Жанр: Классика
Театральный роман
...иным "На дворе во флигеле" будет
ставить. У меня твердая договоренность с Иваном Васильевичем! А ежели
кто подкоп поведет, то я и в Индию напишу! Заказным, ежели уж на то
пошло, - угрожающе закричал Фома Стриж, почему-то впадая в
беспокойство. - Давайте сюда экземпляр, - скомандовал он мне,
протягивая руку.
Я объяснил, что экземпляр еще не переписан.
- Об чем же они думали? - возмущенно оглядываясь, вскричал
Стриж. - Вы у Поликсены Торопецкой в предбаннике были?
Я ничего не понял и только дико глядел на Стрижа.
- Не были? Сегодня она выходная. Завтра же захватите
экземпляр, идите к ней, моим именем действуйте! Смело!
Тут очень воспитанный, картавый изящный человек появился
рядом и сказал вежливо, но настойчиво:
- В репетиционный зал прошу, Фома Сергеевич! Начинаем.
И Фома перехватил портфель под мышку и скрылся, крикнув на
прощанье мне:
- Завтра же в предбанник! Моим именем!
А я остался стоять и долго стоял неподвижно.
Глава 10. СЦЕНЫ В ПРЕДБАННИКЕ
Осенило! Осенило! В пьесе моей было тринадцать картин. Сидя у
себя в комнатушке, я держал перед собою старенькие серебряные часы и
вслух сам себе читал пьесу, очевидно, очень изумляя соседа за
стенкой. По прочтении каждой картины я отмечал на бумажке. Когда
дочитал, вышло, что чтение занимает три часа. Тут я сообразил, что во
время спектакля бывают антракты, во время которых публика уходит в
буфет. Прибавив время на антракты, я понял, что пьесу мою в один
вечер сыграть нельзя. Ночные мучения, связанные с этим вопросом,
привели к тому, что я вычеркнул одну картину. Это сократило спектакль
на двадцать минут, но положения не спасло. Я вспомнил, что помимо
антрактов бывают и паузы. Так, например, стоит актриса и, плача,
поправляет в вазе букет. Говорить она ничего не говорит, а время-то
уходит. Стало быть, бормотать текст у себя дома - одно, а произносить
его со сцены - совершенно иное дело.
Надо было еще что-то выбрасывать из пьесы, а
что - неизвестно. Все мне казалось важным, а, кроме того, стоило
наметить что-нибудь к изгнанию, как все с трудом построенное здание
начинало сыпаться, и мне снилось, что падают карнизы и обваливаются
балконы, и были эти сны вещие.
Тогда я изгнал одно действующее лицо вон, отчего одна картина
как-то скособочилась, потом совсем вылетела, и стало одиннадцать
картин.
Дальше, как я ни ломал голову, как ни курил, ничего сократить
не мог. У меня каждый день болел левый висок. Поняв, что дальше
ничего не выйдет, решил дело предоставить его естественному
течению.
И тогда я отправился к Поликсене Торопецкой.
"Нет, без Бомбардова мне не обойтись..." - думалось мне.
И Бомбардов весьма помог мне. Он объяснил, что и эта уже
вторично попадающаяся Индия, и предбанник - это вовсе не бред и не
послышалось мне. Теперь окончательно выяснилось, что во главе
Независимого Театра стояли двое директоров: Иван, как я уже
знал, Васильевич и Аристарх Платонович...
- Скажите, кстати, почему в кабинете, где я подписывал
договор, только один портрет - Ивана Васильевича?
Тут Бомбардов, обычно очень бойкий, замялся.
- Почему?.. Внизу? Гм... гм... нет... Аристарх Платонович...
он... там... его портрет наверху...
Я понял, что Бомбардов еще не привык ко мне, стесняется меня.
Это было ясно по этому невразумительному ответу. И я не стал
расспрашивать из деликатности... "Этот мир чарует, но он полон
загадок..." - думал я.
Индия? Это очень просто. Аристарх Платонович в настоящее
время находился в Индии, вот Фома и собирался ему писать заказным.
Что касается предбанника, то это актерская шутка. Так они прозвали (и
это привилось) комнату перед верхним директорским кабинетом, в
которой работала Поликсена Васильевна Торопецкая. Она - секретарь
Аристарха Платоновича...
