Жанр: Классика
Дядюшкин сон
...спугал смотрительницу с грудным ребенком: теперь,
кажется, у нее пропало молоко... Восход солнца очаровательный.
Знаете, эта морозная пыль алеет, серебрится! Не обращаю ни на что внимания;
одним словом, спешу напропалую! Лошадей взял с бою: отнял у какого-то
коллежского советника и чуть не вызвал его на дуэль. Говорят мне,
что четверть часа тому съехал со станции какой-то князь, едет на своих,
ночевал. Я едва слушаю, сажусь, лечу, точно с цепи сорвался. Есть что-то
подобное у Фета, в какой-то элегии. Ровно в девяти верстах от города, на
самом повороте в Светозерскую пустынь, вижу, произошло удивительное событие.
Огромная дорожная карета лежит на боку, кучер и два лакея стоят
перед нею в недоумении, а из кареты, лежащей на боку, несутся раздирающие
душу крики и вопли. Думал проехать мимо: лежи себе на боку; не здешнего
прихода! Но превозмогло человеколюбие, которое, как выражается Гейне,
везде суется с своим носом. Останавливаюсь. Я, мой Семен, ямщик -
тоже русская душа, спешим на подмогу и, таким образом, вшестером подымаем
наконец экипаж, ставим его на ноги, которых у него, правда, и нет,
потому что он на полозьях. Помогли еще мужики с дровами, ехали в город,
получили от меня на водку. Думаю: верно, это тот самый князь! Смотрю:
боже мой! он самый и есть, князь Гаврила! Вот встреча! Кричу ему:
"Князь! дядюшка!" Он, конечно, почти не узнал меня с первого взгляда;
впрочем, тотчас же почти узнал... со второго взгляда. Признаюсь вам, однако
же, что едва ли он и теперь понимает - кто я таков, и, кажется,
принимает меня за кого-то другого, а не за родственника. Я видел его лет
семь назад в Петербурге; ну, разумеется, я тогда был мальчишка. Я-то его
запомнил: он меня поразил, - ну, а ему-то где ж меня помнить! Рекомендуюсь;
он в восхищении, обнимает меня, а между тем сам весь дрожит от испуга
и плачет, ей-богу, плачет: я видел это собственными глазами! То да
се, - уговорил его наконец пересесть в мой возок и хоть на один день заехать
в Мордасов, ободриться и отдохнуть. Он соглашается беспрекословно...
Объявляет мне, что едет в Светозерскую пустынь, к иеромонаху Мисаилу,
которого чтит и уважает; что Степанида Матвеевна, - а уж из нас,
родственников, кто не слыхал про Степаниду Матвеевну? - она меня прошлого
года из Духанова помелом прогнала, - что эта Степанида Матвеевна получила
письмо такого содержания, что у ней в Москве кто-то при последнем
издыхании: отец или дочь, не знаю, кто именно, да и не интересуюсь
знать; может быть, и отец и дочь вместе; может быть, еще с прибавкою какого-нибудь
племянника, служащего по питейной части... Одним словом, она
до того была сконфужена, что дней на десять решилась распроститься с
своим князем и полетела в столицу украсить ее своим присутствием. Князь
сидел день, сидел другой, примерял парики, помадился, фабрился, загадал
было на картах (может быть, даже и на бобах); но стало невмочь без Степаниды
Матвеевны! приказал лошадей и покатил в Светозерскую пустынь.
Кто-то из домашних, боясь невидимой Степаниды Матвеевны, осмелился было
возразить; но князь настоял. Выехал вчера после обеда, ночевал в Игишеве,
со станции съехал на заре и, на самом повороте к иеромонаху Мисаилу,
полетел с каретой чуть не в овраг. Я его спасаю, уговариваю заехать к
общему другу нашему, многоуважаемой Марье Александровне; он говорит про
вас, что вы очаровательнейшая дама из всех, которых он когда-нибудь
знал, и вот мы здесь, а князь поправляет теперь наверху свой туалет, с
помощию своего камердинера, которого не забыл взять с собою и которого
никогда и ни в каком случае не забудет взять с собою, потому что согласится
скорее умереть, чем явиться к дамам без некоторых приготовлений
или, лучше сказать - исправлений... Вот и вся история! Eine allerliebste
Geschichte!
