Жанр: Классика
Дуэль
... Сент-Ив
сконструировал массу интереснейших устройств, очень многим помог
лаборатории, все наши были от него в восторге. Но больше всего он сидел со
мной. И вот, вдруг... - Профессор Лоран внезапно замолчал.
- Вдруг?.. - подсказал Альбер.
- Это плохое слово, Дюкло, - сказал профессор Лоран. - Очень плохое, но
что поделаешь... Именно вдруг, я не знаю почему, в одном из термостатов
нервные клетки начали развиваться. Мы ломали себе голову: почему именно в
этом, а не в соседнем? Но все, на что нас хватило, - это точно записать
состав питательной среды, температуру, освещение и так далее. Отличия от
других термостатов были слишком незначительны, чтоб на этом основании о
чем-то судить, но факт оставался фактом: у нас в термостате начал
развиваться человеческий мозг!
- Но потом ведь вы узнали...
- Почему вы так думаете? - хмуро спросил профессор Лоран.
- Ну... а Франсуа, Пьер, Поль?..
- Поль - вообще другое дело. Поль развивался из оплодотворенной
человеческой клетки. И тут я тоже не все знаю... как и почему это
удалось... и почему удалось не вполне... Ведь вот и у Петруччи в Италии -
вы читали о его опытах? - нормальное развитие человеческого зародыша в
искусственной среде обрывается пока очень быстро. Правда, у него задачи -
те же, что у Демаре, он и не собирается выращивать плод до конца... А с
Пьером и Франсуа... - Профессор Лоран долго молчал. - Словом, я сделал,
что мог... я с Сент-Ивом... Если б они все поверили, дело другое. Но наши
опыты казались им нелепой фантазией.
- А почему, собственно, ваши товарищи так относились к этим опытам? -
робко спросил Альбер. - Ведь это чудеса, настоящие чудеса... Ну пускай
вначале они не верили, это я могу понять. Но потом... когда удалось, ведь
это же могло иметь еще более поразительные практические результаты.
- Да, конечно... - Альберу показалось, что голос профессора Лорана
звучит неуверенно. - Впрочем, мы с Сент-Ивом тогда, признаться, не думали
о практических результатах... Видите ли, мозг настолько сложнее, чем
печень или почки, что заменить поврежденный мозг искусственно
выращенным... это... даже если б это и удалось, то человек должен был бы
фактически заново родиться... И, вдобавок, родиться, может быть, совсем
другим... Это не так просто... взамен погибшего близкого человека принять
к себе совсем другого в его облике - да еще поначалу большое дитя,
неполноценного человека, заново обучающегося жить... Понимаете?
- Да... - задумчиво произнес Альбер.
Ему стало жутко. Действительно, в принципе это прекрасно: вернуть
человека к жизни. Но вот каково близким? Да и ему самому? Даже если
искусственно выращенный мозг будет функционировать безупречно, даже если
хорошо пройдет мучительно трудный первый период после пересадки и мозг
окончательно "сживется" с организмом - что будет дальше? На всю жизнь -
странные смутные воспоминания о лаборатории, о растворе, в котором он
плавал, о шагах лаборантов... Или все это можно будет научиться гасить? И
пересаженный мозг будет tabula rasa, чистая доска, на которой что хочешь,
то и пиши? Тоже страшновато... Нет, Демаре и других можно понять...
- Но... вы все же думали, к чему в конечном счете могут привести ваши
опыты? - робко спросил Альбер. - То есть для чего они делаются, если не
для клиники?
