Жанр: Классика
Утраченные иллюзии
... - Ева, милая моя! - сказал Люсьен, разбудив сестру.- Добрые вести! Не
пройдет и месяца, как Давид освободится от долгов...
- Но как?
- Послушай! Под фалбалами госпожи дю Шатле таится моя прежняя Луиза;
она любит меня сильнее, чем прежде; она заставит своего мужа представить
доклад в министерство внутренних дел о нашем изобретении! Итак, пострадаем
еще какой-нибудь месяц, срок достаточный, чтобы
отомстить префекту и сделать его счастливейшим из мужей. (Слушая брата,
Ева думала, что все это ей грезится во сне.) Когда я вновь увидел маленькую
серую гостиную, где тому два года я трепетал, как ребенок, когда я увидел
эту мебель, картины, лица, точно пелена упала с моих глаз! Как меняет Париж
наши мнения!
- Неужели в этом счастье? - сказала Ева, поняв наконец брата.
- Ну, полно! Ты спишь еще; поговорим утром, после завтрака,- сказал
Люсьен.
План Серизе был чрезвычайно прост. Хотя, по существу, то была обычная
уловка, к которой прибегают провинциальные судебные приставы при поимке
должников и за успех которой нельзя было поручиться, все же она обещала
удачу, ибо Серизе отлично знал нрав Люсьена и Давида, а равно и их замыслы.
В среде молоденьких мастериц Серизе разыгрывал записного дон-жуана,
властвовал над девушками, сея между ними раздор, и теперь, выступая в роли
агента для особых поручений, фактор братьев Куэнте остановил свое внимание
на одной из гладильщиц Базины Клер-же, по имени Анриетта Синьоль, которая
красотою могла поспорить с г-жою Сешар. Родители этой девушки, мелкие
виноделы, жили на своей ферме, в двух лье от Ангулема, по дороге в Сент.
Синьоли, как все деревенские жители, не настолько были богаты, чтобы
оставить при себе единственную дочь, и решились определить ее горничной в
какой-нибудь господский дом. В провинции от горничной требуется, чтобы она
умела стирать и гладить тонкое белье. Добрая слава г-жи Приер, которой
впоследствии наследовала Базина, послужила тому, что Синьоли отдали ей в
обучение свою дочь и платили за ее стол и квартиру. Г-жа Приер принадлежала
к той породе старых провинциальных хозяек, которые считают себя
заместительницами родителей. Она жила с ученицами по-семейному, водила их в
церковь и добросовестно надзирала за ними. Анриетта Синьоль, красивая,
статная брюнетка, с смелыми глазами, густыми и длинными волосами, отличалась
той особенной белизной кожи, присущей дочерям юга, которая сравнима лишь с
белизною цветов магнолии. Вполне понятно, что Анриетта первая из всех
гризеток привлекла внимание Серизе; но, будучи дочерью честных землепашцев,
она уступила только под влиянием ревности, дурных примеров и обычного
обещания соблазнителей: "Я на тебе женюсь!",- что не преминул сказать и
Серизе, как только он стал младшим фактором у братьев Куэнте. Узнав, что
Синьоли владеют виноградниками стоимостью в десять - двенадцать тысяч
франков и что у них имеется довольно приличный домик, парижанин поторопился
лишить Анриетту возможности выйти замуж за другого. Таковы были любовные
дела красавицы Анриетты и юного Серизе, когда Пти-Кло предложил ему стать
владельцем типографии Сешара и посулил нечто вроде товарищества на вере с
фондом в двадцать тысяч франков, которое должно было послужить уздою для
Серизе. Такая будущность ослепила фактора, вскружила ему голову, девица
Синьоль представилась ему помехой в его честолюбивых замыслах, и он стал
выказывать пренебрежение к бедной девушке. Анриетта в отчаянии все больше
привязывалась к юному фактору братьев Куэнте, который, казалось, готов был
ее бросить. Обнаружив, что Давид скрывается у мадемуазель Клерже, парижанин
переменил свое мнение об Анриетте, но не переменил поведения, ибо он решил
обратить в свою пользу то отчаяние, которое овладевает девушкой, когда у нее
не остается иного выхода, как выйти замуж за своего соблазнителя, и тем
прикрыть свое бесчестие. Утром того дня, когда Люсьену предстояло вновь
завоевать Луизу, Серизе открыл Анриетте тайну Базины, намекнув ей, что их
благополучие и свадьба зависят от возможности точно указать убежище Давида.
