило какое-то необъяснимое беспокойство. Это бывает
даже с настоящими героями, именно в то время, когда они достигают цели.
Какой-то инстинкт подсказывал ей, что опасно оставаться в Мордасове.
"А уж раз в деревне, - рассуждала она, - так тут хоть весь город вверх
ногами!" Конечно, и в деревне нельзя было терять времени. Все могло случиться,
все, решительно все, хотя мы, конечно, не верим слухам, распространенным
впоследствии про мою героиню ее злоумышленниками, что она в
эту минуту боялась даже полиции. Одним словом, она видела, что надо как
можно скорее обвенчать Зину с князем. Средства же были под руками. Обвенчать
мог на дому и деревенский священник. Можно было обвенчать даже
послезавтра; в самом крайнем случае даже и завтра. Ведь бывали же
свадьбы, которые в два часа обделывались! Князю представить эту поспешность,
это отсутствие всяких праздников, сговоров, девичников за необходимое
comme il faut; внушить ему, что это будет приличнее, грандиознее.
Наконец, можно было все выставить как романическое приключение и затронуть
таким образом самую чувствительную струну в сердце князя. В крайнем
случае можно даже и напоить его или, еще лучше, держать его постоянно
пьяным. А потом, что бы ни случилось, Зина все-таки будет княгиней! Если
же не обойдется потом без скандалу, например, хоть в Петербурге или в
Москве, где у князя были родные, то и тут было свое утешение. Во-первых,
все это еще впереди; а во-вторых, Марья Александровна верила, что в высшем
обществе почти никогда не обходится без скандалу, особенно в делах
свадебных; что это даже в тоне, хотя скандалы высшего общества, по ее
понятиям, должны быть всегда какие-нибудь особенные, грандиозные,
что-нибудь вроде "Монте-Кристо" или "Memoires du Diable". Что, наконец,
стоило только показаться в высшем обществе Зине, а маменьке поддержать
ее, то все, решительно все, будут в ту же минуту побеждены и что никто
из всех этих графинь и княгинь не в состоянии будет выдержать той мордасовской
головомойки, которую способна задать им одна Марья Александровна,
всем вместе или поодиночке. Вследствие всех этих соображений Марья
Александровна и летела теперь в свое поместье за Афанасьем Матвеевичем,
в котором, по ее расчету, предстояла теперь необходимая надобность.
Действительно: вести князя в деревню значило везти его к Афанасию Матвеичу,
с которым князь, может быть, и не захотел бы знакомиться. Если же
сам Афанасий Матвеич произнесет приглашение, тогда дело принимало совсем
другой вид. К тому же явление пожилого и сановитого отца семейства, в
белом галстуке и во фраке, со шляпой в руке, приехавшего нарочно из
дальних стран по первому слуху о князе, могло произвести чрезвычайно
приятный эффект, могло даже польстить самолюбию князя. От такого настойчивого
и парадного приглашения трудно и отказаться, думала Марья Александровна.
Наконец, карета пролетела три версты, и кучер Сафрон осадил
своих коней у подъезда длинного одноэтажного деревянного строения, довольно
ветхого и почерневшего от времени, с длинным рядом окон и обставленного
со всех сторон старыми липами. Это был деревенский дом и летняя
резиденция Марьи Александровны. В доме уже горели огни.
- Где болван? - закричала Марья Александровна, как ураган врываясь в
комнаты. - Зачем тут это полотенце? А! он утирался! Опять был в бане? И
вечно-то хлещет свой чай! Ну, что на меня глаза выпучил, отпетый дурак?
Зачем у него волосы не выстрижены? Гришка! Гришка! Гришка! Зачем ты не
обстриг барина, как я тебе на прошлой неделе приказывала?
Марья Александровна, входя в комнаты, собиралась поздороваться с Афанасием
Матвеичем гораздо мягче, но, увидев, что он из бани и с наслаждением
попивает чай, она не могла удержаться от самого горького негодования.
В самом деле: столько хлопот и забот с ее стороны и столько самого
блаженного квиетизма со стороны ни к чему не нужного и не способного к
делу Афанасия Матвеича; такой контраст немедленно ужалил ее в самое
сердце. Между тем болван, или, если сказать учтивее, тот, которого называли
болваном, сидел за самоваром и, в бессмысленном испуге, раскрыв рот
и выпуча глаза, глядел на свою супругу, почти окаменившую его своим появлением.
Из передней выставилась заспанная и неуклюжая фигура Гришки,
хлопавшего глазами на всю эту сцену.
- Да не даются, оттого и не стриг, - проговорил он ворчливым и осиплым
голосом. - Десять раз с ножницами подходил, - вот, говорю, барыня
ужо-тка приедет, - нам обоим достанется, тогда чего станем делать? Нет,
говорят, подожди, я к воскресенью завьюсь; мне надо, чтоб волосы длинные
были.