- Нет, мы об этом не задумывались! - резко, почти с вызовом ответил
профессор Лоран. - Я ведь говорю: мы тогда были молоды. Мы думали о
познании истины, мы ходили ощупью по краю темной бездны... ведь мы были
впереди всех, дальше была тайна и тьма... Я читал о том, что переживали
американские физики, когда присутствовали при испытании первой атомной
бомбы. Когда засияло над миром их страшное создание, они почувствовали,
что равны богам. Мы с Сент-Ивом чувствовали примерно то же. Вот он ходит,
этот человек, возникший на наших глазах, этот мозг, созданный нами, и он
мыслит, он равен людям, а мы... мы бросили вызов богу! Мы были потрясены
до глубины души - нам ли было думать тогда о практических результатах! Да,
да, я понимаю: вы тоже меня осуждаете... как все! Что ж, вы легко найдете
подтверждение своим выводам. Спросите хотя бы Шамфора, а тем более
Демаре... Они вам скажут, что я всегда был честолюбцем, карьеристом,
который думает больше о своей славе, чем о науке... что только Сент-Ив мог
хоть на время покорить меня своим бескорыстным энтузиазмом... - Он
задохнулся, помолчал. - Да, Сент-Ив... Он-то знал, какой я на самом деле.
Он знал, что я был таким же, как он. Не было на свете людей более близких,
чем я и он. Ни кровное родство, ни любовь так не сближают, как эти
молчаливые, до ужаса напряженные вечера и ночи в лаборатории. А они все
этого не понимали. Да я и не могу их обвинять: ведь у них так хорошо шли
дела, они уже начали делать блестящие операции в клинике, спасать
обреченных на смерть...
- Значит, все-таки удалось победить биологическую несовместимость?.. -
спросил Альбер.
- Да, в общем удалось. То есть многое удалось, но не все. Группа Демаре
продолжает работать, я знаю. Но, конечно, не так, как я. Они ходят в
театр, гуляют, ездят к морю... Им некуда торопиться... их много, они
здоровы, у них есть деньги... Они живут и радуются жизни...
- А зачем вам губить себя? - тихо спросил Альбер.
- Разве я хотел губить себя? Разве я знал?.. Впрочем, вы правы, можно
было сообразить, что одному человеку это не по силам. Но что мне было
делать? После Сент-Ива я остался совсем один. Надо было или бросить все
это, или... или сделать с собой то, что я сделал... вызвать самого себя на
поединок - кто одолеет, тело или дух?
- Это страшно... - прошептал Альбер.
- Теперь - конечно. Теперь - когда у меня нет сил. А вначале, с
Сент-Ивом, это было такое счастье! Мы творили новый мир, и Мишель был
нашим Адамом в этом сказочном, невероятном мире. Мы работали как
одержимые, нам все казалось достижимым - такой был прилив сил, такое
вдохновение. И нам везло, боже, как нам тогда везло! Попутно как-то
удивительно легко мы открыли средство от ожирения, в нескольких вариантах,
применительно к этиологии... мы ведь работали с гормонами. Открыли и
Сиаль-5. Но тогда мы сами пользовались этим средством очень редко. Это
после гибели Сент-Ива я стал злоупотреблять стимулятором: и времени стало
меньше, и сил меньше, а приходилось всегда быть начеку... Ну вот, на этих
средствах мы кое-что заработали и потихоньку от других завели лабораторию
на улице Бенар... там, где я вам показывал... Не знаю, как нас на все
хватало... Но, говорю вам, это было настоящее счастье. Когда Мишель
впервые прошел по комнате, неуверенно размахивая руками и спотыкаясь, мы с
Сент-Ивом обнялись и заплакали...
Губы профессора Лорана задрожали, он отвернулся к стене.
- И вскоре вслед за этим все рухнуло. Мне тогда казалось, что я уже не
смогу снова начать. Сент-Ив погиб, группа распалась... вернее, от меня все
отвернулись, меня обвиняли в его смерти, и Шамфор, и Демаре... понимаете,
не в том смысле, что я его убил, нет, наоборот, в полиции все они давали
показания в мою пользу, а Шамфор помог мне спрятать Мишеля и замаскировать
суть наших опытов. В конце концов следствие было прекращено, решили, что
Сент-Ив погиб в результате собственной неосторожности. Я уехал в Бретань,
я был разбит душевно и физически...
Мишель подошел к постели и протянул профессору Лорану стакан с
золотисто-коричневым раствором.
