Жанр: Классика
Братья Карамазовы
...ки остановил его в дверях кельи:
— Блаженнейший человек! — вскричал он с чувством,-- позвольте мне еще раз
вашу ручку облобызать! Нет, с вами еще можно говорить, можно жить! Вы
думаете, что я всегда так лгу и шутов изображаю? Знайте же, что это я вс¬
время нарочно, чтобы вас испробовать, так представлялся. Это я вс¬ время
вас ощупывал, можно ли с вами жить? Моему-то смирению есть ли при вашей
гордости место? Лист вам похвальный выдаю: можно с вами жить! А теперь
молчу, на вс¬ время умолкаю. Сяду в кресло и замолчу. Теперь вам, Петр
Александрович, говорить, вы теперь самый главный человек остались... на
десять минут...
III. ВЕРУЮЩИЕ БАБЫ.
Внизу у деревянной галлерейки, приделанной к наружной стене ограды,
толпились на этот раз вс¬ женщины, баб около двадцати. Их уведомили, что
старец наконец выйдет, и они собрались в ожидании. Вышли на галлерейку и
помещицы Хохлаковы, тоже ожидавшие старца, но в отведенном для благородных
посетительниц помещении. Их было две: мать и дочь. Г-жа Хохлакова-мать,
дама богатая и всегда со вкусом одетая, была еще довольно молодая и очень
миловидная собою особа, немного бледная, с очень оживленными и почти совсем
черными глазами. Ей было не более тридцати трех лет, и она уже лет пять как
была вдовой. Четырнадцатилетняя дочь ее страдала параличом ног. Бедная
девочка не могла ходить уже с полгода, и ее возили в длинном покойном
кресле на колесах. Это было прелестное личико, немного худенькое от
болезни, но веселое. — Что-то шаловливое светилось в ее темных больших
глазах с длинными ресницами. Мать еще с весны собиралась ее везти за
границу, но летом опоздали за устройством по имению. Они уже с неделю как
жили в нашем городе, больше по делам, чем для богомолья, но уже раз, три
дня тому назад, посещали старца. Теперь они приехали вдруг опять, хотя и
знали, что старец почти уж не может вовсе никого принимать, и, настоятельно
умоляя, просили еще раз "счастья узреть великого исцелителя". В ожидании
выхода старца мамаша сидела на стуле, подле кресел дочери, а в двух шагах
от нее стоял старик монах, не из здешнего монастыря, а захожий из одной
дальней северной малоизвестной обители. Он тоже желал благословиться у
старца. Но показавшийся на галлерее старец прошел сначала прямо к народу.
Толпа затеснилась к крылечку о трех ступеньках, соединявшему низенькую
галлерейку с полем. Старец стал на верхней ступеньке, надел эпитрахиль и
начал благословлять теснившихся к нему женщин. Притянули к нему одну
кликушу за обе руки. Та, едва лишь завидела старца, вдруг начала, как-то
нелепо взвизгивая, икать и вся затряслась как в родимце. Наложив ей на
голову эпитрахиль, старец прочел над нею краткую молитву, и она тотчас
затихла и успокоилась. Не знаю как теперь, но в детстве моем мне часто
случалось в деревнях и по монастырям видеть и слышать этих кликуш. Их
приводили к обедне, они визжали или лаяли по-собачьи на всю церковь, но
когда выносили дары и их подводили к дарам, тотчас "беснование"
прекращалось, и больные на несколько времени всегда успокоивались. Меня
ребенка очень это поражало и удивляло. Но тогда же я услышал от иных
помещиков и особенно от городских учителей моих, на мои расспросы, что это
вс¬ притворство, чтобы не работать, и что это всегда можно искоренить
надлежащею строгостью, при чем приводились для подтверждения разные
анекдоты. Но впоследствии я с удивлением узнал от специалистов-медиков, что
тут никакого нет притворства, что это страшная женская болезнь, и кажется
по преимуществу у нас на Руси, свидетельствующая о тяжелой судьбе нашей
сельской женщины, болезнь, происходящая от изнурительных работ слишком
вскоре после тяжелых, неправильных, безо всякой медицинской помощи родов;
кроме того от безвыходного горя, от побоев и пр., чего иные женские натуры
выносить по общему примеру вс¬-таки не могут. Странное же и мгновенное
исцеление беснующейся и бьющейся женщины, только лишь бывало ее подведут к
дарам, которое объясняли мне притворством и сверх того фокусом,
устраиваемым чуть ли не самими "клерикалами", происходило вероятно тоже
самым натуральным образом, и подводившие ее к дарам бабы, а главное, и сама
больная, вполне веровали, как установившейся истине, что нечистый дух,
овладевший больною, никогда не может вынести, если ее, больную, подведя к
дарам, наклонят пред ними. А потому и всегда происходило (и должно было
происходить) в нервной и конечно тоже психически больной женщине
непременное как бы сотрясение всего организма ее в момент преклонения пред
дарами, сотрясение, вызванное ожиданием непременного чуда исцеления и самою
полною верой в то, что оно совершится. И оно совершалось хотя бы только на
одну минуту. Точно так же оно и теперь совершилось, едва лишь старец накрыл
больную эпитрахилью.