- Но какой он юморист, Зина! - вскрикивает Марья Александровна, выслушав,
- как он это мило рассказывает! Но, послушайте, Поль, - один вопрос:
объясните мне хорошенько ваше родство с князем! Вы называете его
дядей?
- Ей-богу, не знаю, Марья Александровна, как и чем я родня ему: кажется,
седьмая вода, может быть, даже и не на киселе, а на чем-нибудь
другом. Я тут не виноват нисколько; а виновата во всем этом тетушка Аглая
Михайловна. Впрочем, тетушке Аглае Михайловне больше и делать нечего,
как пересчитывать по пальцам родню; она-то и протурила меня ехать к
нему, прошлого лета, в Духаново. Съездила бы сама! Просто-запросто я называю
его дядюшкой; он откликается. Вот вам и все наше родство, на сегодняшний
день по крайней мере...
- Но я все-таки повторю, что только один бог мог вас надоумить привезти
его прямо ко мне! Я трепещу, когда воображу себе, чт`о бы с ним
было, бедняжкой, если б он попал к кому-нибудь другому, а не ко мне? Да
его бы здесь расхватали, разобрали по косточкам, съели! Бросились бы на
него, как на рудник, как на россыпь, - пожалуй, обокрали бы его? Вы не
можете представить себе, какие здесь жадные, низкие и коварные людишки,
Павел Александрович!..
- Ах, боже мой, да к кому же его и привезти, как не к вам, - какие
вы, Марья Александровна! - подхватывает Настасья Петровна, вдова, разливающая
чай. - Ведь не к Анне же Николаевне везти его, как вы думаете?
- Однако ж, что он так долго не выходит? Это даже странно, - говорит
Марья Александровна, в нетерпении вставая с места.
- Дядюшка-то? Да, я думаю, он еще пять часов будет там одеваться! К
тому же так как у него совершенно нет памяти, то он, может быть, и забыл,
что приехал к вам в гости. Ведь это удивительнейший человек, Марья
Александровна!
- Ах, полноте, пожалуйста, чт`о вы!
- Вовсе не чт`о вы, Марья Александровна, а сущая правда! Ведь это полукомпозиция,
а не человек. Вы его видели шесть лет назад, а я час тому
назад его видел. Ведь это полупокойник! Ведь это только воспоминание о
человеке; ведь его забыли похоронить! Ведь у него глаза вставные, ноги
пробочные, он весь на пружинах и говорит на пружинах!
- Боже мой, какой вы, однако же, ветреник, как я вас послушаю! -
восклицает Марья Александровна, принимая строгий вид. - И как не стыдно
вам, молодому человеку, родственнику, говорить так про этого почтенного
старичка! Не говоря уже о его беспримерной доброте, - и голос ее принимает
какое-то трогательное выражение, - вспомните, что это остаток, так
сказать, обломок нашей аристократии. Друг мой, mon ami! Я понимаю, что
вы ветреничаете из каких-то там ваших новых идей, о которых вы беспрерывно
толкуете. Но боже мой! Я и сама - ваших новых идей! Я понимаю, что
основание вашего направления благородно и честно. Я чувствую, что в этих
новых идеях новых есть даже что-то возвышенное; но все это не мешает мне
видеть и прямую, так сказать, практическую сторону дела. Я жила на свете,
я видела больше вас, и, наконец, я мать, а вы еще молоды! Он старичок,
и потому, на ваши глаза, смешон! Мало того: вы прошлый раз говорили
даже, что намерены отпустить ваших крестьян на волю и что надобно же
что-нибудь сделать для века, и все это оттого, что вы начитались там какого-нибудь
вашего Шекспира! Поверьте, Павел Александрович, ваш Шекспир
давным-давно уже отжил свой век и если б воскрес, то, со всем своим
умом, не разобрал бы в нашей жизни ни строчки! Если есть что-нибудь рыцарское
и величественное в современном нам обществе, так это именно в
высшем сословии. Князь и в кульке князь, князь и в лачуге будет как во
дворце! А вот муж Натальи Дмитриевны чуть ли не дворец себе выстроил, -
и все-таки он только муж Натальи Дмитриевны, и ничего больше! Да и сама
Наталья Дмитриевна, хоть пятьдесят кринолинов на себя налепи, - все-таки
останется прежней Натальей Дмитриевной и нисколько не прибавит себе. Вы
тоже, отчасти, представитель высшего сословия, потому что от него происходите.