Серизе навел Анриетту на след, и она без труда догадалась, что типограф
может скрываться только в туалетной комнате мадемуазель Клерже; она не
подозревала ничего дурного в таком шпионаже, но уже самой причастностью к
этому делу Серизе вовлек ее в предательство.
Люсьен еще почивал, когда Серизе, явившийся узнать, каковы были
последствия вечера, выслушал в кабинете Пти-Кло отчет о великих событиях,
которым предстояло взволновать весь Ангулем.
- А не сохранилось ли у вас какой-нибудь записочки от Люсьена,
написанной после его возвращения? - спросил парижанин, покачивая от
удовольствия головой, когда Пти-Кло окончил свой рассказ.
- Вот одна-единственная,- сказал стряпчий, подавая ему коротенькое
письмо Люсьена, написанное на почтовой бумаге, которой обычно пользовалась
Ева.
- Ладно,- сказал Серизе,- пускай-ка Дублон со своими жандармами минут
за десять до заката солнца устроит засаду у ворот Пале да расставит повсюду
своих молодцов, и Давиду не уйти от нас.
- А ты уверен в удаче своей затеи? -сказал Пти-Кло, в упор глядя на
Серизе.
- Полагаюсь на случай,- сказал бывший парижский мальчишка,- а случай -
отъявленный плут и не любит порядочных людей.
- Надобно добиться успеха,- сухо сказал стряпчий.
- Я-то добьюсь! - сказал Серизе.- А вот вы окунули меня в такую грязь,
что не мешало бы дать мне несколько банковых билетов, чтобы обтереться...
Но, сударь,- продолжал парижанин, уловив на лице стряпчего выражение, не
предвещавшее ему ничего доброго,- ежели вы меня обманете, ежели вы в течение
недели не купите мне типографии... Знайте, быть вашей жене молодою вдовой,-
сказал почти шепотом парижский мальчишка, метнув в него убийственный взгляд.
- Ежели к шести часам вечера мы посадим Давида в тюрьму, будь к девяти
часам у господина Ганнерака, и мы устроим твое дело,- отвечал стряпчий
решительно.
- Уговор дороже денег: и удружу же я вам, хозяин! - сказал Серизе.
Серизе уже овладел искусством вытравлять чернила с бумаги (ныне такие
таланты размножились и стали представлять собою угрозу для казны). Он
вытравил четыре строчки, написанные Люсьеном, и заменил их другими, подделав
его почерк с совершенством, сулившим в будущем мало утешительного.
"Дорогой Давид, ты можешь безбоязненно явиться к префекту, твое дело
устроено; выходи немедленно, я пойду тебе навстречу и научу тебя, как
следует вести себя с префектом.
Твой брат
Люсьен".
