Жанр: Классика
Дуэль
...аймона
поддерживала чья-то крепкая рука.
- Вы ранены... обгорели... - говорил ему кто-то. - Куда вы?
- Помогите мне добраться до телефона! - исступленно повторял Раймон.
Он почти повис на руках своего провожатого, еле втиснувшись в кабинку.
Ничего не видя, ощупью он набрал номер домашнего телефона шефа.
- Катастрофа... приезжайте немедленно... - хрипел он.
- Кто это? Кто говорит? - кричал Пейронель.
- Лемонье... приезжайте, скорее... Луиза... - Он упал, не докончив
фразы.
Его провожатый поднял болтающуюся трубку и быстро сказал:
- Он ранен и обгорел. Дом горит. Да, да, это в Пасси. Да, правильно. -
Он повесил трубку. - Вы дойдете? Там сейчас будет врач.
Раймон не отвечал. Он был без сознания. Человек поднял его на руки и
понес к дому.
Альбер с усилием открыл глаза. Все плыло и туманилось перед глазами,
голова нестерпимо болела, он не мог шевельнуться.
- Что это? - прошептал он. - Что это?
Что-то гремело, звенело, яростно шипело, с гулким грохотом падало и
перекатывалось. В дыму и кровавом свете двигались неясные фигуры людей.
Наконец он увидел над собой чье-то лицо. "Это Роже", - подумал он.
- Роже... что это? - Он еле шевелил губами.
- Лежи, лежи, не двигайся, - незнакомым хриплым голосом сказал Роже. -
Сейчас врач приедет.
- А это кто? Вот эти?
Роже не отвечал - должно быть, не расслышал. Лицо у него было черное,
как у негра, губы прыгали. Альбер приподнял голову. Он лежал в вестибюле
на полу. Рядом с ним, откинув голову набок и неловко подогнув ногу, лежал
профессор Лоран. Альбер опять почувствовал, что все плывет у него перед
глазами, его мучила тошнота, в голову будто били тяжелыми молотками, так
она болела и гудела.
- Роже... он умер? - Альбер тронул его за рукав, и Роже охнул.
- У меня рука перебита, не хватайся, - прохрипел он. - Профессор? Как
будто жив.
- А остальные? Погибли?
- Луиза тут. - Роже кивком указал направо.
Альбер с трудом повел глазами, увидел руку Луизы, беспомощно свисавшую
с дивана.
- Размозженная рана черепа. Обломков не вижу, возможны трещины в кости.
Тяжелое сотрясение или ушиб мозга, - говорил кто-то. - Что это было?
Взрыв?
- Не знаю, - угрюмо хрипел Роже.
- А у вас что? Так... открытый перелом лучевых костей... ожоги... А тут
что? Болит? Похоже на то, что ребра сломаны. Как у вас там, Картье?
- Открывает глаза, - отвечал другой голос. - Острая сердечная
недостаточность, возможно, нервный шок. Что вы? Да я сам не знаю, что
случилось! Пожар уже гасят. Лаборатория? Не знаю. Он спрашивает, где
Дюкло. Кто это Дюкло?
- Вот он, - сказал Роже. - Профессор, Дюкло рядом с вами.
Альбер повернул голову к профессору Лорану. На него глянули помутневшие
глаза, полные ужаса и боли.
- Они... живы? Дюкло! Живы? - шептал профессор Лоран.
- Живы, все живы, - хриплым голосом сказал Роже. - Все в порядке,
слышите?
- Он опять потерял сознание. Несите его в машину. И этого тоже. Что с
женщиной?
- Сильные ожоги и, по-видимому, тяжелый нервный шок. Не приходит в
себя. Состояние угрожающее.
- Вызвали вторую машину? Хорошо. У этого что?
- Перелом ключицы. Ожоги первой и второй степени. Черт возьми, что тут
случилось?!
Кто-то поднял Альбера, положил на носилки. Альбер застонал: голова
словно на части раскалывалась. Снова уходя во тьму, он еще услышал чье-то
шумное дыхание, тяжелые шаги и потом не то стон, не то крик: "Луиза! Боже
мой, Луиза, моя девочка!"
- А что ты хотел? - сказал Роже. - Мы еще легко отделались. Я с самого
начала видел, чем это пахнет.