Многие из теснившихся к нему женщин заливались слезами умиления и восторга,
вызванного эффектом минуты; другие рвались облобызать хоть край одежды его,
иные что-то причитали. Он благословлял всех, а с иными разговаривал.
Кликушу он уже знал, ее привели не издалека, из деревни всего верст за
шесть от монастыря, да и прежде ее водили к нему.
— А вот далекая! — указал он на одну еще вовсе не старую женщину, но
очень худую и испитую, не то что загоревшую, а как бы всю почерневшую
лицом. Она стояла на коленях и неподвижным взглядом смотрела на старца. Во
взгляде ее было что-то как бы исступленное.
— Издалека, батюшка, издалека, отселева триста верст. Издалека, отец,
издалека, — проговорила женщина нараспев, как-то покачивая плавно из
стороны в сторону головой и подпирая щеку ладонью. Говорила она как бы
причитывая. Есть в народе горе молчаливое и многотерпеливое; оно уходит в
себя и молчит. Но есть горе и надорванное: оно пробьется раз слезами и с
той минуты уходит в причитывания. Это особенно у женщин. Но не легче оно
молчаливого горя. Причитания утоляют тут лишь тем, что еще более
растравляют и надрывают сердце. Такое горе и утешения не желает, чувством
своей неутолимости питается. Причитания лишь потребность раздражать
беспрерывно рану.
— По мещанству надо-ть быть?-- продолжал, любопытно в нее вглядываясь,
старец.
— Городские мы, отец, городские, по крестьянству мы, а городские, в городу
проживаем. Тебя повидать, отец, прибыла. Слышали о тебе, батюшка, слышали.
Сыночка младенчика схоронила, пошла молить бога. В трех монастырях
побывала, да указали мне: "Зайди, Настасьюшка, и сюда, к вам то-есть,
голубчик, к вам". Пришла, вчера у стояния была, а сегодня и к вам.
— О чем плачешь-то?
— Сыночка жаль, батюшка, трехлеточек был, без трех только месяцев и три бы
годика ему. По сыночку мучусь, отец, по сыночку. Последний сыночек
оставался, четверо было у нас с Никитушкой, да не стоят у нас детушки, не
стоят, желанный, не стоят. Трех первых схоронила я, не жалела я их
очень-то, а этого последнего схоронила и забыть его не могу. Вот точно он
тут предо мной стоит, не отходит. Душу мне иссушил. Посмотрю на его
бельишечко, на рубашоночку аль на сапожки и взвою. Разложу что после него
осталось, всякую вещь его, смотрю и вою. Говорю Никитушке, мужу-то моему:
отпусти ты меня, хозяин, на богомолье сходить. Извозчик он, не бедные мы,
отец, не бедные, сами от себя извоз ведем, вс¬ свое содержим, и лошадок и
экипаж. Да на что теперь нам добро? Зашибаться он стал без меня,
Никитушка-то мой, это наверно что так, да и прежде того: чуть я отвернусь,
а уж он и ослабеет. А теперь и о нем не думаю. Вот уж третий месяц из дому.
Забыла я, обо всем забыла и помнить не хочу; а и что я с ним теперь буду?