Я тоже себя считаю не чужою ему, - а дурное то дитя, которое марает
свое гнездо! Но, впрочем, вы сами дойдете до всего этого лучше меня,
mon cher Paul, и забудете вашего Шекспира. Предрекаю вам. Я уверена,
что вы даже и теперь не искренни, а так только, модничаете. Впрочем, я
заболталась. Побудьте здесь, mon cher Paul, я сама схожу наверх и узнаю
о князе. Может быть, ему надо чего-нибудь, а ведь с моими людишками...
И Марья Александровна поспешно вышла из комнаты, вспомня о своих людишках.
- Марья Александровна, кажется, очень рады, что князь не достался
этой франтихе, Анне Николаевне. А ведь уверяла все, что родня ему. То-то
разрывается, должно быть, теперь от досады! - заметила Настасья Петровна;
но заметив, что ей не отвечают, и взглянув на Зину и на Павла Александровича,
госпожа Зяблова тотчас догадалась и вышла, как будто за делом,
из комнаты. Она, впрочем, немедленно вознаградила себя, остановилась
у дверей и стала подслушивать.
Павел Александрович тотчас же обратился к Зине. Он был в ужасном волнении;
голос его дрожал.
- Зинаида Афанасьевна, вы не сердитесь на меня? - проговорил он с
робким и умоляющим видом.
- На вас? За что же? - сказала Зина, слегка покраснев и подняв на него
чудные глаза.
- За мой ранний приезд, Зинаида Афанасьевна! Я не вытерпел, я не мог
дожидаться еще две недели... Вы мне снились даже во сне. Я прилетел узнать
мою участь... Но вы хмуритесь, вы сердитесь! Неужели и теперь я не
узнаю ничего решительного?
Зинаида действительно нахмурилась.
- Я ожидала, что вы заговорите об этом, - отвечала она, снова опустив
глаза, голосом твердым и строгим, но в котором слышалась досада. - И так
как это ожидание было для меня очень тяжело, то, чем скорее оно разрешилось,
тем лучше. Вы опять требуете, то есть просите, ответа. Извольте, я
повторю вам его, потому что мой ответ все тот же, как и прежде: подождите!
Повторяю вам, - я еще не решилась и не могу вам дать обещание быть
вашею женою. Этого не требуют насильно, Павел Александрович. Но, чтобы
успокоить вас, прибавляю, что я еще не отказываю вам окончательно. Заметьте
еще: обнадеживая вас теперь на благоприятное решение, я делаю это
единственно потому, что снисходительна к вашему нетерпению и беспокойству.
Повторяю, что хочу остаться совершенно свободною в своем решении,
и если я вам скажу, наконец, что я несогласна, то вы и не должны
обвинять меня, что я вас обнадежила. Итак, знайте это.
- Итак, что же это, что же это! - вскричал Мозгляков жалобным голосом.
- Неужели это надежда! Могу ли я извлечь хоть какую-нибудь надежу
из ваших слов, Зинаида Афанасьевна?
- Припомните все, что я вам сказала, и извлекайте все, что вам угодно.
Ваша воля! Но я больше ничего не прибавлю. Я вам еще не отказываю, а
говорю только: ждите. Но, повторяю вам, я оставляю за собой полное право
отказать вам, если мне вздумается. Замечу еще одно, Павел Александрович:
если вы приехали раньше положенного для ответа срока, чтоб действовать
окольными путями, надеясь на постороннюю протекцию, например, хоть на
влияние маменьки, то вы очень ошиблись в расчете. Я тогда прямо откажу
вам, слышите ли это? А теперь - довольно, и, пожалуйста, до известного
времени не поминайте мне об этом ни слова.