- Пора принимать, - сказал он бесстрастно.
Профессор Лоран взглянул на него и проглотил питье.
- Спасибо, Мишель, - сказал он. - Ты точен, как механизм.
Мишель молча ушел. Профессор Лоран проводил его взглядом:
- Тогда он, вернее, его мозг лежал опять отдельно, в питательной среде.
Я просил Шамфора держать его на определенной "диете" до моего возвращения.
Это все, на что меня хватило. Я думал, что никогда не смогу вернуться к
этим опытам... Я был близок к самоубийству... Но в Бретани я немного
отошел... стал думать, что обязан продолжать опыты, хотя бы в память о
Сент-Иве. А вскоре я встретил Луизу... и... ну, вы сами видите, каков
результат этой встречи. Луиза дала мне деньги для устройства новой
лаборатории и для того, чтоб не заботиться о куске хлеба. Луиза своей
нежностью помогла мне вернуться к работе, а я взамен искалечил ей жизнь.
Наступило долгое молчание. Альбер, кусая губы, глядел на порыжевшие
носки своих ботинок: он не знал, что сказать.
- Ну, а в этих условиях, вы сами понимаете, мне пришлось заботиться
прежде всего о практических результатах, - после паузы сказал профессор
Лоран. - Не в том смысле, в каком этого хотел Демаре и другие, но...
Видите ли, если б не деньги Луизы, я вынужден был бы устраиваться на
работу, а это страшно замедлило бы темп исследований... К тому же в
университет меня вряд ли приняли бы снова, и куда мне удалось бы
устроиться, бог знает. Луиза избавила меня от этой печальной
необходимости. Но не мог же я спокойно тратить ее деньги... да и не так уж
их много было, этих денег, а сейчас они подходят к концу. Мне необходимо
было обогнать самого себя. Вы, надеюсь, поймете, что дело тут совсем не в
честолюбии. Будь я богат и молод... - Он опять замолчал, потом отрывисто
проговорил, глядя в потолок: - Постарайтесь забыть все это. Просто я
слишком долго жил в одиночку и молчал...
Сказав это, он снова схватил записи Мишеля. Альбер взялся за книгу, но
читать не мог. Он встал, пошел к Раймону - тот читал детективный роман,
поглядывая на спокойно лежащего Поля, - посмотрел, как Мишель ходит вдоль
лабораторных столов, делая записи, и снова вернулся к профессору Лорану.
Тот по-прежнему шуршал листами; лицо у него было напряженное, побелевшие
губы так сжались, что стали еле заметны.
- По-моему, вам надо отложить это чтение до тех пор, пока вы не
окрепнете, - мягко, но решительно сказал Альбер.
Профессор Лоран ничего не ответил. Подошел Мишель и некоторое время
молча смотрел на него.
- Лечение не даст никаких результатов, если вы будете так
перенапрягаться. Чтение записей вам сейчас не по силам, - сказал он
наконец тоном учителя, делающего замечание шаловливому школьнику.
- Оставь меня в покое, - пробормотал профессор Лоран, не поднимая глаз
от рукописи.
- Сейчас вам надо выпить шоколаду, принять микстуру номер четыре и
постараться заснуть, - настаивал Мишель.
- Хорошо, - продолжая читать, сказал профессор, - я выпью.
Альбер неслышно вошел на кухню и очень удивился. На табурете у окна
сидела Луиза, в черном кимоно с серебряными цветами и алыми птицами.
- О, вы в самом деле так думаете, Роже? - смеясь, спрашивала она.
- Готов поклясться! Не будь я Роже Леруа! - азартно кричал Роже.
Увидев Альбера, Луиза принужденно кивнула, поплотнее запахнула полы
кимоно и ушла. Роже с неудовольствием посмотрел на приятеля.
- Сейчас я тебе подогрею шоколад, - сказал он ворчливо. - Сидите там,
наверху, как проклятые, а бедная девочка скучает. И за все должен отвечать
Роже Леруа!