Кончила я с ним, кончила, со всеми покончила. И не глядела бы я теперь на
свой дом и на свое добро, и не видала б я ничего вовсе!
— Вот что, мать, — проговорил старец, — однажды древний великий святой
увидел во храме такую же как ты плачущую мать и тоже по младенце своем, по
единственном, которого тоже призвал господь. "Или не знаешь ты, сказал ей
святой, сколь сии младенцы пред престолом божиим дерзновенны? Даже и нет
никого дерзновеннее их в царствии небесном: Ты, господи, даровал нам жизнь,
говорят они богу, и только лишь мы узрели ее, как ты ее у нас и взял назад.
И столь дерзновенно просят и спрашивают, что господь дает им немедленно
ангельский чин. А посему, молвил святой, и ты радуйся, жено, а не плачь, и
твой младенец теперь у господа в сонме ангелов его пребывает". Вот что
сказал святой плачущей жене в древние времена. Был же он великий святой и
неправды ей поведать не мог. Посему знай и ты, мать, что и твой младенец
наверно теперь предстоит пред престолом господним, и радуется и веселится,
и о тебе бога молит. А потому и ты плачь, но радуйся.
Женщина слушала его, подпирая рукой щеку и потупившись. Она глубоко
вздохнула.
— Тем самым и Никитушка меня утешал, в одно слово как ты говорил:
"Неразумная ты, говорит, чего плачешь, сыночек наш наверно теперь у господа
бога вместе с ангелами воспевает". Говорит он это мне, а и сам плачет, вижу
я, как и я же плачет. "Знаю я, говорю, Никитушка, где ж ему и быть коль не
у господа бога, только здесь-то, с нами-то его теперь, Никитушка, нет,
подле-то, вот как прежде сидел!" И хотя бы я только взглянула на него лишь
разочек, только один разочек на него мне бы опять поглядеть, и не подошла
бы к нему, не промолвила, в углу бы притаилась, только бы минуточку едину
повидать, послыхать его, как он играет на дворе, придет бывало крикнет
своим голосочком: "Мамка, где ты?" Только б услыхать-то мне, как он по
комнате своими ножками пройдет разик, всего бы только разик, ножками-то
своими тук-тук, да так часто, часто, помню, как бывало бежит ко мне, кричит
да смеется, только б я его ножки-то услышала, услышала бы, признала! Да нет
его, батюшка, нет, и не услышу его никогда! Вот его поясочек, а его-то и
нет, и никогда-то мне теперь не видать, не слыхать его!..
Она вынула из-за пазухи маленький позументный поясочек своего мальчика и
только лишь взглянула на него, так и затряслась от рыданий, закрыв пальцами
глаза свои, сквозь которые потекли вдруг брызнувшие ручьем слезы.
— А это, — проговорил старец, — это древняя "Рахиль плачет о детях своих
и не может утешиться, потому что их нет", и таковой вам матерям предел на
земле положен. И не утешайся, и не надо тебе утешаться, не утешайся и
плачь, только каждый раз, когда плачешь, вспоминай неуклонно, что сыночек
твой — есть единый от ангелов божиих, оттуда на тебя смотрит и видит тебя
и на твои слезы радуется и на них господу богу указывает. И надолго еще
тебе сего великого материнского плача будет, но обратится он под конец тебе
в тихую радость, и будут горькие слезы твои лишь слезами тихого умиления и
сердечного очищения, от грехов спасающего. А младенчика твоего помяну за
упокой, как звали-то?
— Алексеем, батюшка.
— Имя-то милое. На Алексея человека божия?
— Божия, батюшка, божия, Алексея человека божия!
— Святой-то какой! Помяну, мать, помяну и печаль твою на молитве вспомяну
и супруга твоего за здравие помяну. Только его тебе грех оставлять. Ступай
к мужу и береги его. Увидит оттуда твой мальчик, что бросила ты его отца, и
заплачет по вас: зачем же ты блаженство-то его нарушаешь? Ведь жив он, жив,
ибо жива душа вовеки, и нет его в доме, а он невидимо подле вас. Как же он
в дом придет, коль ты говоришь, что возненавидела дом свой? К кому ж он
придет, коль вас вместе, отца с матерью, не найдет? Вот он снится теперь
тебе, и ты мучаешься, а тогда он тебе кроткие сны пошлет. Ступай к мужу,
мать, сего же дня ступай.