Он сидел на койке Альбера, похудевший, обросший, с красными пятнами
ожогов на лбу и на щеках. Левая рука его, в гипсе и бинтах, висела на
перевязи.
- Я не о себе, - с трудом проговорил Альбер. - Профессор Лоран...
- Профессор? - задумчиво сказал Роже. - Что ж, он ведь и до этого был
тяжело болен...
- Если б лаборатория уцелела... - прошептал Альбер, глотая слезы.
- Да, если б... А после того как погибли все его ребята... Я было
соврал ему, но он скоро узнал - и сразу...
- А какой диагноз? Как объяснили врачи его смерть?
- Найдут, как объяснить, не беспокойся. Сказала сестра, что инфаркт.
Очень возможное дело, что ж. Да ты не плачь. Он все равно долго не прожил
бы.
Альбер не шевелился: По щекам его катились слезы. Подумать только, все
погибло, все, за что профессор Лоран заплатил счастьем, здоровьем и самой
жизнью.
- Ну, не плачь. - Роже откашлялся. - Я тебя вполне понимаю, дружище. Но
ты сейчас об этом не думай, а то не поправишься. У тебя башка здорово
разбита была, уж я-то видел. Это кто тебя трахнул? Пьер? Ну, и меня тоже
он, и Раймона. Сильный был, черт! Говорил ведь я: нужно оружие. Раймон
говорит: не думал уже, что живым выйдет. Задержался бы я в аптеке еще
минуты две-три, и конец.
- Что Раймон?
- Раймон? А чего ему? Выздоравливает. Видал его статьи? И фотографии,
подлец, ухитрился сделать. Говорит, теперь они на вес золота. Еще бы, ведь
пока пожарники добрались до Мишеля и других, никого узнать нельзя было,
все обгорели, как головешки.
- Почему начался пожар?
- Вот уж не знаю. Говорят, короткое замыкание. Наверное, этот чертов
Пьер хватил табуреткой по включенной плитке.
- Прибор для электромассажа, - вспомнил Альбер. - Когда они набросились
на Мишеля, он делал массаж Франсуа. За что они убили Франсуа, не понимаю.
- Психи, что ты хочешь! Наверное, заступился за Мишеля... Да, но кто
умер, тот умер. А вот каково бедняжке Луизе!
- А что с ней?
- Как - что? Обгорела вся. Волосы сгорели, лицо все обожжено. И вообще
она сама не своя. Врачи говорят - нервный шок, но это по-научному, а
попросту это называется: горе...
- Разве она так любила мужа?
- Не в муже дело, чудак. Она не мужа кинулась спасать, а своего
красавчика Раймона. А он на нее теперь и глядеть боится. Зайдет, постоит у
порога, а сам смотрит в сторону. У него палата вся цветами заставлена, как
оранжерея, а любовных записок - полон столик. Каждый день к нему ходит не
меньше десятка девочек, да все такие нарядные! Герой, как же! Сегодня одна
прошла, блондиночка, с белой кошечкой на руках - все отдай, и мало! Везет
человеку, ничего не скажешь...
Альбер отвернулся. Счастливый Роже, ему в общем-то совсем безразлично,
что на его глазах погиб целый мир, фантастический, невероятный мир,
созданный волей, воображением, нечеловеческой энергией одного гениального
человека. "Профессор Лоран умер от горя. Я сам не знаю, что со мной
делается. Я бы тоже хотел умереть, слишком все это тяжело. А Роже думает о
том, какие шикарные поклонницы у Раймона. Это проще. Лучше жить проще. Но
как же это сделать, если всю жизнь будешь помнить лабораторию профессора
Лорана?.."
- Этого нельзя забыть! - сказал он вслух.
- Нельзя, это верно, - согласился Роже. - Я как закрою глаза, так все и
вижу перед собой. Умирать будешь - и то вспомнишь.
- А чего ж ты всякую чепуху болтаешь?
- Чудак ты! Чтобы поменьше об этом самом думать! - снисходительно
пояснил Роже. - А то ведь и свихнуться недолго.
В палату вошел Раймон. Он побледнел, похудел, глаза стали больше, это
ему очень шло, и даже большое красное пятно ожога на левой щеке не портило
его, а скорее придавало какой-то романтический вид. Плечо у него было
перебинтовано и залито гипсом, но двигался он свободно и, по-видимому,
чувствовал себя неплохо.