- А Августа Авдеевна?
- Ну, натурально, Ивана Васильевича.
- Ага, ага...
- Ага-то оно ага, - сказал, задумчиво поглядывая на меня,
Бомбардов, - но вы, я вам это очень советую, постарайтесь произвести
на Торопецкую хорошее впечатление.
- Да я не умею!
- Нет, уж вы постарайтесь!
Держа свернутый в трубку манускрипт, я поднялся в верхний
отдел театра и дошел до того места, где, согласно указаниям,
помещался предбанник.
Перед предбанником были какие-то сени с диваном; тут я
остановился, поволновался, поправил галстук, размышляя о том, как мне
произвести на Поликсену Торопецкую хорошее впечатление. И тут же мне
показалось, что из предбанника слышатся рыдания. "Это мне
показалось..." - подумал я и вошел в предбанник, причем сразу
выяснилось, что мне ничуть не показалось. Я догадался, что дама с
великолепным цветом лица и в алом джемпере за желтой конторкой и есть
Поликсена Торопецкая, и рыдала именно она.
Ошеломленный и незамеченный, я остановился в дверях.
Слезы текли по щекам Торопецкой, в одной руке она комкала
платок, другой стучала по конторке. Рябой, плотно сколоченный человек
с зелеными петлицами, с блуждающими от ужаса и горя
глазами, стоял перед конторкой, тыча руками в воздух.
- Поликсена Васильевна! - диким от отчаяния голосом восклицал
человек. - Поликсена Васильевна! Не подписали еще! Завтра подпишут!
- Это подло! - вскричала Поликсена Торопецкая. - Вы поступили
подло, Демьян Кузьмич! Подло!
- Поликсена Васильевна!
- Это нижние подвели интригу под Аристарха Платоновича,
пользуясь тем, что он в Индии, а вы помогали им!
- Поликсена Васильевна! Матушка! - закричал страшным голосом
человек. - Что вы говорите! Чтобы я под благодетеля своего...
- Ничего не хочу слушать, - закричала Торопецкая, - все ложь,
презренная ложь! Вас подкупили!
Услыхав это, Демьян Кузьмич крикнул:
- Поли... Поликсена, - и вдруг зарыдал сам страшным, глухим,
лающим басом.
А Поликсена взмахнула рукой, чтобы треснуть по конторке,
треснула и всадила себе в ладонь кончик пера, торчащего из вазочки.
Тут Поликсена взвизгнула тихо, выскочила из-за конторки, повалилась в
кресло и засучила ножками, обутыми в заграничные туфли со стеклянными
бриллиантами на пряжках.
Демьян Кузьмич даже не вскрикнул, а как-то взвыл утробно:
- Батюшки! Доктора! - и кинулся вон, а за ним кинулся и я в
сени.
Через минуту мимо меня пробежал человек в сером пиджачном
костюме, с марлей и склянкой в руке и скрылся в предбаннике.
Я слышал его крик:
- Дорогая! Успокойтесь!
- Что случилось? - шепотом спросил я в сенях у Демьяна Кузьмича.
- Изволите ли видеть, - загудел Демьян Кузьмич, обращая ко мне
отчаянные, слезящиеся глаза, - послали они меня в комиссию за
путевками нашим в Сочи на октябрь... Нуте-с, четыре путевки выдали, а
племяннику Аристарха Платоновича почему-то забыли подписать в
комиссии... Приходи, говорят, завтра в двенадцать... И вот, изволите
ли видеть, - я интригу подвел! - И по страдальческим глазам Демьяна
Кузьмича видно было, что он чист, никакой интриги не подводил и
вообще интригами не занимается.
Из предбанника донесся слабый крик "ай!", и Демьян Кузьмич
брызнул из сеней и скрылся бесследно. Минут через десять ушел и
доктор. Я некоторое время просидел в сенях на диване, пока из
предбанника не начал слышаться стук машинки, тут осмелился и
вошел.
Поликсена Торопецкая, напудренная и успокоившаяся, сидела за
конторкой и писала на машинке. Я сделал поклон, стараясь, чтобы это
был приятный и в то же время исполненный достоинства поклон, и
голосом заговорил достойным и приятным, отчего тот зазвучал, к
удивлению моему, сдавленно.