В полдень Люсьен послал Давиду письмо, в котором описывал ему свой
успех на вечере, обнадеживал его покровительством префекта, который обещал
нынче же представить доклад в министерство по поводу открытия, от которого
он в восхищении. В то время как Марион, делая вид, что принесла в стирку
белье Люсьена, передавала эту записку мадемуазель Клерже, Серизе,
уведомленный Пти-Кло о вероятности такого письма, вызвал мадемуазель Синьоль
и пошел с ней прогуляться по берегу Шаранты. Как видно,
дело не обошлось без борьбы, и порядочность Анриетты защищалась
достаточно упорно, ибо прогулка длилась целых два часа. Тут была поставлена
на карту не только жизнь ребенка, но и вся их будущность, счастье,
богатство, а то, о чем просил Серизе, казалось сущей безделицей! Впрочем, он
остерегался вдаваться в подробности. Однако чрезмерное вознаграждение,
обещанное ему за такие пустяки, смущало Анриетту. И все же Серизе принудил
свою любовницу принять участие в его замысле. В пять часов вечера Анриетта
должна была выйти из дому и, воротившись, сказать мадемуазель Клерже, что ее
срочно просит к себе г-жа Сешар. Затем, четверть часа спустя, когда Базина
уйдет, она должна взойти наверх, постучаться в туалетную комнату и передать
Давиду подложное письмо Люсьена. А в дальнейшем Серизе полагался на случай.
В первый раз в течение года Ева почувствовала, что железные тиски, в которых
держала ее нужда, несколько ослабели. У нее зародилась надежда. И сна
пожелала похвалиться своим братом, показаться рука об руку с человеком,
которого чествовал родной город, обожали женщины и любила гордая графиня дю
Шатле! Она принарядилась и вздумала после обеда пройтись с братом по Болье.
В этот час в сентябре весь Ангулем выходит туда подышать свежим воздухом.
- О, да это сама красавица Сешар!-послышались возгласы при появлении
Евы.
- Право, я никак этого от нее не ожидала,- сказала какая-то женщина.
- Муж прячется, а жена выставляет себя напоказ,- сказала г-жа Постэль
достаточно громко, чтобы несчастная женщина услышала.
- О, воротимся скорее! Я напрасно вышла,- сказала Ева своему брату.
За несколько минут до захода солнца со стороны склона, по которому
спускаются в Умо, донесся шум, напоминавший гул толпы. Люсьен и его сестра
из любопытства пошли в ту сторону, ибо им послышалось, что прохожие из Умо
как будто говорили между собой о каком-то преступлении, совершившемся там.
- Видимо, поймали вора .. Он бледен, как мертвец,- сказал какой-то
прохожий брату и сестре, видя, что они спешат навстречу все нараставшей
толпе.
Ни Люсьен, ни Ева не чувствовали ни малейшего опасения. Навстречу им
шли ребятишки, старухи и мастеровые,
возвращавшиеся с работы, всего их было человек тридцать, и среди темной
массы провожатых поблескивали обшитые позументом шляпы жандармов. А позади
их, точно грозовая туча, надвигалась толпа человек в сто.
- О, боже,- промолвила Ева,- ведь это мой муж!
- Давид! - вскричал Люсьен.
- Это его жена!-послышались голоса, и толпа расступилась.
- Что побудило тебя выйти? -спросил Люсьен.
- Твое письмо,-отвечал бледный и растерянный Давид.
- Я была в том уверена!-сказала Ева и упала как подкошенная.
Люсьен поднял сестру, двое прохожих помогли отнести ее домой, а Марион
уложила ее в постель. Кольб бросился за доктором. Когда пришел врач, Ева еще
была без сознания. Люсьен вынужден был признаться матери, что он является
виновником ареста Давида, ибо ему в голову не могло прийти, что причиной
несчастья было подложное письмо.
Во взгляде матери Люсьен прочел проклятие, сразившее его; он взошел к
себе наверх и заперся в комнате.
Ночью, поминутно впадая в раздумье, то бросая, то вновь хватаясь за
перо, Люсьен написал письмо, и, читая его, каждый мог бы почувствовать в
этих отрывистых фразах всю глубину взволнованности Люсьена.