- Действительно, тяжелая для тебя нагрузка - болтать с хорошенькой
женщиной! - засмеялся Альбер.
- Ну, надо же как-то помочь малютке! Она и так измучилась, а тут еще
волнуется за своего красавчика из редакции. Что я, по-твоему, должен
делать?
- Ты что, нуждаешься в моих советах по этому поводу?! - Альбер
изобразил крайнюю степень удивления.
- Без тебя справлюсь, ясно, - ухмыльнулся Роже, наливая шоколад в
чашку. - Вот, и еще пускай профессор съест кусок бисквита... Эх, если б не
этот долговязый Раймон...
- Ты, по-моему, совсем забываешь, что Луиза - жена профессора, -
огорченно сказал Альбер. - Как-то нехорошо все это выглядит...
- Да иди ты! - Роже повернул его за плечи к двери, сунул в руки поднос.
- Я тебе вот что скажу: у такого мужа всякий порядочный парень просто
обязан отбить жену.
- Почему? - серьезно спросил Альбер.
- А вот потому. Я ж тебе говорил, какое у меня правило: не оставлять
женщину без защиты. Понял?
И Роже подтолкнул его к двери.
Профессор Лоран покорно отложил рукопись, выпил шоколад, проглотил
микстуру и лег на спину, закрыв глаза. Через некоторое время он начал
дышать ровнее и глубже, лицо его стало спокойным.
В открытую форточку пахнуло ветром, листки рукописи с легким шелестом
разлетелись по полу. Альбер, осторожно двигаясь, стал подбирать их,
складывать по порядку. "Первая, вторая... ага, вот где третья... теперь
подряд: десятая, одиннадцатая, двенадцатая... где же четвертая? Нет, это
седьмая..."
На одной странице он запнулся. Он уже не мог оторваться:
"Меня окружает хаос света и теней, неясных форм и линий, бесконечное
разнообразие цветов. Это неприятно и утомляет. Я пробую понять, что это
такое. (Так примерно я ощущал окружающее тогда, в первые дни после того,
как получил зрение. Сейчас мне трудно полностью воссоздать свои тогдашние
ощущения: они хаотичны, смутны и лишены ощутимой логики. Главное - они не
выражались в словах, и потому особенно трудно уловить и передать их.)"
Альбер опустился на стул, продолжая читать. Что-то заставило его
поднять глаза, он встретил взгляд профессора Лорана и, мучительно
покраснев, выронил листок.
- Ничего, читайте, это интересно, - безучастно сказал профессор Лоран и
снова закрыл глаза.
Альбер, приложив руки к горящим щекам, с минуту смотрел на него: он,
по-видимому, заснул. "В самом деле, ведь это научные записи, что тут
такого, - сказал он себе. - Плохо только, что я заранее не спросил
разрешения..."
Но, прочитав еще десяток-другой страниц, он понял смысл загадочных
предупреждений Мишеля: "Я записывал все подряд". По мере того как мозг
Мишеля получал все больше информации от внешней среды, его способность
анализировать возрастала. Это, должно быть, отчасти походило на ощущения
грудного ребенка - конечно, лишь отчасти, потому что мозг Мишеля к тому
времени, к которому относилось начало записей, был неизмеримо более
развит, чем мозг новорожденного, а вместе с тем он вначале не имел зрения,
да и слух, по-видимому, получил не сразу. Было необычайно интересно
следить по этим педантичным записям, как постепенно познается мир - очень
ограниченный, тесный, но полный неисчерпаемого разнообразия для того, кто
впервые начинает слышать, видеть, говорить, потом медленно и неуверенно
передвигаться.
И вот, по мере того как сознание Мишеля развивалось, по мере того как
он, оставаясь еще неподвижным и безгласным, стал многое понимать, в
записях начали появляться такие фразы, читая которые Альбер смущенно
поглядывал на профессора Лорана - может быть, это ему не следовало
читать... Но тот спал, а материал был слишком необычайным, и Альбер,
поколебавшись, продолжал читать:
"Сегодня близко от меня разговаривали двое. Я знаю, как их зовут.