Объяснив, что я такой-то, а направлен сюда Фомою для того,
чтобы диктовать пьесу, я получил от Поликсены приглашение садиться и
подождать, что я и сделал.
Стены предбанника были обильно увешаны фотографиями,
дагерротипами и картинками, среди которых царствовал большой,
масляными красками писанный, портрет представительного мужчины в
сюртуке и с бакенбардами по моде семидесятых годов. Я догадался, что
это Аристарх Платонович, но не понял, кто эта воздушная белая девица
или дама, выглядывающая из-за головы Аристарха Платоновича и держащая
в руке прозрачное покрывало. Эта загадка до того меня мучила, что,
выбрав пристойный момент, я кашлянул и спросил об этом.
Произошла пауза, во время которой Поликсена остановила на мне
свой взор, как бы изучая меня, и наконец ответила, но как-то
принужденно:
- Это - муза.
- А-а, - сказал я.
Опять застучала машинка, а я стал осматривать стены и
убедился, что на каждом из снимков или карточек был изображен
Аристарх Платонович в компании с другими лицами.
Так, пожелтевший старый снимок изображал Аристарха
Платоновича на опушке леса. Аристарх Платонович был одет по-осеннему
и городскому, в ботах, в пальто и цилиндре. А спутник его был в
какой-то кацавейке, с ягдташем, с двухствольным ружьем. Лицо
спутника, пенсне, седая борода показались мне знакомы.
Поликсена Торопецкая тут обнаружила замечательное
свойство - в одно и то же время писать и видеть каким-то волшебным
образом, что делается в комнате. Я даже вздрогнул, когда она, не
дожидаясь вопроса, сказала:
- Да, да, Аристарх Платонович с Тургеневым на охоте.
Таким же образом я узнал,
что двое в шубах у подъезда Славянского Базара, рядом с пароконным
извозчиком - Аристарх Платонович и Островский.
Четверо за столом, а сзади фикус: Аристарх Платонович,
Писемский, Григорович и Лесков.
О следующем снимке не нужно было и спрашивать: старик, босой,
в длинной рубахе, засунувший руки за поясок, с бровями, как кусты, с
запущенной бородой и лысый, не мог быть никем иным, кроме Льва
Толстого. Аристарх Платонович стоял против него в плоской соломенной
шляпе, в чесучовом летнем пиджаке.
Но следующая акварель поразила меня выше всякой меры. "Не
может этого быть!" - подумал я. В бедной комнате, в кресле, сидел
человек с длиннейшим птичьим носом, больными и встревоженными
глазами, с волосами, ниспадавшими прямыми прядями на изможденные
щеки, в узких светлых брюках со штрипками, в обуви с квадратными
носами, во фрачке синем. Рукопись на коленях, свеча в шандале на
столе.
Молодой человек лет шестнадцати, еще без бакенбард, но с тем
же надменным носом, словом несомненный Аристарх Платонович, в
курточке, стоял, опираясь руками на стол.
Я выпучил глаза на Поликсену, и та ответила сухо:
- Да, да. Гоголь читает Аристарху Платоновичу вторую часть
"Мертвых душ".
Волосы шевельнулись у меня на макушке, как будто кто-то дунул
сзади, и как-то само собой у меня вырвалось, невольно:
- Сколько же лет Аристарху Платоновичу?!
На неприличный вопрос я получил и соответствующий ответ,
причем в голосе Поликсены послышалась какая-то вибрация:
- У таких людей, как Аристарх Платонович, лет не существует.
Вас, по-видимому, очень удивляет, что за время деятельности Аристарха
Платоновича многие имели возможность пользоваться его обществом?
- Помилуйте! - вскричал я, испугавшись. - Совершенно
наоборот!.. Я... - но ничего больше путного не сказал, потому что
подумал: "А что наоборот?! Что я плету?"
Поликсена умолкла, и я подумал: "Нет, мне не удалось
произвести на нее хорошее впечатление. Увы! Это ясно!"
Тут дверь отворилась, и в предбанник оживленной походкой
вошла дама, и стоило мне взглянуть на нее, как я узнал в ней Людмилу
Сильвестровну Пряхину из портретной галереи. Все
на даме было, как на портрете: и косынка, и тот же платочек в руке, и
так же она держала его, оттопырив мизинец.