"Возлюбленная сестра, мы нынче виделись с тобою в последний раз. Мое
решение бесповоротно. И вот почему: во многих семьях встречаются роковые
существа: они, как болезнь, губят своих близких. Таким существом для вас
являюсь я. Наблюдение это сделано не мною, а человеком, много видевшим на
своем веку. Однажды мы ужинали дружеской компанией в "Роше де Канкаль". Как
водится, шуткам не было конца; и вот, один дипломат в ходе беседы заметил,
что такая-то молодая особа, которая к общему удивлению осталась в девицах,
была "больна своим отцом". И тут он развил нам свою теорию семейных
болезней. Он показал нам, как процветала бы такая-то семья, если бы у нее
была иная мать, как в другой семье сын разорил отца, как там отец погубил
будущность и доброе имя своих детей. Хотя он доказывал бесспорность этого
общественного явления в шутливой форме, все же в какие-нибудь десять минут
он привел столько примеров, подкрепляющих его слова, что я был поражен.
Истина эта стоила всех пустых, хотя и остроумно построенных парадоксов,
которыми забавляются в приятельском кругу журналисты, когда им некого забавы
ради вводить в заблуждение. Так вот в нашей семье такое роковое существо -
я! Сердце мое исполнено нежности, а поступаю я, точно враг. За вашу
самоотверженную любовь ко мне я платил злом. Последний удар, хотя и
нанесенный мною невольно, оказался самым жестоким. В то время как в Париже я
вел недостойную жизнь, полную наслаждений и невзгод, принимал приятельские
отношения за дружбу, пренебрегал истинными друзьями ради людей, которые
желали и должны были обращать мои таланты в свою пользу, не думал о вас или
вспоминал только ради того, чтобы причинить вам зло, вы шли скромной тропою
труда, приближаясь медленно, но верно к той фортуне, за которой я так
безрассудно гнался. Покамест вы совершенствовались, я вносил в свою жизнь
зачатки гибели. Да, честолюбие мое чрезмерно, и оно мешает мне мириться с
более скромной участью. У меня есть наклонности и влечения, воспоминание о
которых отравляет доступные мне радости,- а как прежде они удовлетворяли
меня! О моя милая Ева, я сужу себя строже, нежели кто-либо, ибо осуждаю себя
безоговорочно и беспощадно. Борьба в Париже требует постоянного напряжения,
а моя воля проявляется только порывами: у меня лихорадка мозга. Будущее
пугает меня настолько, что я не желаю никакого будущего, а настоящее
невыносимо. Я желал бы повидаться с вами, но лучше бы мне покинуть родину
навсегда. Однако уехать, не имея средств к существованию,- сущее безумие, а
я и так натворил достаточно безумств. Смерть кажется мне желаннее, нежели
ущербленная жизнь, и, в каком бы положении я ни очутился, мое чрезмерное
тщеславие обречет меня на безрассудства. Иные люди равны нулю: надобно
приставить к ним единицу, и тогда их ничтожество обретает десятикратную
ценность. Я могу обрести какую-то ценность только в сочетании с женщиной
сильной, непреклонной воли. Госпожа де Баржетон, вот кто был бы мне
подходящей женой, но я испортил свою жизнь, не расставшись ради нее с
Корали. Давид и ты могли бы быть для меня превосходными кормчими, но вы
недостаточно сильны, чтобы преодолеть мою слабость, как-то ускользающую от
повиновения. Я люблю легкую, безмятежную жизнь и, желая избежать
неприятностей, способен на малодушие, которое может завести меня чересчур
далеко. Я рожден принцем. У меня больше живости ума, нежели то требуется для
успеха, но блеск его мимолетен, а победа на ристалище, где состязается
столько честолюбий, дается тому, кто тратит в меру свои
силы и у кого на исходе дня их остается еще немалый запас. Я способен
причинить зло, как только что причинил его, движимый самыми лучшими
намерениями. Если люди - дубы, я же, пожалуй, всего лишь изящное деревцо, а
притязаю быть кедром. Вот мой баланс и подведен. Этот разлад между
возможностями и желаниями, это отсутствие равновесия всегда будет сводить на
нет мои усилия. Такие натуры часто встречаются среди образованных людей, и
причина тому кроется в вечном несоответствии между умом и характером, между
волей и страстями. Какая ждет меня судьба? Мне нетрудно ее предугадать,
стоит только вспомнить кое-кого из старых парижских знаменитостей, забытых
уже на моей памяти. На пороге старости я буду дряхлее своего возраста, без
средств, без имени. Все мое существо восстает против такой старости: я не
хочу оказаться отребьем общества. Дорогая сестра, за твою теперешнюю
суровость я обожаю тебя не меньше, чем за твою былую нежность! Пусть мы
дорого заплатили за радость, которую мне доставила встреча с тобою и
Давидом, но позднее,- как знать? -не скажете ли вы, что никакая расплата не
была чрезмерной, если этой ценою куплены последние счастливые минуты
несчастного, который так вас любил!.. Не разыскивайте меня, не
допытывайтесь, что сталось со мною: мой разум да послужит мне, чтобы
привести в исполнение мою волю. Самоотречение, мой ангел, это воистину
каждодневное самоубийство! А у меня покорности достает только на один день,
и нынче я хочу этим воспользоваться...