- Как? так он завивается! так ты еще выдумал без меня завиваться? Это
что за фасоны? Да идет ли это к тебе, к твоей глупой башке? Боже, какой
здесь беспорядок! Чем это пахнет? Я тебя спрашиваю, изверг, чем это
здесь пахнет? - кричала супруга, накидываясь все более и более на невинного
и совершенно уже ошалевшего Афанасья Матвеича.
- Ма-матушка! - пробормотал запуганный супруг, не вставая с места и
смотря умоляющими глазами на свою повелительницу, - ма-ма-матушка!..
- Сколько раз я вбивала в твою ослиную голову, что я тебе вовсе не
матушка? Какая я тебе матушка, пигмей ты этакой! Как смеешь ты давать
такое название благородной даме, которой место в высшем обществе, а не
подле такого осла, как ты!
- Да... да ведь ты, Марья Александровна, все же законная жена моя,
так вот я и говорю... по-супружески... - возразил было Афанасий Матвеич
и в ту же минуту поднес обе руки свои к голове, чтоб защитить свои волосы.
- Ах ты, харя! ах ты, осиновый кол! Ну, слыхано ли что-нибудь глупее
такого ответа? Законная жена! Да какие теперь законные жены? Употребит
ли теперь хоть кто-нибудь в высшем обществе это глупое, это семинарское,
это отвратительно-низкое слово: "законная" - и как смеешь ты напоминать
мне, что я твоя жена, когда я стараюсь забыть об этом всеми силами, всеми
средствами моей души? Что руками-то голову закрываешь? Посмотрите,
какие у него волосы? совсем, совсем мокрые! В три часа не обсохнут! Как
теперь везти его? Как теперь людям показать? Что теперь делать?
И Марья Александровна ломала свои руки от бешенства, бегая взад и
вперед по комнате. Беда, конечно, была небольшая и исправимая; но дело в
том, что Марья Александровна не могла совладать со всепобеждающим и
властолюбивым свои духом. Она находила потребность в беспрерывном излиянии
своего гнева на Афанасья Матвеича, потому что тирания есть привычка,
обращающаяся в потребность. Да и, наконец, всем известно, к какому контрасту
способны некоторые утонченные дамы известного общества у себя за
кулисами, и мне именно хотелось изобразить этот контраст. Афанасий Матвеич
с трепетом следил за эволюциями своей супруги и даже вспотел, на
нее глядя.
- Гришка! - вскричала наконец она, - тотчас же барину одеваться!
фрак, брюки, белый галстук, жилет, - живее! Да где его головная щетка,
где щетка?
- Матушка! да ведь я из бани: простудиться могу, если в город
ехать...
- Не простудишься!
- Да вот и волосы мокрые...
- А вот мы их сейчас высушим! Гришка, бери головную щетку, три его
досуха; крепче! крепче! вот так! вот так!
Под эту команду усердный и преданный Гришка что есть силы начал оттирать
волосы своего барина, для большего удобства схватив его за плечо и
несколько принагнув к дивану. Афанасий Матвеич морщился и чуть не плакал.
- Теперь пошел сюда! подыми его, Гришка! где помада? Нагнись, нагнись,
негодяй, нагнись, дармоед!
И Марья Александровна собственноручно принялась помадить своего супруга,
безжалостно теребя его густые с проседью волосы, которые он, на
беду свою, не остриг. Афанасий Матвеич кряхтел, вздыхал, но не вскрикнул
и с покорностию выдержал всю операцию.
- Соки ты мои высосал, пачкун ты такой! - проговорила Марья Александровна.
- Да нагнись еще больше, нагнись!
- Чем же я, матушка, высосал твои соки? - промямлил супруг, нагибая
как только мог более голову.
- Болван! аллегории не понимает! Теперь причешись; а ты одевай его,
да живее!
Героиня наша уселась в кресла и инквизиторски наблюдала весь церемониал
облачения Афанасия Матвеича. Между тем он успел несколько отдохнуть
и собраться с духом, и когда дело дошло до повязки белого галстука, то
даже осмелился изъявить какое-то собственное мнение насчет формы и красоты
узла. Наконец, надевая фрак, почтенный муж совершенно ободрился и
начал поглядывать на себя в зеркало с некоторым уважением.
- Куда ж это ты везешь меня, Марья Александровна? - проговорил он,
охорашиваясь.
Марья Александровна не поверила было ушам своим.
- Слышите! ах ты, чучело! Да как ты смеешь спрашивать меня, куда я
везу тебя!
- Матушка, да ведь надо же знать...
- Молчать! Вот только назови еще раз меня матушкой, особенно там, куда
теперь едем! Целый месяц просидишь без чаю.