Высоким звучным голосом говорит Мадлен. У Клода голос ниже, глуше, он мне
приятней. (Я тогда еще не понимал разницы между полами. И ничего не
понимал из их разговора. Это - чисто механическое запоминание и
воспроизведение. Когда звуки удалялись, я переставал их воспринимать.
Поэтому я помню только разговоры, происходившие вблизи от меня.) Мадлен и
Клод, очевидно, смотрят на меня, я их вижу плохо, как смутные цветовые
пятна. Клод говорит: "Анри и Жюльен напрасно занимаются этим. Даже если
можно вырастить вполне нормальный мозг отдельно от всего организма,
которым он призван управлять, то как можно присоединить его потом к чужой
нервной системе, и без того жестоко травмированной? Как восстановить
нервные пути? Да и главное - ведь в нервной системе необратимые изменения
начинаются уже через три-четыре минуты после наступления клинической
смерти. Какой же смысл проделывать сложнейшую операцию, если она заранее
обречена на неуспех?" Голос Мадлен: "Все-таки это чудо, то, что они
делают. Но, по-моему, у них какие-то другие цели, не те, что у всех нас".
Клод: "Мне тоже иногда так кажется. А ты не пробовала спросить?" Мадлен:
"Я ведь почти не вижу Анри за последнее время. Он часто остается на ночь
здесь вместе с Сент-Ивом, а утром, когда он приходит, я уже тороплюсь в
клинику... И вообще мы мало говорим". Клод: "Я многого не понимаю в тебе,
Мадлен... Если все это так..." Мадлен: "Не стоит об этом говорить. У нас у
всех общая цель. И лучше всего пока молча работать... Посмотри, ведь по
размерам это уже мозг взрослого человека. И большой вдобавок". Клод:
"Неполноценный. Мозг, почти не имеющий рецепторов, лишенный речи и
движения, с неразвитой обратной афферентацией, - разве это мозг? Годовалый
ребенок, еле научившийся ходить и лепечущий первые слова, - бог перед этой
неподвижной немой нервной тканью. Нет, это нелепая затея, Мадлен, и наш
долг - убедить Анри и Жюльена бросить свою сепаратную линию. Они ведь
стали манкировать общими опытами, это уже всем заметно".
На следующих страницах опять несколько раз воспроизводились разговоры
Мадлен и Клода. "Мадлен - это, должно быть, жена профессора Лорана, -
думал Альбер. - Ведь Раймон говорил, что жена его оставила. Жюльен - это,
конечно, Сент-Ив. Кто такой Клод? Вот опять они разговаривают: очевидно,
наедине. Перед этим - общий разговор о блестящей операции пересадки
печени".
"Клод говорит громче обычного: "Это, наконец, нелепо! Если Анри не
хочет работать с нами, пускай прямо скажет! Но так дальше нельзя!" Мадлен:
"Я думаю, ты несколько преувеличиваешь. Анри продолжает интересоваться
общими делами лаборатории. Но у него странный и очень трудный характер.
Потом - он ведь не хирург, и его наша блестящая операция не так радует,
как нас с тобой. Мы - практики и радуемся, что спасли еще одного человека.
А для него это - лишь случайно удавшийся опыт, который вовсе не
доказывает, что мы научились побеждать биологическую несовместимость. Он
ответил тебе грубо, нелепо, я очень огорчилась. Но кто знает, может быть,
он видит..." Клод: "Ничего он не видит, уверяю тебя, ему ни до чего нет
дела. Если б кто-нибудь из нас внезапно умер, даже ты, его по-настоящему
взволновало бы одно: не удастся ли тут же, на месте, вскрыть череп и
посмотреть еще теплый мозг!" Пауза. Голос Мадлен, тихо: "Ты несправедлив к
Анри. Он целиком поглощен наукой, это правда, он позабыл обо всем, но не
нам его за это порицать..." Клод: "Разве ученый, даже самый гениальный,
имеет право не быть человеком?" Мадлен: "Не знаю, Клод. Но он находится в
таком страшном, сверхчеловеческом напряжении. Он просто не может ни о чем
думать. Для него существуют только опыты. И Жюльен..." Клод: "Еще бы! Без
Жюльена ему с этим не справиться! Но человеческое обаяние Жюльена Сент-Ива
для него не существует, уверяю тебя. И, если понадобится, он с легким
сердцем пожертвует своим товарищем". Мадлен: "Ты жесток и несправедлив".