— Пойду, родной, по твоему слову пойду. Сердце ты мое разобрал. Никитушка,
ты мой Никитушка, ждешь ты меня, голубчик, ждешь! — начала было
причитывать баба, но старец уже обратился к одной старенькой старушонке,
одетой не по-страннически, а по-городски. По глазам ее видно было, что у
нее какое-то дело и что пришла она нечто сообщить. Назвалась она
унтер-офицерскою вдовой, не издалека, всего из нашего же города. Сыночек у
ней Васенька, где-то в комиссариате служил, да в Сибирь поехал, в Иркутск.
Два раза оттуда писал, а тут вот уж год писать перестал. Справлялась она о
нем, да по правде не знает, где и справиться-то.
— Только и говорит мне намедни Степанида Ильинишна Бедрягина, купчиха она,
богатая: возьми ты, говорит, Прохоровна, и запиши ты, говорит, сыночка
своего в поминанье, снеси в церковь, да и помяни за упокой. Душа-то его,
говорит, затоскует, он и напишет письмо. И это, говорит, Степанида
Ильинишна, как есть верно, многократно испытано. Да только я сумлеваюсь...
Свет ты наш, правда оно аль неправда, и хорошо ли так будет?
— И не думай о сем. Стыдно это и спрашивать. Да и как это возможно, чтобы
живую душу да еще родная мать за упокой поминала! Это великий грех,
колдовству подобно, только по незнанию твоему лишь прощается. А ты лучше
помоли царицу небесную, скорую заступницу и помощницу о здоровьи его, да
чтоб и тебя простила за неправильное размышление твое. И вот что я тебе еще
скажу, Прохоровна: или сам он к тебе вскоре обратно прибудет, сынок твой,
или наверно письмо пришлет. Так ты и знай. Ступай и отселе покойна будь.
Жив твой сынок, говорю тебе.
— Милый ты наш, награди тебя бог, благодетель ты наш, молебщик ты за всех
нас и за грехи наши...
А старец уже заметил в толпе два горящие, стремящиеся к нему взгляда
изнуренной, на вид чахоточной, хотя и молодой еще крестьянки. Она глядела
молча, глаза просили о чем-то, но она как бы боялась приблизиться.
— Ты с чем, родненькая?
— Разреши мою душу, родимый, — тихо и не спеша промолвила она, стала на
колени и поклонилась ему в ноги.
— Согрешила, отец родной, греха моего боюсь.
Старец сел на нижнюю ступеньку, женщина приблизилась к нему, не вставая с
колен.
— Вдовею я, третий год, — начала она полушепотом, сама как бы вздрагивая.
— Тяжело было замужем-то, старый был он, больно избил меня. Лежал он
больной; думаю я, гляжу на него: а коль выздоровеет, опять встанет, что
тогда? И вошла ко мне тогда эта самая мысль...
— Постой, — сказал старец и приблизил ухо свое прямо к ее губам. Женщина
стала продолжать тихим шепотом, так что ничего почти нельзя было уловить.
Она кончила скоро.
— Третий год? — спросил старец.
— Третий год. Сперва не думала, а теперь хворать начала, тоска пристала...
— Издалека?
— За пятьсот верст отселева.
— На исповеди говорила?
— Говорила, по два раза говорила.
— Допустили к причастию-то?
— Допустили. Боюсь; помирать боюсь.