Я подумал о том, что не худо бы было и на нее попытаться
произвести хорошее впечатление, благо это заодно, и отвесил вежливый
поклон, но он как-то прошел незамеченным.
Вбежав, дама засмеялась переливистым смехом и воскликнула:
- Нет, нет! Неужели вы не видите! Неужели вы не видите?
- А что такое? - спросила Торопецкая.
- Да ведь солнышко, солнышко! - восклицала Людмила
Сильвестровна, играя платочком и даже немного подтанцовывая. - Бабье
лето! Бабье лето!
Поликсена поглядела на Людмилу Сильвестровну загадочными
глазами и сказала:
- Тут анкету нужно будет заполнить.
Веселье Людмилы Сильвестровны прекратилось сразу, и лицо ее
настолько изменилось, что на портрете я теперь бы ее ни в коем случае
не узнал.
- Какую еще анкету? Ах, боже мой! Боже мой! - И я уж и голоса
ее не узнал. - Только что я радовалась солнышку, сосредоточилась в
себе, что-то только что нажила, вырастила зерно, чуть запели струны,
я шла, как в храм... и вот... Ну, давайте, давайте ее сюда!
- Не нужно кричать, Людмила Сильвестровна, - тихо заметила
Торопецкая.
- Я не кричу! Я не кричу! И ничего я не вижу. Мерзко
напечатано. - Пряхина бегала глазами по серому анкетному листу и вдруг
оттолкнула его: - Ах, пишите вы сами, пишите, я ничего не понимаю в
этих делах!
Торопецкая пожала плечами, взяла перо.
- Ну, Пряхина, Пряхина, - нервно вскрикивала Людмила Сильвестровна,
- ну, Людмила Сильвестровна! И все это знают, и ничего я не скрываю!
Торопецкая вписала три слова в анкету и спросила:
- Когда вы родились?
Этот вопрос произвел на Пряхину удивительное действие: на
скулах у нее выступили красные пятна, и она вдруг заговорила
шепотом:
- Пресвятая богоматерь! Что же это такое? Я не понимаю, кому
это нужно знать, зачем? Почему? Ну, хорошо, хорошо. Я родилась в мае,
в мае! Что еще нужно от меня? Что?
- Год нужен, - тихо сказала Торопецкая.
Глаза Пряхиной скосились к носу, и плечи стали вздрагивать.
- Ох, как бы я хотела, - зашептала она, - чтобы Иван Васильевич
видел, как артистку истязают перед репетицией!..
- Нет, Людмила Сильвестровна, так невозможно, - отозвалась
Торопецкая, - возьмите вы анкету домой и заполняйте ее сами, как
хотите.
Пряхина схватила лист и с отвращением стала засовывать его в
сумочку, дергая ртом.
Тут грянул телефон, и Торопецкая резко крикнула:
- Да! Нет, товарищ! Какие билеты! Никаких билетов у меня
нет!.. Что? Гражданин! Вы отнимаете у меня время! Нету у меня ника...
Что? Ах! - Торопецкая стала красной с лица. - Ах! Простите! Я не узнала
голоса! Да, конечно! Конечно! Прямо в контроле будут оставлены. И
программу я распоряжусь, чтобы оставили! А Феофил Владимирович сам не
будет? Мы будем очень жалеть! Очень! Всего, всего, всего доброго!
Сконфуженная Торопецкая повесила трубку и сказала:
- Из-за вас я нахамила не тому, кому следует!
- Ах, оставьте, оставьте все это! - нервно вскричала
Пряхина. - Погублено зерно, испорчен день!
- Да, - сказала Торопецкая, - заведующий труппой просил вас
зайти к нему.
Легкая розоватость окрасила щеки Пряхиной, она надменно
подняла брови.
- Зачем же это я понадобилась ему? Это крайне интересно!
- Костюмерша Королькова на вас пожаловалась.
- Какая такая Королькова? - воскликнула Пряхина. - Кто это? Ах
да, вспомнила! Да и как не вспомнить, - тут Людмила Сильвестровна
рассмеялась так, что холодок прошел у меня по спине, - на "у" и не
разжимая губ, - как не вспомнить эту Королькову, которая испортила мне
подол? Что же она наябедничала на меня?
- Она жалуется, что вы ее ущипнули со злости в уборной при
парикмахерах, - ласково сказала Торопецкая, и при этом в ее
хрустальных глазах на мгновение появилось мерцание.