Клод: "А ты? Что тебя с ним связывает? Ну, что?" Мадлен: "На такие вопросы
трудно ответить. Мы прожили с Анри семь лет. Мы были счастливы. Так легко
этого не забудешь. И ты не должен торопить меня. Мы не дети".
Альбер отложил листы. Ему стало стыдно. Надо было остановиться раньше,
но кто знал...
- Все равно... - Профессор Лоран заговорил так неожиданно, что Альбер
вздрогнул. - Все равно вы это узнали бы... да и какая разница...
Он протянул руку к листам. Альбер почему-то впервые заметил, как
изменились эти сильные, прекрасно вылепленные руки: кожа стала желтоватой,
как воск, пальцы исхудали так, что на них четко проступали суставы. Альбер
с тревогой подумал, что диагнозу Мишеля, пожалуй, доверять не стоит. Он
взял профессора Лорана за руку: пульс был очень слабый и неровный.
- Я понимаю, что сюда нельзя вызывать врача, - сказал Альбер. - Но если
мы снесем вас вниз и достанем такси?
- Думаю, что в этом пока нет необходимости. - Профессор Лоран быстро
поглядел на него. - А почему вы вдруг об этом заговорили?
- Мне не нравится ваш вид. И пульс плохой.
- Надо, по-видимому, отлежаться. Перенапряжение плюс Сиаль-5 слишком
долго и слишком часто. Мишель прав! Я исчерпал все свои резервы... -
Впервые на лице профессора Лорана выразился страх. - Я совершенно не
представляю себе, что было бы, если б не вы...
Он долго молчал, закрыв глаза. Лицо его подергивалось.
- Я попробую опять уснуть, - сказал он. - Вы не сидите около меня, я
стал невозможным эгоистом. И вообще, как мне кажется, я позволил себе
расклеиться именно потому, что появились вы трое и есть на кого
положиться... Идите, Дюкло, спасибо за все.
- Мне пора сменять... - Альбер чуть не сказал: Раймона - и прикусил
язык.
Зайдя за ширму, он шепотом спросил Раймона:
- Вы не знаете, где сейчас первая жена профессора?
- Она вышла замуж за профессора Демаре, главного хирурга той клиники,
где она работает. Она тоже хирург.
- Понятно! - задумчиво сказал Альбер и уселся у изголовья кушетки.
Раймон потянулся, зевнул.
- Я пойду прогуляюсь, - заявил он. - Хоть полчасика, ладно?
- Конечно, - сказал Альбер рассеянно, глядя куда-то на стенку. -
Полчасика...
Раймон засмеялся. Чудак Альбер ему нравился. "Если б не этот чертов
проныра Роже, мы бы прекрасно поладили", - думал он, спускаясь по
лестнице.
У Луизы сидел Роже. Раймон сделал безразличное лицо.
- Как ваше здоровье? - спросил он, с подчеркнутой вежливостью целуя ее
легкие, холодные пальцы.
Луиза несмело улыбнулась и посмотрела на него широко раскрытыми
сияющими глазами. Роже начал насвистывать какую-то залихватскую мелодию и
спрыгнул с подоконника.
- Ну, я пойду, - сказал он, смерив Раймона своим насмешливым взглядом.
- Не понимаю, какое удовольствие вы можете находить в его обществе, -
довольно сухо заметил Раймон. - Именно вы...
