Жанр: Классика
Утраченные иллюзии
... не доложат о твоем тосте? Она, конечно,
будет польщена.
- У меня были на то свои соображения,- сказал Люсьен.
- О-о-о! Ты спасешь Давида!
- Я в том уверен,- отвечал поэт.
И точно по волшебству в эту самую минуту перед ними предстал Давид.
Однако что же случилось? Давид находился в довольно затруднительном
положении: жена положительно запрещала не только видеться с Люсьеном, но и
открыть ему тайну убежища, а между тем Люсьен писал Давиду самые сердечные
письма и уверял, что в ближайшие дни он исправит сделанное им зло. Затем
мадемуазель Клерже, объяснив ему причины этого ликования, отзвук которого
доносился до него, передала кстати два письма:
"Друг мой, поступай так, как если бы Люсьена не было тут; не беспокойся
ни о чем и, дорогой мой, крепко помни: наша безопасность всецело зависит от
степени сохранения в тайне твоего убежища. Таково мое несчастье, что я более
доверяю Кольбу, Марион, Базине, нежели брату. Увы! Мой бедный Люсьен уже не
тот чистый и нежный поэт, каким мы его знали. Именно потому, что он желает
вмешаться в твои дела и самонадеянно берется уплатить наши долги (из
тщеславия, Давид!..)! я и опасаюсь его. Ему прислали из Парижа щегольские
костюмы и пять золотых в прелестном кошельке. Он предоставил кошелек в мое
распоряжение, и мы живем на эти деньги. Одним врагом у нас стало меньше:
твой отец уехал от нас, и этим мы обязаны Пти-Кло, который разгадал злой
умысел папаши Сешара и тут же пресек все его козни, заявив ему, что впредь
ты предпринимать без него ничего не будешь и что он, Пти-Кло, не позволит
тебе переуступить твое изобретение, покуда ты не получишь вознаграждение в
тридцать тысяч франков: пятнадцать тысяч для уплаты долга, пятнадцать тысяч
независимо от того, что тебя ожидает - успех или неудача. Пти-Кло для меня
непостижим. Обнимаю тебя, как может обнять только жена несчастного своего
мужа. Наш маленький Люсьен здоров. Какая прелесть этот цветок, что
расцветает и растет среди наших домашних бурь! Матушка, как всегда, молит
бога и почти так же нежно, как и я, целует тебя.
Твоя Ева".
Пти-Кло и братья Куэнте, опасаясь крестьянской хитрости старого Сешара,
как видно из письма, отделались от него тем легче, что настало время сбора
винограда и старику надо было возвращаться в Марсак к своим виноградникам.
Письмо Люсьена, вложенное в письмо Евы, было такого содержания:
"Дорогой Давид, все идет отлично. Я вооружен с головы до ног; сегодня
выступаю в поход и в два дня продвинусь далеко вперед. С какой радостью я
обниму тебя, когда ты будешь на свободе и развяжешься с моими долгами! Но я
смертельно оскорблен недоверием, которое все еще выказывают мне сестра и
мать. Неужто я не знаю, что ты скрываешься у Базины? Всякий раз как Базина
приходит к нам в дом, я узнаю новости о тебе и получаю ответ на мои письма.
Притом совершенно очевидно, что сестра могла довериться только своей подруге
по мастерской. Сегодня я провожу вечер поблизости от тебя и жестоко скорблю,
I что не в моей власти привлечь тебя на празднество, которое устраивают в
мою честь. Тщеславию ангулемцев я обязан скромным торжеством, о котором все
скоро забудут и только ты один искренне порадовался бы за меня. Но
обожди еще несколько дней, и ты все простишь тому, кто превыше всей
славы мира дорожит счастьем быть твоим братом.
Люсьен".