— Ничего не бойся, и никогда не бойся, и не тоскуй. Только бы покаяние не
оскудевало в тебе — и вс¬ бог простит. Да и греха такого нет и не может
быть на всей земле, какого бы не простил господь воистину кающемуся. Да и
совершить не может, совсем, такого греха великого человек, который бы
истощил бесконечную божью любовь. Али может быть такой грех, чтобы превысил
божью любовь? О покаянии лишь заботься, непрестанном, а боязнь отгони
вовсе. Веруй, что бог тебя любит так, как ты и не помышляешь о том, хотя бы
со грехом твоим и во грехе твоем любит. А об одном кающемся больше радости
в небе, чем о десяти праведных, сказано давно. Иди же и не бойся. На людей
не огорчайся, за обиды не сердись. Покойнику в сердце вс¬ прости, чем тебя
оскорбил, примирись с ним воистину. Коли каешься, так и любишь. А будешь
любить, то ты уже божья... Любовью вс¬ покупается, вс¬ спасается. Уж коли
я, такой же как и ты человек грешный, над тобой умилился и пожалел тебя,
кольми паче бог. Любовь такое бесценное сокровище, что на нее весь мир
купить можешь, и не только свои, но и чужие грехи еще выкупишь. Ступай и не
бойся.
Он перекрестил ее три раза, снял с своей шеи и надел на нее образок. Она
молча поклонилась ему до земли. Он привстал и весело поглядел на одну
здоровую бабу с грудным ребеночком на руках.
— Из Вышегорья, милый.
— Шесть верст однако отсюда, с ребеночком томилась. Чего тебе?
— На тебя глянуть пришла. Я ведь у тебя бывала, аль забыл? Не велика же в
тебе память, коли уж меня забыл. Сказали у нас, что ты хворый, думаю, что
ж, я пойду его сама повидаю: вот и вижу тебя, да какой же ты хворый? Еще
двадцать лет проживешь, право, бог с тобою! Да и мало ли за тебя
молебщиков, тебе ль хворать?
— Спасибо тебе за вс¬, милая.
— Кстати будет просьбица моя не великая: вот тут шестьдесят копеек, отдай
ты их, милый, такой, какая меня бедней. Пошла я сюда, да и думаю: лучше уж
чрез него подам, уж он знает, которой отдать.
— Спасибо, милая, спасибо, добрая. Люблю тебя. Непременно исполню. Девочка
на руках-то?
— Девочка, свет, Лизавета.
— Благослови господь вас обеих, и тебя и младенца Лизавету. Развеселила ты
мое сердце, мать. Прощайте, милые, прощайте, дорогие, любезные.
Он всех благословил и глубоко всем поклонился.
IV. МАЛОВЕРНАЯ ДАМА.
Приезжая дама помещица, взирая на всю сцену разговора с простонародьем и
благословения его, проливала тихие слезы и утирала их платочком. Это была
чувствительная светская дама и с наклонностями во многом искренно добрыми.
Когда старец подошел наконец и к ней, она встретила его восторженно:
— Я столько, столько вынесла, смотря на всю эту умилительную сцену... --
не договорила она от волнения. — О, я понимаю, что вас любит народ, я сама
люблю народ, я желаю его любить, да и как не любить народ, наш прекрасный,
простодушный в своем величии русский народ!
— Как здоровье вашей дочери? Вы опять пожелали со мною беседовать?
— О, я настоятельно просила, я умоляла, я готова была на колени стать и
стоять на коленях хоть три дня пред вашими окнами, пока бы вы меня
впустили. Мы приехали к вам, великий исцелитель, чтобы высказать всю нашу
восторженную благодарность. Ведь вы Лизу мою исцелили, исцелили совершенно,
а чем — тем, что в четверг помолились над нею, возложили на нее ваши руки.
Мы облобызать эти руки спешили, излить наши чувства и наше благоговение!
— Как так исцелил? Ведь она вс¬ еще в кресле лежит?
— Но ночные лихорадки совершенно исчезли, вот уже двое суток, с самого
четверга, — нервно заспешила дама. Мало того: у ней ноги окрепли. Сегодня
утром она встала здоровая, она спала всю ночь, посмотрите на ее румянец, на
ее светящиеся глазки. То вс¬ плакала, а теперь смеется, весела, радостна.
Сегодня непременно требовала, чтоб ее поставили на ноги постоять, и она
целую минуту простояла сама, безо всякой поддержки. Она бьется со мной об
заклад, что через две недели будет кадриль танцовать. Я призывала здешнего
доктора Герценштубе; он пожимает плечами и говорит: дивлюсь, недоумеваю. И
вы хотите, чтобы мы не беспокоили вас, могли не лететь сюда, не
благодарить? Lise, благодари же, благодари!