Два часа ночи
Да, я твердо решил. Итак, прощай навеки, моя любимая Ева. Я испытываю
некоторое утешение при мысли, что отныне буду жить только в ваших сердцах.
Там будет моя могила... Иной я не хочу. Еще раз прощай!.. Это последнее
прости твоего брата.
Люсьен".
Написав письмо, Люсьен бесшумно сошел вниз, положил его в колыбель
своего племянника, обливаясь слезами,, поцеловал в последний раз спящую
сестру в лоб и вышел. Он потушил свечу и в полутьме, бросив прощальный
взгляд на старый дом, потихоньку отворил дверь в сени; но, несмотря на
предосторожности, он все же разбудил Коль-ба, который спал на тюфяке,
разостланном на полу в мастерской.
- Кто пошелъ?! - вскричал Кольб.
- Это я,- сказал Люсьен,- я ухожу, Кольб.
- Вам лючше би никокта не пояфлятся тут,- проворчал Кольб, но настолько
громко, что Люсьен слышал.
- Мне лучше бы вовсе не появляться на свет,- отвечал Люсьен.- Прощай,
Кольб, я не сержусь на тебя, я и сам так думаю. Скажи Давиду: и умирая, я
буду сожалеть о том, что не обнял его на прощанье.
Пока эльзасец вставал и одевался, Люсьен, затворив за собою наружную
дверь, уже шагал по бульвару Болье, спускаясь к Таранте, разодетый, точно на
празднество, ибо он желал, чтобы саваном ему послужили парижские одежды и
щегольские принадлежности денди. Кольб, пораженный тоном и смыслом последних
слов Люсьена, хотел было спросить у хозяйки, знает ли она о том, что ее брат
ушел из дому, и попрощалась ли она с ним; но дом был погружен в сон, и он
рассудил, что уход Люсьена, без сомнения, был решен заранее; на том Кольб
успокоился и опять лег спать.
О самоубийстве, при всей важности этой темы, написано чрезвычайно мало;
явление это еще не исследовано. Возможно, оно и не поддается наблюдению.