Эффект, который произвели слова Торопецкой, поразил меня.
Пряхина вдруг широко и криво, как у зубного врача, открыла рот, а из
глаз ее двумя потоками хлынули слезы. Я съежился в кресле и почему-то
поднял ноги. Торопецкая нажала кнопку звонка, и тотчас в дверь
всунулась голова Демьяна Кузьмича и мгновенно исчезла.
Пряхина же приложила кулак ко лбу и закричала резким, высоким
голосом:
- Меня сживают со свету! Бог господь! Бог господь! Бог
господь! Да взгляни же хоть ты, пречистая матерь, что со мною делают
в театре! Подлец Пеликан! А Герасим Николаевич предатель! Воображаю,
что он нес обо мне в Сивцевом Вражке! Но я брошусь в ноги Ивану
Васильевичу! Умолю его выслушать меня!.. - Голос ее сел и
треснул.
Тут дверь распахнулась, вбежал тот самый доктор. В руках у
него была склянка и рюмка. Никого и ни о чем не спрашивая, он
привычным жестом плеснул из склянки в рюмку мутную жидкость, но
Пряхина хрипло вскричала:
- Оставьте меня! Оставьте меня! Низкие люди! - и выбежала
вон.
За нею устремился доктор, воскликнув "дорогая!" - а за
доктором, вынырнув откуда-то, топая в разные стороны подагрическими
ногами, полетел Демьян Кузьмич.
Из раскрытых дверей несся плеск клавишей, и дальний мощный
голос страстно пропел:
"...и будешь ты царицей ми... и... и..." - он пошел шире, лихо
развернулся, - "ра-а..." - но двери захлопнулись, и голос
погас.
- Ну-с, я освободилась, приступим, - сказала Торопецкая, мягко
улыбаясь.
Торопецкая идеально владела искусством писать на машинке. Никогда
я ничего подобного не видел. Ей не нужно было ни диктовать знаков
препинания, ни повторять указаний, кто говорит. Я дошел до того, что,
расхаживая по предбаннику взад и вперед и диктуя, останавливался,
задумывался, потом говорил: "Нет, погодите..." - менял написанное,
совсем перестал упоминать, кто говорит, бормотал и говорил громко, но
что бы я ни делал, из-под руки Торопецкой шла почти без подчисток
идеально ровная страница пьесы, без единой грамматической
ошибки - хоть сейчас отдавай в типографию.
Вообще Торопецкая свое дело знала и справлялась с ним хорошо.
Писали мы под аккомпанемент телефонных звонков.
Первоначально они мне мешали, но потом я к ним так привык, что они
мне нравились. Поликсена расправлялась со звонящими с необыкновенной
ловкостью. Она сразу кричала:
- Да? Говорите, товарищ, скорее, я занята! Да?
От такого приема товарищ, находящийся на другом конце
проволоки, терялся и начинал лепетать всякий вздор и был мгновенно
приводим в порядок.
Круг деятельности Торопецкой был чрезвычайно обширен. В этом
я убедился по телефонным звонкам.
- Да, - говорила Торопецкая, - нет, вы не сюда звоните. Никаких
билетов у меня нет... Я застрелю тебя! (Это - мне, повторяя уже
записанную фразу.)
Опять звонок.
- Все билеты уже проданы, - говорила Торопецкая, - у меня нет
контрамарок... Этим ты ничего не докажешь. (Мне.)
"Теперь начинаю понимать, - думал я, - какое количество
охотников ходить даром в театр в Москве. И вот странно: никто из них
не пытается проехать даром в трамвае. Опять-таки никто из них не
придет в магазин и не попросит, чтобы ему бесплатно отпустили коробку
килек. Почему они считают, что в театре не нужно платить?"
- Да! Да! - кричала Торопецкая в телефон. - Калькутта, Пенджаб,
Мадрас, Аллогобад... Нет, адрес не даем! Да? - говорила она мне.
- Я не позволю, чтобы он распевал испанские серенады под
окном у моей невесты, - с жаром говорил я, бегая по предбаннику.
- Невесты... - повторяла Торопецкая. Машинка давала звоночки
поминутно. Опять гремел телефон.
- Да! Независимый Театр! Нет у меня никаких билетов! Невесты...