Миленькое, смеющееся личико Lise сделалось было вдруг серьезным, она
приподнялась в креслах, сколько могла и, смотря на старца, сложила пред ним
свои ручки, но не вытерпела и вдруг рассмеялась...
— Это я на него, на него! — указала она на Алешу, с детскою досадой на
себя за то, что не вытерпела и рассмеялась. Кто бы посмотрел на Алешу,
стоявшего на шаг позади старца, тот заметил бы в его лице быструю краску, в
один миг залившую его щеки. Глаза его сверкнули и потупились.
— У ней к вам, Алексей Федорович, поручение... Как ваше здоровье, --
продолжала маменька, обращаясь вдруг к Алеше и протягивая к нему свою
прелестно гантированную ручку. Старец оглянулся и вдруг внимательно
посмотрел на Алешу. Тот приблизился к Лизе и, как-то странно и неловко
усмехаясь, протянул и ей руку. Lise сделала важную физиономию.
— Катерина Ивановна присылает вам чрез меня вот это, — подала она ему
маленькое письмецо. — Она особенно просит, чтобы вы зашли к ней, да
поскорей, поскорей, и чтобы не обманывать, а непременно придти.
— Она меня просит зайти? К ней меня... Зачем же? — с глубоким удивлением
пробормотал Алеша. Лицо его вдруг стало совсем озабоченное.
— О, это вс¬ по поводу Дмитрия Федоровича и... всех этих последних
происшествий, — бегло пояснила мамаша. — Катерина Ивановна остановилась
теперь на одном решении... но для этого ей непременно надо вас видеть...
зачем? Конечно не знаю, но она просила как можно скорей. И вы это сделаете,
наверно сделаете, тут даже христианское чувство велит...
— Я видел ее всего только один раз, — продолжал вс¬ в том же недоумении
Алеша.
— О, это такое высокое, такое недостижимое существо!.. Уж по одним
страданиям своим... Сообразите, что она вынесла, что она теперь выносит,
сообразите, что ее ожидает... вс¬ это ужасно, ужасно!
— Хорошо, я приду, — решил Алеша, пробежав коротенькую и загадочную
записочку, в которой, кроме убедительной просьбы придти, не было никаких
пояснений.
— Ах, как это с вашей стороны мило и великолепно будет, — вдруг, вся
одушевясь, вскричала Lise. — A я ведь маме говорю: ни за что он не пойдет,
он спасается. Экой, экой вы прекрасный! Ведь я всегда думала, что вы
прекрасный, вот что мне приятно вам теперь сказать!
— Lise! — внушительно проговорила мамаша, впрочем тотчас же улыбнулась.
— Вы и нас забыли, Алексей Федорович, вы совсем не хотите бывать у нас: а
между тем Lise мне два раза говорила, что только с вами ей хорошо. — Алеша
поднял потупленные глаза, опять вдруг покраснел и опять вдруг, сам не зная
чему, усмехнулся. Впрочем старец уже не наблюдал его. Он вступил в разговор
с захожим монахом, ожидавшим, как мы уже говорили, подле кресел Lise его
выхода. Это был повидимому из самых простых монахов, то-есть из простого
звания, с коротеньким, нерушимым мировоззрением, но верующий и в своем роде
упорный. Он объявил себя откуда-то с дальнего севера, из Обдорска, от
святого Сильвестра, из одного бедного монастыря всего в девять монахов.
Старец благословил его и пригласил зайти к нему в келью, когда ему будет
угодно.
— Как же вы дерзаете делать такие дела? — спросил вдруг монах,
внушительно и торжественно указывая на Lise. Он намекал на ее "исцеление".
— Об этом конечно говорить еще рано. Облегчение не есть еще полное
исцеление и могло произойти и от других причин. Но если что и было, то
ничьею силой, кроме как божиим изволением. Вс¬ от бога. Посетите меня,
отец, — прибавил он монаху, — а то не во всякое время могу; хвораю и
знаю, что дни мои сочтены.
— О нет, нет, бог вас у нас не отнимет, вы проживете еще долго, долго, --
вскричала мамаша. — Да и чем вы больны? Вы смотрите таким здоровым,
веселым, счастливым.