- Привет, друзья! - сказал он, садясь на табуретку у койки Альбера. -
Как дела?
- Ничего дела, - пробурчал Роже.
- Не хотите поговорить с моими коллегами? Они жаждут подробностей, сами
понимаете...
- А мы ничего такого не жаждем, сам понимаешь, - сказал Роже.
- Ну, как хотите, - мирно проговорил Раймон. - Я думал, вам будет
интересно поговорить, рассказать людям, что видели...
- Ты лучше расскажи нам, как дела Луизы, - сказал Роже.
- Луизы? - Раймон вдруг заинтересовался своими ногтями. - Что ж Луиза?
Она понемногу выздоравливает...
- А дальше как?
- Дальше? Ну, я пока ее не спрашивал. Она столько пережила...
- Вот именно! - сказал Роже. - А все-таки?
- Что - все-таки? - Раймон начал сердиться. - Я не понимаю, чего вы от
меня добиваетесь!
- Ничего мы от тебя не добиваемся. Просто жалеем Луизу.
- Я тоже ее жалею, поверьте... - Раймон встал.
Роже посмотрел на него, презрительно хмыкнул и отвернулся.
- Что вы хотите, ребята? - Раймон вдруг заговорил совсем иным тоном,
гораздо более серьезным и искренним. - Я понимаю, вы считаете, что я
обязан... ну, словом... Но вы можете, меня понять, вы сами все это
пережили... Как я погляжу на Луизу, так у меня в памяти встает эта
кошмарная ночь, и... ну, просто ужас охватывает, бежать хочется куда глаза
глядят... Вы не можете сказать, Роже, что я себя плохо вел тогда...
- Я и не говорю... - сказал Роже.
- Ну вот, а теперь мне страшно. Меня хватает на то, чтоб, стоя на
пороге палаты, говорить с Луизой... и все... Я ничего не могу с собой
поделать! Неужели вам это непонятно?
- Нам это понятно, - сказал Роже. - И это, и еще кое-что.
- А именно? - уже резко спросил Раймон.
- Именно то, что ты на этом деле хорошо заработал, как и рассчитывал. А
накладные расходы никому не по вкусу. Вот и все.
- Я отказываюсь продолжать разговор в таком тоне, - заявил Раймон.
- Нужен ты мне очень, - сказал Роже, не поворачивая к нему головы. - У
меня, понимаешь, тоже нет охоты с тобой разговаривать.
Раймон остановился у порога:
- Мне, право, очень жаль, что вы так настроены... Альбер, может, вы
объясните Роже, что я...
- Выкатывайся, да поживей, - сказал Роже не шевелясь. - Нечего мне
объяснять, я не маленький.
Раймон выразительно развел руками - мол, снимаю с себя вину, - и ушел.
- Чего ты к нему привязался, в самом деле? - морщась от головной боли,
сказал Альбер. - Что ты хочешь: чтоб он женился на женщине, которую не
любит? Кому от этого будет легче, спрашивается?
- Я хотел бы, чтоб на свете было поменьше сволочей. Вот чего я хотел
бы, - сказал Роже. - А вообще мне на него плевать. Пускай делает свой
бизнес, как говорят американцы.
- А ты бы мог жениться на женщине не по любви, а из жалости? - спросил
Альбер. - Ты считаешь, что это правильно - так поступать?
Но с Роже, как всегда, было нелегко разговаривать.
- Без любви? - спросил он. - Почему это без любви? Да я бы ее любил,
вот и все!
Под вечер молоденькая сиделка принесла громадный букет темно-красных
роз.
- Это вам посылает мсье Лемонье, из четвертой палаты. - Она сияла. - Он
такой добрый, такой милый, этот мсье Лемонье!
Роже встал и, склонив голову набок, с интересом осмотрел букет.
- Дорогая мадемуазель Анриетта, - торжественно сказал Роже, - я
рассчитываю на ваше доброе сердце. Если вы действительно хотите
осчастливить нас, ваших восторженных поклонников с этой минуты и до самой
смерти, то умоляю вас... - он сделал театральную паузу, - умоляю вас,
подметите этим шикарным веником нашу скромную палату!