Самоубийство есть следствие чувства, которое мы назовем, еже\и вам угодно,
самоуважением, чтобы не смешивать его с понятием честь. В тот день, когда
человек проникнется презрением к себе, в тот день, когда он увидит, что он
презираем всеми, в тот час, когда действительность вступает в противоречие с
его надеждами, он убивает себя и тем самым отдает дань уважения обществу, не
желая предстать перед лицом его лишенным своих добродетелей или своего
великолепия. Что бы там ни говорили, но среди атеистов (речь идет не о
христианах) только трусы мирятся с обесчещенной жизнью. Есть три вида
самоубийства: прежде всего самоубийство, как последний приступ длительного
недуга, и оно, конечно, относится к области патологии; затем самоубийство с
отчаяния, наконец самоубийство по доводам рассудка. Люсьен желал лишить себя
жизни с отчаяния и по доводам рассудка - два вида самоубийства,
предотвратить которые возможно, ибо неотвратимо только самоубийство на почве
патологии; но часто все три причины соединяются, как то было у Жан-Жака
Руссо. Раз решение было принято, Люсьен стал обдумывать способы его
осуществления и, будучи поэтом, пожелал покончить с собой поэтически. Сперва
он думал попросту броситься в Шаранту, но теперь, спускаясь в последний раз
по откосу Болье, он живо представил себе, какой шум произведет его
самоубийство, какое ужасное зрелище будет являть его обезображенное тело,
когда оно всплывет на поверхность реки и станет предметом судебного
следствия; и в нем заговорило, как это случается с иными самоубийцами, так
сказать, посмертное самолюбие. В тот день, который он провел на мельнице у
Куртуа, бродя по берегу реки, ему случилось приметить неподалеку от мельницы
заводь, какие встречаются на небольших речках и о коварной глубине которых
свидетельствует их чрезвычайно спокойная гладь. Вода там уже не зеленая, не
голубая, не прозрачная, не мутная: она точно зеркало из полированной стали.
Края этой чаши не окаймляли ни голубые ирисы, ни шпажник, ни широкие листья
кувшинок, прибрежная трава была густая и невысокая, кругом довольно
живописно раскинулись плакучие ивы. Не мудрено было догадаться о глубине
этой водной бездны. Тот, у кого достало бы мужества наполнить себе карманы
камнями, нашел бы тут верную смерть, и тело его никогда бы не отыскали. "Вот
уголок, где так и тянет утопиться",- сказал тогда про себя поэт, восхищаясь
очаровательным пейзажем. Все это припомнилось ему, когда он подходил к Умо.
И он пошел по дороге в Марсак, погруженный в предсмертные мрачные мысли,
решив унести с собой тайну своей смерти, уберечь свое тело от судебного
следствия, от погребения, не допустить, чтобы оно явило собою страшное
зрелище утопленника, всплывшего на поверхность воды. Вскоре он оказался у
подножия одного из тех холмов, которые так часто попадаются на французских
дорогах, и особенно между Ангулемом и Пуатье Дилижанс, направлявшийся из
Бордо в Париж, быстро приближался; путешественники, конечно, пожелают пройти
пешком длинный подъем в гору. Люсьен, желая избегнуть нечаянной встречи,
свернул на боковую тропинку и стал собирать цветы в винограднике. Когда он
опять вышел на дорогу, держа в руках большой букет sedum, желтых цветов, что
растут между камней в виноградниках, впереди себя он увидел путешественника,
одетого в черное, с напудренными волосами, в башмаках из орлеанской кожи с
серебряными пряжками; он был смугл лицом и обезображен шрамами, точно был
обожжен в детстве. Путешественник, манеры которого явно изобличали особу
духовного звания, шел медленно и курил сигару. Когда Люсьен выпрыгнул из
виноградника на дорогу, незнакомец оборотился на шум; казалось, его поразила
печальная красота поэта, его символический букет и элегантная одежда.
Путешественник напоминал охотника, напавшего на дичь, за которой он очень
долго и тщетно охотился. Выражаясь языком моряков, он подпустил к себе
Люсьена и замедлил шаг, как бы всматриваясь в даль. Следуя его взгляду,
Люсьен заметил подымавшуюся в гору коляску, запряженную парой лошадей,
кучера, шедшего рядом с экипажем.
- Вы отстали от дилижанса, сударь! Вы упустите ваше место в нем, ежели
не соблаговолите сесть в мою коляску, чтобы его нагнать, ибо на почтовых мы
его опередим,- сказал путешественник Люсьену с явно испанским акцентом и
тоном чрезвычайно учтивым.
Не ожидая ответа, испанец вынул из кармана сигарочницу и, открыв ее,
предложил Люсьену закурить.