В сердце Давида шла борьба двух чувств, хотя и не равных по силе, ибо
он боготворил жену, а его дружба к Люсьену, с утратой уважения к нему,
несколько утратила свою былую пылкость. Но в уединении все впечатления
усиливаются. Человек одинокий, терзаемый заботами, подобными тем, какими
мучился Давид, уступает мыслям, против которых он нашел бы точку опоры в
обычных условиях жизни. Итак, Давид испытывал глубокое волнение, когда под
звуки фанфар нечаянного торжества он читал письмо Люсьена, исполненное
изъявлений раскаяния, столь им жданного. Нежные души не способны
противостоять этим жалким излияниям, ибо они прилагают к ним меру своих
чувств. Не капля ли воды переполняет чашу?.. Итак, около полуночи никакие
мольбы Базины уже не могли удержать Давида от встречи с Люсьеном.
- В такой поздний час,- сказал он ей,- ангулемские улицы пусты, никто
меня не увидит, и ночью меня не могут арестовать; ну а если я кого-нибудь
встречу, я воспользуюсь маневром, придуманным Кольбом, чтобы опять
воротиться в свое заточение. Притом я так тоскую па жене и ребенку.
Базина уступила этим довольно убедительным доводам и позволила Давиду
выйти из дому как раз в ту минуту, когда Люсьен прощался с Пти-Кло.
- Люсьен! - вскричал Давид, и братья в слезах бросились друг другу в
объятия.
Не так часто в жизни выпадают подобные минуты. Люсьен был взволнован
порывом этой чистой дружбы, с которой зачастую не считаются, но которую
обманывать преступно. Давид испытывал потребность все простить. Этот
великодушный и благородный изобретатель главным образом хотел пожурить
Люсьена и разогнать облака, омрачавшие любовь сестры и брата. Перед этими
требованиями сердца меркли все опасности, порожденные нуждою в деньгах.
Пти-Кло сказал своему клиенту:
- Ступайте-ка скорее домой, воспользуйтесь по край' ней мере своей
неосторожностью, поцелуйте жену и ребенка! . И остерегайтесь, как бы кто вас
не увидел!
"Фу-ты, какая неудача,- сказал про себя -Пти-Кло, оставшись в
одиночестве на площади Мюрье.- Ну, будь бы тут Серизе!.."
В то время как стряпчий рассуждал с самим собою, идя вдоль дощатого
забора, ограждавшего пустырь, где теперь гордо высится здание суда,
послышались легкие удары по дереву, точно кто-то стучал пальцем в дверь.
- Я тут,- сказал Серизе, выглядывая в широкую щель между двумя неплотно
сколоченными досками.- Я видел, как Давид вышел из Умо. Я уже раньше
догадывался, где он скрывается, теперь знаю это наверное и скажу, как его
изловить; но, чтобы ловчее раскинуть сети, мне надо знать кое-что из замысла
Люсьена, а вы вот дали им уйти! По крайней мере обождите их тут под
каким-нибудь предлогом. Когда Давид и Люсьен выйдут, постарайтесь направить
их в мою сторону; они вообразят, что никого поблизости нет, и я услышу, что
они Окажут друг другу на прощание.
- Ты сам сатана! - прошептал Пти-Кло.
- Черт возьми! - вскричал Серизе.- Чего не сделаешь ради того, что вы
мне посулили!
Пти-Кло отошел от забора и стал прохаживаться по площади Мюрье,
поглядывая на окна комнаты, где собралась вся семья, и, чтобы придать себе
мужества, размышлял о своей будущности, ибо ловкость Серизе позволяла ему
нанести последний удар. Пти-Кло был из породы изворотливых и двуличных
людей, которых не поймаешь ни на какую приманку, ни на удочку какой-нибудь
привязанности, ибо они изучили непостоянство человеческого сердца и
стратегию личных интересов. Вот почему сначала Пти-Кло мало рассчитывал на
Куэнте. В случае, если бы его женитьба не состоялась и у него не было бы
основания обвинить Куэнте-большого в вероломстве, он обеспечил себе
возможность всячески донимать его; но после своих успехов в особняке де
Баржетонов Пти-Кло играл в открытую. Тайные козни стали уже бесполезны и
даже вредны для той политической карьеры, к которой он стремился. Однако на
чем же он основывал свое будущее влияние? Ганнерак и некоторые крупные купцы
образовали в Умо либеральный комитет, связанный торговыми отношениями с
главарями оппозиции. Образование министерства Виллеля, допущенное Людовиком
XVIII незадолго до его смерти, послужило поводом для изменения тактики
оппозиции, которая после смерти Наполеона отказалась от столь опасного
средства, как заговор. Либеральная партия создала в глуши провинций систему
легального сопротивления: она стремилась одержать верх на выборах и добиться
своей цели путем воздействия на массы. Уроженец Умо и ярый либерал, Пти-Кло
был зачинщиком, душой и тайным советником оппозиции нижнего города,
уничижаемого аристократией верхнего города. Он первый обратил внимание на
опасность засилья Куэнте в печати департамента Шаранты, где оппозиции
надобно было иметь свой орган, чтобы не оказаться позади других городов.