- Мсье шутит? - пролепетала сиделка.
- Вовсе нет. Просто я всю жизнь мечтал, что буду ступать по розам. Или
хотя бы по лепесткам роз. Но все не приходилось, дорогая мадемуазель,
поверите ли! - Он нарочито шумно вздохнул. - И вдруг - такой случай! Ну,
осчастливьте же нас!
Сиделка начала пятиться к двери. Роже расхохотался:
- Слушайте, Анриетта, вы зря пугаетесь. Возьмите лучше себе эти цветы.
А доброму, милому мсье Лемонье передайте, что он просто ошибся адресом...
Раймон натянуто улыбнулся.
- Он большой шутник, этот Роже Леруа. Не обращайте внимания, Анриетта.
Просто я забыл, что у Альбера до сих пор очень болит голова и такой
большой букет он не сможет держать в палате. В самом деле, возьмите себе
эти цветы, вы доставите мне удовольствие.
"В сущности, какое мне дело до этого грубияна Роже? - думал он,
медленно расхаживая по палате. - Просто нервы растрепались от всей этой
истории... Да, но игра стоила свеч! Сенсация на весь мир! Нашу газету из
рук вырывают..."
Он взял с подоконника пачку газет, с удовольствием просмотрел заголовки
своих статей: "Тайна особняка в Пасси", "Кто они: люди или?..",
"Гениальный безумец", "Власть над миром", "Великая мечта гибнет в огне и
крови"... Фотографии были очень выразительны. Мишель, склонясь над
пробирками, записывает что-то в тетрадь - и тот же Мишель, так удивительно
похожий на человека, сам вливает себе в трубку питательную жидкость.
Франсуа и профессор Лоран за столиком; Франсуа делает расчеты. Пьер и
Поль, обнявшись, сидят на кушетке. Поль и Мишель спорят о чем-то.
Профессор Лоран с измученным лицом и лихорадочно блестящими глазами
полулежит в кресле. Профессор Лоран и Мишель осматривают Поля. Мишель
делает Полю внутривенное вливание; жгут держит Пьер... "Да, слава богу,
что заранее удалось передать эти снимки шефу, а то бы и они пропали...
последнее свидетельство того, что это было в действительности, память о
невозвратно исчезнувшем, странном и жутком мире... А вот и фотография
Луизы... Бог мой, какая она была очаровательная, с этими большими
лучистыми глазами, с несмелой и грустной улыбкой! Луиза... что же тут
делать? Что делать? Пейронель должен понять... да он и понял, сразу же...
Впрочем, теперь я и без Пейронеля пробьюсь в крайнем случае. Я не хочу
ссориться с ним, избави бог, - но какие лестные предложения от двух
редакций... Не говоря уже о женщинах... те просто с ума сходят... А ведь
эта вдова фабриканта духов решительно недурна... положим, ей не двадцать
шесть лет, как она уверяет, а тридцать с хвостиком, но это не так уж
важно... зато - обеспеченная жизнь, вилла в Ментоне... Право, есть над чем
подумать. Но торопиться не стоит. Сейчас надо написать книгу. Назвать ее
надо как-нибудь хлестко, ошеломляюще: "Месяц среди чудовищ"... или нет, не
то... Лучше так: "Тайна профессора Лорана" или "Я был в лаборатории
чудес"... Впрочем, название - потом. Писать пока нельзя, но можно
продиктовать стенографистке. Надо поскорей, а то даже самые крупные
сенсации очень быстро гаснут, публика теряет к ним интерес. Сегодня любое
издательство ухватится за такую книгу, а завтра о ней и говорить не
захотят. - Раймон задумался. - Надо торопиться... Впрочем, все
устроится... но вот Луиза..."
- У меня уже ничего не болит, - безжизненным, ровным голосом сказала
Луиза, - но мне запрещают вставать.
Она не глядела на Раймона. Ее прозрачная, исхудавшая до невероятия рука
спокойно лежала на одеяле. Раймон сидел у кровати, опустив глаза. Он не
мог смотреть на эту голову, пятнистую от ожогов, с короткими щетинистыми
волосами, на это бескровное лицо, с грубым красным рубцом, наискось идущим
по левой щеке от уха к подбородку. Нет, это не Луиза, это чужая, старая,
некрасивая женщина. Он старался представить себе ту, настоящую Луизу, - и
не мог: полумертвое, изуродованное лицо неотступно стояло перед глазами.