Вся эта речь была произнесена сухо, твердо и без запинки, как будто
заранее заученная. Мосье Поль почувствовал, что остался с носом.В эту
минуту воротилась Марья Александровна. За нею, почти тотчас же, госпожа
Зяблова.
- Он, кажется, сейчас сойдет, Зина! Настасья Петровна, скорее, заварите
нового чаю! - Марья Александровна была даже в маленьком волнении.
- Анна Николаевна уже присылала наведаться. Ее Анютка прибегала на
кухню и расспрашивала. То-то злится теперь! - возвестила Настасья Петровна,
бросаясь к самовару.
- А мне какое дело! - сказала Марья Александровна, отвечая через плечо
госпоже Зябловой. - Точно я интересуюсь знать, что думает ваша Анна
Николаевна? Поверьте, не буду никого подсылать к ней на кухню. И удивляюсь,
решительно удивляюсь, почему вы все считаете меня врагом этой бедной
Анны Николаевны, да и не вы одна, а все в городе? Я на вас пошлюсь,
Павел Александрович! Вы знаете нас обеих, - ну из чего я буду врагом ее?
За первенство? Но я равнодушна к этому первенству. Пусть ее, пусть будет
первая! Я первая готова поехать к ней, поздравить ее с первенством. И
наконец - все это несправедливо. Я заступлюсь за нее, я обязана за нее
заступиться! На нее клевещут. За что вы все на нее нападаете? она молода
и любит наряды, - за это, что ли? Но, по-моему, уж лучше наряды, чем
что-нибудь другое, вот как Наталья Дмитриевна, которая - такое любит,
что и сказать нельзя. За то ли, что Анна Николаевна ездит по гостям и не
может посидеть дома? Но боже мой! Она не получила никакого образования,
и ей, конечно, тяжело раскрыть, например, книгу или заняться чем-нибудь
две минуты сряду. Она кокетничает и делает из окна глазки всем, кто ни
пройдет по улице. Но зачем же уверяют ее, что она хорошенькая, когда у
ней только белое лицо и больше ничего? Она смешит в танцах, - соглашаюсь!
Но зачем же уверяют ее, что она прекрасно полькирует? На ней невозможные
наколки и шляпки, - но чем же виновата она, что ей бог не дал
вкусу, а, напротив, дал столько легковерия. Уверьте ее, что хорошо приколоть
к волосам конфетную бумажку, она и приколет. Она сплетница, - но
это здешняя привычка: кто здесь не сплетничает? К ней ездит Сушилов со
своими бакенбардами и утром, и вечером, и чуть ли не ночью. Ах, боже
мой! еще бы муж козырял в карты до пяти часов утра! К тому же здесь
столько дурных примеров! Наконец, это еще, может быть, и клевета. Словом,
я всегда, всегда заступлюсь за нее!.. Но боже мой! вот и князь! Это
он, он! Я узнаю его! Я узнаю его из тысячи! Наконец-то я вас вижу, mon
prince! - вскричала Марья Александровна и бросилась навстречу вошедшему
князю.
Глава IV
С первого, беглого взгляда вы вовсе не сочтете этого князя за старика
и, только взглянув поближе и попристальнее, увидите, что это какой-то
мертвец на пружинах. Все средства искусства употреблены, чтоб закостюмировать
эту мумию в юношу. Удивительные парик, бакенбарды, усы и эспаньолка,
превосходнейшего черного цвета закрывают половину лица. Лицо
набеленное и нарумяненное необыкновенно искусно, и на нем почти нет морщин.
Куда они делись? - неизвестно. Одет он совершенно по моде, точно
вырвался из модной картинки. На нем какая-то визитка или что-то подобное,
ей-богу, не знаю, что именно, но только что-то чрезвычайно модное и
современное, созданное для утренних визитов. Перчатки, галстук, жилет,
белье и все прочее - все это ослепительной свежести и изящного вкуса.
Князь немного прихрамывает, но прихрамывает так ловко, как будто и это
необходимо по моде. В глазу его стеклышко, в том самом глазу, который и
без того стеклянный. Князь пропитан духами. Разговаривая, он как-то особенно
протягивает иные слова, - может быть, от старческой немощи, может
быть, оттого, что все зубы вставные, может быть, и для пущей важности.