- Невесты!.. - говорил я. - Ермаков бросает гитару на пол и
выбегает на балкон.
- Да? Независимый! У меня никаких билетов нет!.. балкон.
- Анна устремляется... нет, просто уходит за ним.
- Уходит... да? Ах да. Товарищ Бутович, вам будут оставлены
билеты у Фили в конторе. Всего доброго.
"А н н а. Он застрелится!
Б а х т и н. Не застрелится!"
- Да! Здравствуйте. Да, с нею. Потом Андамонские острова. К
сожалению, адрес дать не могу, Альберт Альбертович... Не
застрелится!..
Надо отдать справедливость Поликсене Торопецкой: дело свое она
знала. Она писала десятью
пальцами - обеими руками; как только телефон давал сигнал, писала
одной рукой, другой снимала трубку, кричала: "Калькутта не
понравилась! Самочувствие хорошее..." Демьян Кузьмич входил часто,
подбегал к конторке, подавал какие-то бумажки. Торопецкая правым
глазом читала их, ставила печати, левой писала на машинке: "Гармоника
играет весело, но от этого..."
- Нет, погодите, погодите! - вскрикивал я. - Нет, не весело, а
что-то бравурное... Или нет... погодите, - я дико смотрел в стену, не
зная, как гармоника играет. Торопецкая в это время пудрилась,
говорила в телефон какой-то Мисси, что планшетки для корсета захватит
в Вене Альберт Альбертович. Разные люди появлялись в предбаннике, и
первоначально мне было стыдно диктовать при них, казалось, что я
голый один среди одетых, но я быстро привык.
Показывался Миша Панин и каждый раз, проходя, для поощрения
меня, жал мне предплечье и проходил к себе в дверь, за которой, как я
уже узнал, помещался его аналитический кабинет.
Приходил гладко выбритый, с римским упадочным профилем,
капризно выпяченной нижней губой, председатель режиссерской
корпорации Иван Александрович Полторацкий.
- Миль пардон. Второй акт уже пишете? Грандиозно! - восклицал
он и проходил в другую дверь, комически поднимая ноги, чтобы
показать, что он старается не шуметь. Если дверь приоткрывалась,
слышно было, как он говорил по телефону:
- Мне все равно... я человек без предрассудков... Это даже
оригинально - приехали на бега в подштанниках. Но Индия не примет...
Всем сшил одинаково - и князю, и мужу, и барону... Совершенные
подштанники и по цвету и по фасону!.. А вы скажите, что нужны брюки.
Мне нет дела! Пусть переделывают. А гоните вы его к чертям! Что он
врет! Петя Дитрих не может такие костюмы рисовать! Он брюки
нарисовал. Эскизы у меня на столе! Петя... Утонченный или
неутонченный, он сам в брюках ходит! Опытный
человек!
В разгар дня, когда я, хватаясь за волосы, пытался
представить себе, как выразить поточнее, что вот... человек падает...
роняет револьвер... кровь течет или не течет?.. -
вошла в предбанник молодая, скромно одетая актриса и воскликнула:
- Здравствуйте, душечка, Поликсена Васильевна! Я вам
цветочков принесла!
Она расцеловала Поликсену и положила на конторку четыре
желтоватые астры.
- Обо мне нет ли чего из Индии?
Поликсена ответила, что есть, и вынула из конторки пухленький
конверт. Актриса взволновалась.
- "Скажите Вешняковой, - прочитала Торопецкая, - что я решил
загадку роли Ксении..."
- Ах, ну, ну!.. - вскричала Вешнякова.
- "Я был с Прасковьей Федоровной на берегу Ганга, и там меня
осенило. Дело в том, что Вешнякова не должна выходить из средних
дверей, а сбоку, там, где пианино. Пусть не забывает, что она недавно
лишилась мужа и из средних дверей не решится выйти ни за что. Она
идет монашеской походкой, опустив глаза долу, держа в руках букетик
полевой ромашки, что типично для всякой вдовы..."
- Боже! Как верно! Как глубоко! - вскричала Вешнякова. - Верно!
То-то мне было неудобно в средних дверях.
- Погодите, - продолжала Торопецкая, - тут есть еще, - и
прочитала: - "А впрочем, пусть Вешнякова выходит, откуда хочет! Я
приеду, тогда все станет ясно. Ганг мне не понравился, по-моему, этой
реке чего-то не хватает..." Ну, это к вам не относится, - заметила
Поликсена.