- Именно я... - печально и кротко сказала Луиза. - Я всегда одна. А
Роже очень добрый и веселый. Я знаю, он вам не нравится: Но у него золотое
сердце.
Раймон задумался. Он сам не понимал, что с ним делается. Он как будто
не очень тосковал по Луизе, сидя там, наверху, около этого кретина Поля.
Когда он сказал Альберу, что хочет пойти прогуляться, ему и в самом деле
больше всего хотелось на часок вырваться из этого мрачного дома, подышать
свежим воздухом, а заодно позвонить шефу. Но его сейчас же потянуло к
Луизе, и возле нее он испытывал и нежность, и ревность, и такое душевное
смятение, какого ему раньше не доводилось испытывать. "Что же делать? -
опять и опять думал он, целуя пальцы Луизы. - Вот уж не ожидал, что со
мной может случиться такая история..." Раймон еще не думал о браке, но в
принципе предполагал, что женится когда-нибудь на девушке из хорошей
семьи... Конечно, девушка должна быть хорошенькой, живой, неглупой... да и
приданое не помешало бы. Но влюбиться в чужую жену, да еще в таких
обстоятельствах... просто черт знает что! "Ну хорошо, а если Луиза
все-таки согласится разойтись с мужем, ты в самом деле хотел бы жениться
на ней?" У Раймона сердце екнуло, когда он задал себе этот вопрос.
Жениться? В двадцать пять лет, на своей ровеснице, женщине исстрадавшейся,
измученной, может быть, тяжело больной... Кто знает, как долго на ней
будут отзываться все эти переживания...
- Раймон, - словно угадав его мысли, тихо сказала Луиза. - Когда вы со
мной, мне так хорошо... Я слишком устала, чтоб думать о завтрашнем дне, а
сегодня я счастлива... почти счастлива, несмотря на все... Я так
благодарна вам...
Раймон чуть не расплакался - впервые с тех пор, как стал взрослым. Он
не смог ничего сказать, лишь снова поцеловал руку Луизы.
- Вот что: я хочу повидаться с Луизой, - сказал Пейронель (Раймон
слышал в трубке его тяжелое, астматическое дыхание). - Скажите, чтоб
завтра в двенадцать дня она ждала меня в сквере на площади Шопена.
- Я передам, - сказал Раймон. - Как получились фотографии?
- Превосходно! - шумно дыша, ответил Пейронель. - Вы молодец. Это все
похоже на страшную сказку... Кстати, сделайте несколько снимков профессора
Лорана. Жаль, что нельзя снять вас, например, когда вы беседуете с
Мишелем... это было бы здорово!
Раймон сам уже думал об этом, но на помощь Альбера нечего было и
рассчитывать. Все дело погубишь, если к нему обратиться...
- Как у вас с деньгами? - спросил Пейронель. - Зайдите в редакцию
завтра или послезавтра, когда удастся: я вам выпишу деньги.
Раймон медленно шагал по зеленым чистым улицам Пасси, украшенным
именами писателей, художников и композиторов всех времен и народов. Тут
по-дружески встречались Грез и Дега, Рафаэль и Роден, Петрарка и Леконт де
Лиль, Диккенс и Марсель Пруст... Раймон шел и усмехался, поглядывая на
таблички: вот он свернул с улицы Лафонтена по улице Милле на улицу Теофиля
Готье, потом прошел по улице Жорж Занд и, пересекши авеню Моцарта, попал
на улицу Генриха Гейне.
Он вспомнил, как в прошлом году, ища приятеля, который поселился
неподалеку от кладбища Отейль, попал в путаницу кривых переулков с именами
Буало, Расина, Корнеля, Вольтера, Мольера и, озадаченный этим скоплением
великих, не сразу вспомнил, под чьей же сенью обитает чудак приятель:
Корнеля или Расина...
Что-то смутно беспокоило его, пока он лениво шагал, засунув руки в
карманы своей серой куртки. Куртка была сильно поношена, но все же
сохраняла элегантный вид. Он нарочно выбирал что-нибуд
...Закладка в соц.сетях