Некоторые слоги он произносит необыкновенно сладко, особенно напирая на
букву э. Да у него как-то выходит ддэ, но только еще немного послаще. Во
всех манерах его что-то небрежное, заученное в продолжение всей франтовской
его жизни. Но вообще, если и сохранилось что-нибудь от этой
прежней, франтовской его жизни, то сохранилось уже как-то бессознательно,
в виде какого-то неясного воспоминания, в виде какой-то пережитой,
отпетой старины, которую, увы! не воскресят никакие косметики, корсеты,
парфюмеры и парикмахеры. И потому лучше сделаем, если заранее
признаемся, что старичок если и не выжил еще из ума, то давно уже выжил
из памяти и поминутно сбивается, повторяется и даже совсем завирается.
Нужно даже уменье, чтоб с ним говорить. Но Марья Александровна надеется
на себя и, при виде князя, приходит в неизреченный восторг.
- Но вы ничего, ничего не переменились! - восклицает она, хватая гостя
за обе руки и усаживая его в покойное кресло. - Садитесь, садитесь,
князь! Шесть лет, целых шесть лет не видались, и ни одного письма, даже
ни строчки во все это время! О, как вы виноваты передо мною, князь! Как
я зла была на вас, mon cher prince! Но - чаю, чаю! Ах, боже мой, Настасья
Петровна, чаю!
- Благодарю, бла-го-дарю, вин-но-ват! - шепелявит князь (мы забыли
сказать, что он немного шепелявит, но и это делает как будто по моде). -
Ви-но-ват! и представьте себе, еще прошлого года непре-менно хотел сюда
ехать, - прибавляет он, лорнируя комнату. - Да напугали: тут, говорят,
хо-ле-ра была.
- Нет, князь, у нас не было холеры, - говорит Марья Александровна.
- Здесь был скотский падеж, дядюшка!- вставляет Мозгляков, желая отличиться.
Марья Александровна обмеривает его строгим взглядом.
- Ну да, скотский па-деж или что-то в этом роде... Я и остался. Ну,
как ваш муж, моя милая Анна Николаевна? Все по своей проку-рорской части?
- Н-нет, князь, - говорит Марья Александровна, немного заикаясь. -
Мой муж не про-ку-рор...
- Бьюсь об заклад, что дядюшка сбился и принимает вас за Анну Николаевну
Антипову! - вскрикивает догадливый Мозгляков, но тотчас спохватывается,
замечая, что и без этих пояснений Марью Александровну как будто
всю покоробило.
- Ну да, да, Анну Николаевну, и-и... (я все забываю!). Ну да, Антиповну,
именно Анти-повну, - подтверждает князь.
- Н-нет, князь, вы очень ошиблись, - говорит Марья Александровна с
горькой улыбкой. - Я вовсе не Анна Николаевна и, признаюсь, никак не
ожидала, что вы меня не узнаете! Вы меня удивили, князь! Я ваш бывший
друг, Марья Александровна Москалева. Помните, князь, Марью Александровну?..
- Марью А-лекс-анд-ровну! представьте себе! а я именно по-ла-гал, что
вы-то и есть( как ее) - ну да! Анна Васильевна... C'est delicieux! Значит,
я не туда заехал. А я думал, мой друг, что ты именно ве-зешь меня к
этой Анне Матвеевне. C'est charmant! Впрочем, это со мной часто случается...
Я часто не туда заезжаю. Я вообще доволен, всегда доволен, что б
ни случилось. Так вы не Настасья Ва-сильевна? Это инте-ресно...
- Марья Александровна, князь, Марья Александровна! О, как вы виноваты
передо мной! Забыть своего лучшего, лучшего друга!
- Ну да, луч-шего друга... pardon, pardon! - шепелявит князь, заглядываясь
на Зину.
- А это дочь моя, Зина. Вы еще не знакомы, князь. Ее не было в то
время, когда вы были здесь, помните, в -м году?
- Это ваша дочь! Charmante, charmante! - бормочет князь, с жадностью
лорнируя Зину. - Mais quelle beaute! - шепчет он, видимо пораженный.