- Пусть каждый из нас внесет по пятьсот франков Ганнераку, и вот вам
двадцать с лишним тысяч франков на покупку типографии Сешара; хозяевами
будем мы, а официальным владельцем сделаем подставное лицо.
Стряпчему удалось внушить эту мысль местным либералам и тем самым
укрепить свое двойственное положение как в отношении Куэнте, так и в
отношении Сешара, и при выборе подставного лица, преданного партии
либералов, он, естественно, остановил свое внимание на шельме такого
разбора, как Серизе.
- Если ты обнаружишь, где прячется твой прежний хозяин, и выдашь его
мне,- сказал он бывшему фактору Сешара,- тебе дадут ссуду в двадцать тысяч
франков на покупку сешаровской типографии, и, возможно, ты станешь во главе
газеты. Итак, действуй!
Уверенный в расторопности такого человека, как Серизе, более, нежели в
расторопности всех Дублонов мира, Пти-Кло обещал Куэнте-большому арестовать
Сешара. Но с той поры, как Пти-Кло стал ласкать себя надеждой проникнуть в
прокуратуру, необходимость отвернуться от либералов становилась для него
очевидной; однако ж деньги, нужные для приобретения типографии, были
собраны,- настолько удалось ему поднять дух предместья Умо! Пти-Кло решил
предоставить события их естественному течению.
"Ба!-сказал он самому себе.- Серизе в качестве издателя преступит
какой-нибудь закон о печати, и я воспользуюсь случаем блеснуть своими
талантами..."
Он подошел к типографии и сказал Кольбу, сторожившему у двери:
- Ступай-ка, напомни Давиду, что пора ему возвращаться, и будьте
осторожны! Я ухожу, уже час ночи...
Как только Кольб покинул свой пост, Марион заняла его место. Люсьен и
Давид вышли из дома; Кольб шел в
ста шагах впереди их, а Марион в ста шагах позади. Когда братья
проходили мимо дощатого забора, Люсьен с горячностью высказывал свои
соображения Давиду.
- Друг мой,- говорил он ему,- мой замысел чрезвычайно прост, но как
было об этом говорить при Еве? Она никогда не поймет моей тактики. Я уверен,
что Луиза в глубине сердца таит влечение ко мне, и я хочу пробудить в ней
былое чувство хотя бы для того, чтобы отомстить этому болвану префекту. Если
любовь соединит нас хотя бы на неделю, я заставлю Луизу выхлопотать для тебя
в министерстве поощрение в двадцать тысяч франков. Завтра я встречусь с этой
женщиной в том самом будуаре, где началась наша любовная канитель и где, со
слов Пти-Кло, все осталось по-прежнему: я разыграю там комедию. Стало быть,
послезавтра утром я извещу тебя через Базину коротенькой запиской. Как
знать, не буду ли я освистан?.. А возможно, ты получишь свободу... Теперь-то
ты понимаешь, на что мне понадобился парижский фрак? Пристало ли играть роль
первого любовника в каких-то отрепьях?..
В шесть часов утра Серизе явился к Пти-Кло.
- Завтра в полдень Дублон должен быть наготове; он изловит нашего
молодца, могу поручиться,- сказал парижанин.- Одна из мастериц мадемуазель
Клерже расположена ко мне. Поняли, а?
Выслушав Серизе, Пти-Кло помчался к Куэнте.