- Луиза, - сказал он, и голос его дрогнул. - Луиза...
Неподвижные светлые глаза Луизы, казавшиеся огромными на этом истаявшем
лице, вдруг ожили. Луиза повернулась к нему:
- Раймон...
Какое-то мгновение они молча смотрели друг на друга. Раймон первым
отвел глаза:
- Луиза... если вам что-нибудь понадобится...
- Благодарю, - очень тихо, но четко выговорила после долгого молчания
Луиза. - Мне ничего не нужно.
Раймон почувствовал, что больше ни секунды не выдержит тут. Он быстро
наклонился, поцеловал холодную, неподвижную руку Луизы и почти выбежал из
палаты, унося на губах ощущение неживого холодка.
За дверью он остановился и крепко вытер губы платком.
- Двигательное возбуждение... разлад тормозящих центров... э! - Шамфор
горько усмехнулся. - Бедняга Лоран молча принимал эти рассуждения Мишеля
просто от усталости... и вообще ему нравилось, что Мишель так уверенно все
объясняет: все же существо, которое по его воле возникло из небытия...
Нет, мой мальчик, это был бунт людей против людей... пускай нелепый,
слепой, несправедливый - и все-таки понятный. Человек есть человек, и
чужая, жестокая и холодная воля, управляющая его жизнью, лишающая его
свободы, обязательно станет ему ненавистна, вызовет противодействие...
- Но какое понятие о свободе могло быть у Поля? - спросил Альбер. - Что
он видел, кроме лаборатории?
- В лаборатории он тоже кое-что видел. Видел Лорана, вас и других.
Видел, что Мишель, существо, подобное ему, пользуется иными правами, чем
он, командует им и Пьером. Видел, что от Мишеля во многом зависит его
судьба. Разве этого так уж мало?
Альбер долго молчал.
- И все погибло... - сказал он потом. - Нечеловеческое напряжение воли
и энергии, жизнь, вытянутая в одну узкую, жестко ограниченную полосу,
насильственно изуродованная, - и во имя чего? Если б не фотографии,
которые тайком от всех сделал Раймон, никто даже не поверил бы, что
существовали Мишель и Франсуа, Поль и Пьер... Такая долгая борьба, такой
упорный, ежедневный, ежечасный бой - и полный разгром... Об этом страшно
даже думать. Если б профессор Лоран и остался жить, он не смог бы начать
сначала...
Шамфор покачал головой:
- Вы неправы, дорогой мой. Вы, я вижу, безоговорочно согласились с тем,
что я сказал в минуту раздражения о работе Лорана. Но гибель Лорана - это
гибель в жестоком бою, как вы правильно заметили. Это был неравный бой,
тем более что Лоран, сражаясь против ограниченных возможностей
человеческого организма, пытаясь расширить их пределы, вызвал на поединок
и самого себя, свое тело, свой мозг, свои нервы и сердце. Он не добился
полной победы, но разве такой бой можно выиграть в одиночку? Однако и
поражением это нельзя назвать. Лорана постигла участь всех
первооткрывателей, тех, кто шагает по неизведанным и опасным краям и
платит жизнью за то, что первым увидел неведомое и невероятное... тех, чьи
могилы, как вехи, остаются на еле намеченном пути. Разве можно забыть, что
сделал Лоран? Разве мы с вами когда-нибудь забудем особняк в Пасси, и
рассуждения Мишеля, и жалобы Поля? Разве мы сможем забыть смертельно
измученное лицо Лорана, лицо подвижника науки? Я все простил ему, увидев
его лицо... Я понял, что он сделал с собой...
- Нет, вы не все простили ему...
- Не все? Ну, пока он был жив, я еще пытался переубедить его. Ведь
никто не может заранее примириться со смертью товарища, да еще такого
гениального ученого, как Лоран! Я понимал, что он в смертельной опасности,
что он убивает себя, и все же думал: как-нибудь обойдется, он вытянет, он
сможет отдохнуть... Он был жив, и я с ним спорил как с живым... да,
признаюсь, иногда слишком резко, слишком горячо, - но ведь речь шла о деле
всей жизни, и его, и моей. Но теперь, когда Анри Лорана нет в живых, я
могу только преклонить голову перед его подвигом. Он водрузил знамя науки
на высоте, с которой открываются новые дали... И самые его ошибки, то, что
привело его к жестокой катастрофе, к гибели, - и это поможет другим, тем,
кто пойдет вслед за ним. Они увидят: здесь опасность!