— Мне сегодня необыкновенно легче, но я уже знаю, что это всего лишь
минута. Я мою болезнь теперь безошибочно понимаю. Если же я вам кажусь
столь веселым, то ничем и никогда не могли вы меня столь обрадовать, как
сделав такое замечание. Ибо для счастия созданы люди, и кто вполне
счастлив, тот прямо удостоен сказать себе: "Я выполнил завет божий на сей
земле". Все праведные, все святые, все святые мученики были все счастливы.
— О, как вы говорите, какие смелые и высшие слова, — вскричала мамаша. --
Вы скажете и как будто пронзите. А между тем счастие, счастие — где оно?
Кто может сказать про себя, что он счастлив? О, если уж вы были так добры,
что допустили нас сегодня еще раз вас видеть, то выслушайте вс¬, что я вам
прошлый раз не договорила, не посмела сказать, вс¬, чем я так страдаю, и
так давно, давно! Я страдаю, простите меня, я страдаю... — И она в
каком-то горячем порывистом чувстве сложила пред ним руки.
— Чем же особенно?
— Я страдаю... неверием...
— В бога неверием?
— О, нет, нет, я не смею и подумать об этом, но будущая жизнь — это такая
загадка! И никто-то, ведь никто на нее не отвечает! Послушайте, вы
целитель, вы знаток души человеческой; я конечно не смею претендовать на
то, чтобы вы мне совершенно верили, но уверяю вас самым великим словом, что
я не из легкомыслия теперь говорю, что мысль эта о будущей загробной жизни
до страдания волнует меня, до ужаса и испуга... И я не знаю, к кому
обратиться, я не смела всю жизнь... И вот я теперь осмеливаюсь обратиться к
вам... О боже, за какую вы меня теперь сочтете! — Она всплеснула руками.
— Не беспокойтесь о моем мнении,-- ответил старец. — Я вполне верую в
искренность вашей тоски.
— О, как я вам благодарна! Видите: я закрываю глаза и думаю: Если все
веруют, то откуда взялось это? А тут уверяют, что вс¬ это взялось сначала
от страха пред грозными явлениями природы, и что всего этого нет. Ну что,
думаю, я всю жизнь верила — умру и вдруг ничего нет, и только "вырастет
лопух на могиле", как прочитала я у одного писателя. Это ужасно! Чем, чем
возвратить веру? Впрочем, я верила лишь когда была маленьким ребенком,
механически, ни о чем не думая... Чем же, чем это доказать, я теперь пришла
повергнуться пред вами и просить вас об этом. Ведь если я упущу и
теперешний случай — то мне во всю жизнь никто уж не ответит. Чем же
доказать, чем убедиться? О, мне несчастие! Я стою и кругом вижу, что всем
вс¬ равно, почти всем, никто об этом теперь не заботится, а я одна только
переносить этого не могу. Это убийственно, убийственно!
— Без сомнения, убийственно. Но доказать тут нельзя ничего, убедиться же
возможно.
— Как? Чем?
— Опытом деятельной любви. Постарайтесь любить ваших ближних деятельно и
неустанно. По мере того, как будете преуспевать в любви, будете убеждаться
и в бытии бога, и в бессмертии души вашей. Если же дойдете до полного
самоотвержения в любви к ближнему, тогда уж несомненно уверуете, и никакое
сомнение даже и не возможет зайти в вашу душу. Это испытано, это точно.
— Деятельной любви? Вот и опять вопрос и такой вопрос, такой вопрос!
Видите: я так люблю человечество, что, верите ли, мечтаю иногда бросить
вс¬, вс¬, что имею, оставить Lise и идти в сестры милосердия. Я закрываю
глаза, думаю и мечтаю, и в эти минуты я чувствую в себе непреодолимую силу.
Никакие раны, никакие гнойные язвы не могли бы меня испугать. Я бы
перевязывала и обмывала собственными руками, я была бы сиделкой у этих
страдальцев, я готова целовать эти язвы...
— И то уж много и хорошо, что ум ваш мечтает об этом, а не о чем ином.
Нет, нет, да невзначай и в самом деле сделаете какое-нибудь доброе дело.
— Да
...Закладка в соц.сетях