- Чаю, князь, - говорит Марья Александровна, привлекая внимание князя
на казачка, стоящего перед ним с подносом в руках. Князь берет чашку и
засматривается на мальчика, у которого пухленькие и розовые щечки.
- А-а-а, это ваш мальчик? - говорит он. - Какой хо-ро-шенький
мальчик!.. и-и-и, верно, хо-ро-шо.. ведет себя?
- Но, князь, - поспешно перебивает Марья Александровна, - я слышала
об ужаснейшем происшествии! Признаюсь, я была вне себя от испуга... Не
ушиблись ли вы? Смотрите! этим пренебрегать невозможно...
- Вывалил! вывалил! кучер вывалил! - восклицает князь с необыкновенным
одушевлением. - Я уже думал, что наступает светопреставление или
что-нибудь в этом роде, и так, признаюсь, испугался, что - прости меня,
угодник! - небо с овчинку показалось! Не ожидал, не ожи-дал! совсем не
о-жи-дал! И во всем этом мой кучер Фе-о-фил виноват! Я уж на тебя во
всем надеюсь, мой друг: распорядись и разыщи хорошенько. Я у-ве-рен, что
он на жизнь мою по-ку-шался.
- Хорошо, хорошо, дядюшка! - отвечает Павел Александрович. - Все разыщу!
Только послушайте, дядюшка! Простите-ка его, для сегодняшнего дня,
а? Как вы думаете?
- Ни за что не прощу! Я уверен, что он на жизнь мою поку-шался! Он и
еще Лаврентий, которого я дома оставил. Вообразите: нахватался, знаете,
каких-то новых идей! Отрицание какое-то в нем явилось... Одним словом:
коммунист, в полном смысле слова! Я уж и встречаться с ним боюсь!
- Ах, какую вы правду сказали, князь, - восклицает Марья Александровна.
- Вы не поверите, как я сама страдаю от этих негодных людишек! Вообразите:
я теперь переменила двух из моих людей, и признаюсь, они так
глупы, что я просто бьюсь с ними с утра до вечера. Вы не поверите, как
они глупы, князь!
- Ну да, ну да! Но, признаюсь вам, я даже люблю, когда лакей отчасти
глуп, - замечает князь, который, как и все старички, рад, когда болтовню
его слушают с подобострастием. - К лакею это как-то идет, - и даже составляет
его достоин-ство, если он чистосердечен и глуп. Разумеется, в
иных только слу-ча-ях. Са-но-ви-тости в нем оттого как-то больше,
тор-жественность какая-то в лице у него является; одним словом, благовоспитанности
больше, а я прежде всего требую от человека бла-го-воспитан-ности.
Вот у меня Те-рен-тий есть. Ведь ты помнишь, мой друг,
Те-рен-тия? Я, как взглянул на него, так и предрек ему с первого раза:
быть тебе в швейцарах! Глуп фе-но-менально! смотрит, как баран на воду!
Но какая са-но-витость, какая торжественность! Кадык такой, светло-розовый!
Ну, а - ведь это в белом галстухе и во всем параде составляет эффект.
Я душевно его полюбил. Иной раз смотрю на него и засматриваюсь:
решительно диссертацию сочиняет, - такой важный вид! одним словом, настоящий
немецкий философ Кант или, еще вернее, откормленный жирный индюк.
Совершенный comme il faut для служащего человека!..
Марья Александровна хохочет с самым восторженным увлечением и даже
хлопает в ладошки. Павел Александрович вторит ей от всего сердца: его
чрезвычайно занимает дядя. Захохотала и Настасья Петровна. Улыбнулась
даже и Зина.
- Но сколько юмору, сколько веселости, сколько в вас остроумия,
князь! - восклицает Марья Александровна. - Какая драгоценная способность
подметить самую тонкую, самую смешную черту!.. И исчезнуть из общества,
запереться на целых пять лет! С таким талантом! Но вы бы могли писать,
князь! Вы бы могли повторить Фонвизина, Грибоедова, Гоголя!..
- Ну да, ну да! - говорит вседовольный князь, - я могу пов-то-рить...
и, знаете, я был необыкновенно остроумен в прежнее время. Я даже для
сцены во-де-виль написал... Там было несколько вос-хи-ти-тельных куплетов!