- И все-таки странно... - тихо сказал Альбер. - Странно и печально, что
даже такое великое открытие, такой героический труд не оставляют следов в
жизни...
- Как - не оставляют?
- Ну, я хочу сказать - ничего не изменилось. Жизнь остается все такой
же...
- Вы романтик, я вам уже говорил это, - помолчав, сказал Шамфор. -
Разве один человек, даже самый гениальный, может изменить мир? Работа
Лорана - это отчаянный, головоломный прыжок в будущее. Когда человечество
дойдет на своем далеком пути до цели, которой стремился достичь Лоран,
тогда... тогда, может быть, ему поставят памятник. А может быть, его и не
вспомнят...
- Вам скоро можно будет выписываться из клиники. - Врач отложил
рентгеновские снимки. - Организм у вас здоровый, заживление идет
нормально. И рука, и ребра в порядке.
- Ладно, - без энтузиазма сказал Роже. - В порядке так в порядке.
- У вас тоже все идет нормально. - Пальцы врача легко и уверенно
касались головы Альбера. - Как вы себя чувствуете?
- Неплохо, - сказал Альбер. - Голова болит редко.
- Вам следовало бы после клиники поехать к морю... Могу порекомендовать
также курс физиотерапевтических процедур...
- Благодарю, - сказал Альбер. - Это именно то, чем я рассчитываю
заняться по выходе из клиники...
Врач уловил иронию и, смущенно кашлянув, ушел. Роже невесело
ухмыльнулся, глядя ему вслед:
- Он думает: лежим в хорошей клинике, значит, и всякие процедуры можем
себе позволить.
- Кстати, я что-то не понимаю: как мы попали в хорошую клинику?
- А мы сначала и не попали сюда. Это Луиза, когда немного пришла в
себя, распорядилась, чтоб нас сюда перевезли...
- И она за нас платит?! - ужаснулся Альбер.
- Она и Шамфор. Я бы не согласился, но ты долго в себя не приходил,
опасались за твою жизнь. А там было прескверно, где нас поместили.
Роже прошелся по палате, посмотрел в окно:
- Места в бистро уже давно заняты, Виго приходил ко мне. Что будем
делать? Шамфор нас не сможет как-нибудь устроить?
- У Шамфора серьезные неприятности. Фирма прогорает, лаборатория под
угрозой. В разгар работ начались увольнения: экономят на жалованье.
Уволили двух лаборантов, требуют, чтоб Шамфор убрал еще троих.
- Понятно... Ну что ж, начнем все сначала. Правда, Луиза нас к себе
приглашает...
- Куда же?
- У нее еще остались деньги. Хочет снять домик где-нибудь на берегу
Сены, под Парижем, пожить там, подальше от людей. Нет, она от души
приглашает, не думай, ей с нами будет легче. Только Луиза не скоро выйдет
отсюда: врачи говорят, она очень плоха. Когда немного поправится, будут ей
делать что-то с лицом. Обещают убрать все пятна и рубец тоже. В общем,
месяца два-три она еще здесь пробудет. Да и все равно: не жить же нам с
тобой у бедной девочки на харчах, надо что-то придумывать.
Они вышли по улице д'Обинье на набережную Генриха IV. К вечеру
похолодало, дул сильный ветер.
- Ведь это подумать только: даже на ночлежку опять не заработали! -
Роже сплюнул с ожесточением. - Что будем делать?
- А что делать? - Альбер невесело улыбнулся. - Вон напротив набережная
Сен-Бернар... Тот самый киоск, по-моему, ожидает нас.
Роже с минуту постоял. Потом поднял воротник куртки и молча поплелся к
Аустерлицкому мосту. Альбер шел за ним следом, глядя на серо-свинцовую
Сену.
Начинал накрапывать дождь. Это был уже осенний дождь.
Закладка в соц.сетях