- Я не путешественник,- отвечал Люсьен,- и я чересчур близок к концу
моего пути, чтобы наслаждаться сигарой.
- Вы чересчур суровы к себе,- возразил испанец.- Хотя я и почетный
каноник Толедского собора, а все же позволяю себе время от времени выкурить
сигару. Господь даровал нам табак для усыпления наших страстей и
страданий... Вы, как мне кажется, удручены горем, по крайней мере, вы
держите в руках его эмблему, как опечаленный бог Гименей. Закурите!.. Все
ваши горести рассеются вместе с дымом...
И священник, как некий искуситель, опять протянул Люсьену соломенную
сигарочницу, с состраданием глядя на него.
- Простите, отец мой,- сухо отвечал Люсьен,- нет таких сигар, которые
могли бы рассеять мое горе...
При этих словах на глазах у Люсьена выступили слезы.
- Ах, молодой человек, неужто божественное провидение побудило меня
пройтись пешком, разогнать дремоту, овладевающую поутру путешественником,
ради того лишь, чтобы я, утешив вас, исполнил свое земное призвание?.. Какие
же горести постигли вас в столь юном возрасте?
- Тщетны ваши утешения, отец мой: вы - испанец, я - француз; вы веруете
в священное писание, а я безбожник.
- Santa Virgen del Pilar!..1 Вы безбожник!-вскричал священник, с
материнской заботливостью взяв Люсьена под
1 Пресвятая дева Пиларская! (исп )
руку.- Вот любопытное явление, которое я решил изучить в Париже! В
Испании мы не верим в существование безбожников... Только во Франции юноша в
девятнадцать лет может исповедовать подобные убеждения.
- О, я настоящий безбожник! Я не верю ни в бога, ни в общество, ни в
счастье. Хорошенько вглядитесь в меня, отец мой! Еще час-другой - и меня не
станет... Вот мой последний восход солнца!..- не без напыщенности сказал
Люсьен, указывая на небо.
- Полноте! Что натворили вы такого, чтобы желать умереть? Кто вас
приговорил к смерти?
- Высший суд! Я сам!
- Дитя!-вскричал священник.- Вы убили кого-нибудь? Вас ожидает эшафот?
Надобно все взвесить! Ежели вам угодно, по вашим словам, воротиться в
небытие, для вас, стало быть, тут, на земле, все стало безразличным? (Люсьен
наклонил голову в знак согласия.) Ну что ж! Тогда вы можете поведать мне
свои горести, не так ли?.. Все дело, видно, в каких-нибудь любовных
неудачах?.. (Люсьен весьма выразительно повел плечами.) Вы желаете убить
себя, чтобы избежать позора, или вы отчаялись в жизни? Ну а коли так, то вы
столь же успешно можете покончить с собою в Пуатье, как и в Ангулеме, в
Туре, как и в Пуатье. Зыбучие пески Луары не возвращают своих жертв...
- Нет, отец мой,- отвечал Люсьен,- мое решение бесповоротно. Тому
недели три довелось мне увидеть очаровательнейшую пристань, откуда может
отплыть в иной мир человек, пресыщенный этим миром...
- В иной мир?_ Ну, какой же вы безбожник?
- Ах! Под иным миром я разумею свое будущее превращение в животное или
растение...
- Вы неизлечимо больны?
- Да, отец мой...
- А-а! Вот мы и договорились! - сказал священник.- Что же это за
болезнь?
- Бедность.
Священник, улыбаясь, посмотрел на Люсьена и чрезвычайно любезно, с
усмешкой почти иронической сказал ему:
- Алмаз не знает себе цены.
- Только священник способен льстить несчастному, готовому умереть!..-
вскричал Люсьен.
- Вы не умрете,- властно сказал испанец.
- Мне доводилось слышать,- возразил Люсьен,- что
на большой дороге людей грабят, но что их там обогащают, этого я не
знал.
- Так узнаете,- ска
...Закладка в соц.сетях