Впрочем, его никогда не играли...
- Ах, как бы это мило было прочесть! И знаешь, Зина, вот теперь бы
кстати! У нас же сбираются составить театр, - для патриотического пожертвования,
князь, в пользу раненых... вот бы ваш водевиль!
- Конечно! Я даже опять готов написать... впрочем, я его совершенно
за-был. Но, помню, там было два-три каламбура таких, что (и князь поцеловал
свою ручку)... И вообще, когда я был за гра-ни-цей, я производил
настоящий fu-ro-re. Лорда Байрона помню. Мы были на дружеской но-ге.
Восхитительно танцевал краковяк на Венском конгрессе.
- Лорд Байрон, дядюшка! помилуйте, дядюшка, что вы?
- Ну да, лорд Байрон. Впрочем, может быть, это был и не лорд Байрон,
а кто-нибудь другой. Именно, не лорд Байрон, а один поляк! Я теперь совершенно
припоминаю. И пре-ори-ги-нальный был этот по-ляк: выдал себя за
графа, а потом оказалось, что он был какой-то кухмистер. Но только
вос-хи-ти-тельно танцевал краковяк и, наконец, сломал себе ногу. Я еще
тогда на этот случай стихи сочинил:
Наш поляк
Танцевал краковяк...
А там... а там, вот уж дальше и не припомню...
А как ногу сломал,
Танцевать перестал.
- Ну, уж верно, так, дядюшка? - восклицает Мозгляков, все более и более
приходя в вдохновенье.
- Кажется, что так, друг мой, - отвечает дядюшка, - или что-нибудь
по-добное. Впрочем, может быть, и не так, но только преудачные вышли
стишки... Вообще я теперь забыл некоторые происшествия. Это у меня от
занятий.
- Но скажите, князь, чем же вы все это время занимались в вашем уединении?
- интересуется Марья Александровна. - Я так часто думала о вас,
mon cher prince, что, признаюсь, на этот раз сгораю нетерпением узнать
об этом подробнее...
- Чем занимался? Ну, вообще, знаете, много за-ня-тий. Когда - отдыхаешь;
а иногда, знаете, хожу, воображаю разные вещи...
- У вас, должно быть, чрезвычайно сильное воображение, дядюшка?
- Чрезвычайно сильное, мой милый. Я иногда такое воображу, что даже
сам себе потом у-див-ляюсь. Когда я был в Кадуеве... A propos! ведь ты,
кажется, кадуевским вице-губернатором был?
- Я, дядюшка? Помилуйте, что вы! - восклицает Павел Александрович.
- Представь себе, мой друг! а я тебя все принимал за вице-губернатора,
да и думаю: что это у него как будто бы вдруг стало совсем другое
ли-цо?.. У того, знаешь, было лицо такое о-са-нистое, умное.
Не-о-бык-новенно умный был человек и все стихи со-чи-нял на разные случаи.
Немного, этак сбоку, на бубнового короля был похож...
- Нет, князь, - перебивает Марья Александровна, - клянусь, вы погубите
себя такой жизнию! Затвориться на пять лет в уединение, никого не видать,
ничего не слыхать! Но вы погибший человек, князь! Кого хотите
спросите из тех, кто вам предан, и вам всякий скажет, что вы - погибший
человек!
- Неужели? - восклицает князь.
- Уверяю вас; я говорю вам как друг, как сестра ваша! Я говорю вам
потому, что вы мне дороги, потому что память о прошлом для меня священна!
Какая выгода была бы мне лицемерить? Нет, вам нужно до основания изменить
вашу жизнь, - иначе вы заболеете, вы истощите себя, вы умрете...
- Ах, боже мой! Неужели так скоро умру! - восклицает испуганный
князь. - И представьте себе, вы угадали: меня чрезвычайно мучит геморой,
особенно с некоторого времени... И когда у меня бывают припадки, то вообще
у-ди-ви-тельные при этом симптомы... (я вам подробнейшим образом их
опишу). Во-первых...
- Дядюшка, это вы в другой раз расскажете, - подхватывает Павел Александрови
...Закладка в соц.сетях