Испуганный супруг умолк.
- Ишь! ни одного креста ведь не выслужил, чумичка ты этакая, - продолжала
она, с презрением смотря на черный фрак Афанасия Матвеича.
Афанасий Матвеич наконец обиделся.
- Кресты, матушка, начальство дает, а я советник, а не чумичка, -
проговорил он в благородном негодовании.
- Что, что, что? Да ты здесь рассуждать научился! ах ты, мужик ты
этакой! ах ты, сопляк! Ну, жаль, некогда мне теперь с тобой возиться, а
то бы я... Ну да потом припомню! Давай ему шляпу, Гришка! Давай ему шубу!
Здесь без меня все эти три комнаты прибрать; да зеленую, угловую
комнату тоже прибрать. Мигом щетки в руки! С зеркал снять чехлы, с часов
тоже, да чтоб через час все было готово. Да сам надень фрак, людям выдай
перчатки, слышишь, Гришка, слышишь?
Сели в карету. Афанасий Матвеич недоумевал и удивлялся. Между тем
Марья Александровна думала про себя, - как бы понятнее вбить в голову
своего супруга некоторые наставления, необходимые в теперешнем его положении.
Но супруг предупредил ее.
- А я вот, Марья Александровна, сегодня сон преоригинальный видел, -
возвестил он, совсем неожиданно, посреди обоюдного молчания.
- Тьфу ты, проклятое чучело! Я думала и бог знает что! Какой-то сон!
да как ты смеешь лезть ко мне с своими мужицкими снами! Оригинальный!
понимаешь ли еще, что такое оригинальный? Слушай, говорю в последний
раз, если ты у меня сегодня осмелишься только слово упомянуть про сон
или про что-нибудь другое, то я, - я уж и не знаю, что с тобой сделаю!
Слушай хорошенько: ко мне приехал князь К. Помнишь князя К.?
- Помню, матушка, помню. Зачем же это он пожаловал?
- Молчи, не твое дело! Ты должен с особенною любезностию, как хозяин,
просить его сейчас же к нам в деревню. За тем я и везу тебя. Сегодня же
сядем и уедем. Но если ты только осмелишься хоть одно слово сказать в
целый вечер, или завтра, или послезавтра, или когда-нибудь, то я тебя
целый год заставлю гусей пасти! Ничего не говори, ни единого слова. Вот
вся твоя обязанность, понимаешь?
- Ну, а если что-нибудь спросят?
- Все равно молчи.
- Но ведь нельзя же все молчать, Марья Александровна.
- В таком случае отвечай односложно,что-нибудь этакое, например: "!
или что-нибудь такое же, чтоб показать, что ты умный человек и обсуживаешь
прежде, чем отвечаешь.
- Гм.
- Пойми ты меня! Я тебя везу для того, что ты услышал о князе и тотчас
же, в восторге от его посещения, прилетел к нему засвидетельствовать
свое почтение и просить к себе в деревню; понимаешь?
- Гм.
- Да ты не теперь гумкай, дурак! ты мне-то отвечай.
- Хорошо, матушка, все будет по-твоему; только зачем я приглашать-то
буду князя?
- Что, что? опять рассуждать! А тебе какое дело: зачем? да как ты
смеешь об этом спрашивать?
- Да я все к тому, Марья Александровна: как же приглашать-то его буду,
коли ты мне велела молчать?
- Я буду говорить за тебя, а ты только кланяйся, слышишь, только кланяйся,
а шляпу в руках держи. Понимаешь?
- Понимаю, мат... Марья Александровна.
- Князь чрезвычайно остроумен. Если что-нибудь он скажет хоть и не
тебе, то ты на все отвечай добродушной и веселой улыбкой, слышишь?
- Гм.
- Опять загумкал! Со мной не гумкать! Прямо и просто отвечай: слышишь
или нет?
- Слышу, Марья Александровна, слышу, как не услышать, а гумкаю для
того, что приучаюсь, как ты велела. Только я все про то же, матушка; как
же это: если князь что скажет, то ты приказываешь глядеть на него и улыбаться.
Ну, а все-таки если что меня спросит?
- Экой непонятливый балбес! Я уже сказала тебе: молчи. Я буду за тебя
отвечать, а ты только смотри да улыбайся.
- Да ведь он подумает, что я немой, - проворчал Афанасий Матвеич.
- Велика важность! пусть думает; зато скроешь, что ты дурак.
- Гм... Ну, а если другие об чем-нибудь спрашивать будут?
- Никто не спросит, никого не будет. А если, на случай, - чего боже
сохрани! - кто и приедет, да если что тебя спросит или что-нибудь скажет,
то немедленно отвечай саркастической улыбкой. Знаешь, что такое
саркастическая улыбка?