- Поликсена Васильевна, - заговорила Вешнякова, - напишите
Аристарху Платоновичу, что я безумно, безумно ему благодарна!
- Хорошо.
- А мне нельзя ему написать самой?
- Нет, - ответила Поликсена, - он изъявил желание, чтобы ему
никто не писал, кроме меня. Это его утомляло бы во время его
раздумий.
- Понимаю, понимаю! - вскричала Вешнякова и, расцеловав
Торопецкую, удалилась.
Вошел полный, средних лет энергичный человек и еще в дверях,
сияя, воскликнул:
- Новый анекдот слышали? Ах, вы пишете?
- Ничего, у нас антракт, - сказала Торопецкая, и полный
человек, видимо распираемый анекдотом, сверкая от радости, наклонился
к Торопецкой. Руками он в это время сзывал народ. Явился на анекдот
Миша Панин
и Полторацкий и еще кто-то. Головы наклонились над конторкой. Я
слышал: "И в это время муж возвращается в гостиную..." За конторкой
засмеялись. Полный пошептал еще немного, после чего Мишу Панина
охватил его припадок смеха "ах, ах, ах", Полторацкий вскричал:
"Грандиозно!" - а полный захохотал счастливым смехом и тотчас кинулся
вон, крича:
- Вася! Вася! Стой! Слышал? Новый анекдот продам!
Но ему не удалось Васе продать анекдот, потому что его
вернула Торопецкая.
Оказалось, что Аристарх Платонович писал и о полном.
- "Передайте Елагину, - читала Торопецкая, - что он более всего
должен бояться сыграть результат, к чему его всегда очень тянет".
Елагин изменился в лице и заглянул в письмо.
- "Скажите ему, - продолжала Торопецкая, - что в сцене
вечеринки у генерала он не должен сразу здороваться с женою
полковника, а предварительно обойти стол кругом, улыбаясь растерянно.
У него винокуренный завод, и он ни за что не поздоровается сразу,
а..."
- Не понимаю! - заговорил Елагин, - простите, не
понимаю, - Елагин сделал круг по комнате, как бы обходя что-то, - нет,
не чувствую я этого. Мне неудобно!.. Жена полковника перед ним, а он
чего-то пойдет... Не чувствую!
- Вы хотите сказать, что вы лучше понимаете эту сцену, чем
Аристарх Платонович? - ледяным голосом спросила Торопецкая.
Этот вопрос смутил Елагина.
- Нет, я этого не говорю... - Он покраснел. - Но, посудите... - И
он опять сделал круг по комнате.
- Я думаю, что в ножки следовало бы поклониться Аристарху
Платоновичу за то, что он из Индии...
- Что это у нас все в ножки да в ножки, - вдруг пробурчал
Елагин.
"Э, да он молодец", - подумал я.
- Вы лучше выслушайте, что дальше пишет Аристарх
Платонович, - и прочитала: - "А впрочем, пусть он делает, как хочет. Я
приеду, и пьеса станет всем ясна".
Елагин повеселел и отколол такую штуку. Он махнул рукой у
щеки, потом у другой, и мне показалось, что у него на моих глазах
выросли бакенбарды. Затем он стал меньше ростом, надменно раздул
ноздри и сквозь зубы, при этом выщипывая волоски из воображаемых
бакенбард, проговорил все, что было написано о нем в письме.
"Какой актер!" - подумал я. Я понял, что он изображает Аристарха
Платоновича.
Кровь прилила к лицу Торопецкой, она тяжело задышала.
- Я попросила бы вас!..
- А впрочем, - сквозь зубы говорил Елагин, пожал плечами,
своим обыкновенным голосом сказал: - Не понимаю! - и вышел. Я видел,
как он в сенях сделал еще один круг в передней, недоуменно пожал
плечами и скрылся.
- Ох, уж эти середняки! - заговорила Поликсена, - ничего
святого. Вы слышали, как они разговаривают?
- Кхм, - ответил я, не зная, что сказать, и, главное, не
понимая, что означает слово "середняки".
К концу первого дня стало ясно, что в предбаннике пьесу
писать
...Закладка в соц.сетях