- Это остроумная, что ли, матушка?
- Я тебе дам, болван, остроумная! Да кто с тебя, дурака, будет спрашивать
остроумия? Насмешливая улыбка, понимаешь, - насмешливая и презрительная.
- Гм.
"Ох, боюсь я за этого болвана! - шептала про себя Марья Александровна.
- Решительно, он поклялся высосать все мои соки! Право бы, лучше было
его совсем не брать!"
Рассуждая таким образом, беспокоясь и сетуя, Марья Александровна
беспрерывно выглядывала из окошка своего экипажа и погоняла кучера. Лошади
летели, но ей все казалось тихо. Афанасий Матвеич молча сидел в
своем углу и мысленно повторял свои уроки. Наконец карета въехала в город
и остановилась у дома Марьи Александровны. Но только что успела наша
героиня выпрыгнуть на крыльцо, как вдруг увидела подъезжавшие к дому
парные двуместные сани с верхом, те самые, в которых обыкновенно разъезжала
Анна Николаевна Антипова. В санях сидели две дамы. Одна из них была,
разумеется, сама Анна Николаевна, а другая - Наталья Дмитриевна, с
недавнего времени ее искренний друг и последователь. У Марьи Александровны
упало сердце. Но не успела она вскрикнуть, как подъехал экипаж,
возок, в котором, очевидно, заключалась еще какая-то гостья. Раздались
радостные восклицания:
- Марья Александровна! и вместе с Афанасием Матвеичем! приехали! откуда?
Как кстати, а мы к вам, на весь вечер! Какой сюрприз!
Гостьи выпрыгнули на крыльцо и защебетали, как ласточки. Марья Александровна
не верила глазам и ушам своим.
"Провалились бы вы! - подумала она про себя. - Это пахнет заговором!
Надо исследовать! Но... не вам, сорокам, перехитрить меня!.. Подождите!.."
Мозгляков вышел от Марьи Александровны, по-видимому вполне утешенный.
Она совершенно воспламенила его. К Бородуеву он не пошел, чувствуя нужду
в уединении. Чрезвычайный наплыв героических и романтических мечтаний не
давал ему покоя. Ему мечталось торжественное объяснение с Зиной, потом
благородные слезы всепрощающего его сердца, бледность и отчаяние на петербургском
блистательном бале, Испания, Гвадалквивир, любовь и умирающий
князь, соединяющий их руки перед смертным часом. Потом красавица жена,
ему преданная и постоянно удивляющаяся его героизму и возвышенным
чувствам; мимоходом под шумок, - внимание какой-нибудь графини из "высшего
общества", в которое он непременно попадет через брак свой с Зиной,
вдовой князя К., вице-губернаторское место, денежки, - одним словом,
все, так красноречиво расписанное Марьей Александровной, еще раз перешло
через его вседовольную душу, лаская, привлекая ее и, главное, льстя его
самолюбию. Но вот - и не знаю, право, как это объяснить, - когда уже он
начал уставать от всех этих восторгов, ему вдруг пришла предосадная
мысль: что ведь, во всяком случае, все это еще в будущем, а теперь-то он
все-таки с предлиннейшим носом. Когда пришла к нему эта мысль, он заметил,
что забрел куда-то очень далеко, в какой-то уединенный и незнакомый
ему форштадт Мордасова. Становилось темно. По улицам, обставленным маленькими,
враставшими в землю домишками, ожесточенно лаяли собаки, которые
в провинциальных городах разводятся в ужасающем количестве, именно в
тех кварталах, где нечего стеречь и нечего украсть. Начинал падать мокрый
снег. Изредка встречался какой-нибудь запоздавший мещанин или баба в
тулупе и в сапогах. Все это, неизвестно почему, начало сердить Павла
Александровича - признак очень дурной, потому что, при хорошем обороте
дел, все, напротив, кажется нам в милом и радужном виде. Павел Александрович
невольно припоминал, что он до сих пор постоянно задавал тону в
Мордасове; очень любил, когда во всех домах ему намекали, что он жених,
и поздравляли его с этим достоинством. Он даже гордился тем, что он жених.
И вдруг он явится теперь перед всеми - в отставке! Подымется смех.
Ведь не разуверять же их всех в самом деле, не рассказывать же о петербургских
балах с колоннами и о Гвадалквивире! Рассуждая, тоскуя и сетуя,
он набрел наконец на мысль, которая уже давно неприметно скребла ему
сердце: "Да правда ли это все? Да сбудется ли это все так, как Марья
Александровна расписывала?" Тут он, кстати, припомнил, что Марья Александровна
- чрезвычайно хитрая дама, что она, как ни достойна всеобщего
уважения, но все-таки сплетничает и лжет с
...Закладка в соц.сетях