- Добейтесь, чтобы нынче же вечером господин дю Отуа согласился
передать Фрайсуазе право собственности на имение без права пользования
доходами от него, и через два дня вы заключите товарищеский договор с Се
шаром. Я женюсь лишь через неделю после подписания брачного договора. Итак,
мы выполним все условия нашего соглашеньица: услуга за услугу. Но будем
зорко следить за тем, что будет происходить нынче вечером у госпожи де
Сенонш между Люсьеном и графиней дю Шатле, ибо в этом вся суть... Ежели
Люсьен рассчитывает на помощь г-жи Шатле, Давид в моих руках!
- Быть вам министром юстиции, поверьте мне,- сказал Куэнте.
- А почему бы нет? Господин де Пейронне стал же министром,- сказал
Пти-Кло, еще не вполне сбросивший с себя шкуру либерала.
Сомнительное положение мадемуазель де Ляэ послужило причиной тому, что
при подписании ее брачного договора присутствовала большая часть
ангулемского дворянства. Бедность будущей четы, отсутствие свадебной корзины
с дарами жениха - все это возбуждало общее сочувствие, которое свет так
любит выказывать, ибо как в делах благотворительности, так и при торжествах
люди прежде всего тешат свое тщеславие. Итак, маркиза де Пимантель, графиня
дю Шатле, г-н де Сенонш и двое или трое из завсегдатаев дома сделали
Франсуазе кое-какие подарки, о чем много говорили в городе. Эти красивые
безделицы в соединении с приданым, которое в течение года готовила Зефирина,
драгоценности, подаренные крестным отцом, и традиционные подношения жениха
утешали Франсуазу и возбуждали любопытство многих мамаш и дочек. Пти-Кло и
Куэнте уже заметили, что ангулемская знать терпит их на своем Олимпе, как
печальную необходимость: один из них был управляющим имуществом, вторым
опекуном Франсуазы, другой был нужен при подписании брачного договора, как
висельник для виселицы. Но если г-жа Пти-Кло сохраняла за собой право
посещать крестную мать, то для ее мужа на другой же день после свадьбы
доступ в этот дом был бы уже затруднителен, однако он твердо решил заставить
этот кичливый свет признать его. Стыдясь своего незнатного происхождения,
стряпчий приказал матери не выезжать из Манля, где она жила, и, сказавшись
больной, прислать ему письменное согласие на брак. Отсутствие родственников,
покровителей и свидетелей с его стороны достаточно стесняло Пти-Кло, и он
почел себя счастливым, когда в качестве друга мог представить знаменитого
человека, которого к тому же желала видеть сама графиня. Поэтому он заехал
за Люсьеном в карете. Ради этого памятного вечера поэт так разоделся, что,
бесспорно, ему было обеспечено превосходство перед всеми прочими мужчинами.
Г-жа де Сенонш широко оповестила, что на вечере будет герой дня, а встреча
поссорившихся любовников являлась одним из зрелищ, на которые так падка
провинция. Люсьен был возведен в звание парижского льва: молва гласила, что
он так похорошел, так переменился, стал таким щеголем, что все ангулемские
аристократки стремились его увидеть. Согласно моде того времени, по милости
которой старинные короткие бальные панталоны были заменены безобразными
современными брюками, Люсьен явился в черных панталонах в обтяжку. В ту пору
мужчины еще подчеркивали свои формы, к великому огорчению людей тощих и
дурного сложения, а Люсьен был сложен, как Аполлон. Ажурные серые шелковые
чулки, бальные туфли, черный атласный жилет, галстук - все было безупречно и
точно бы отлито на нем. Густые и волнистые белокурые волосы оттеняли белизну
лба изысканной прелестью разметавшихся кудрей. Гордостью светились его
глаза. Перчатки так изящно обтягивали его маленькие руки, что жаль было их
снимать. В манере держаться он подражал де Марсе, знаменитому парижскому
денди: в одной руке у него была трость и шляпа, с которыми он не
расставался, и время от времени изящным жестом свободной руки подкреплял
свои слова. Люсьен желал проскользнуть в гостиную, не будучи замеченным, в
подражание тем знаменитостям, которые из мнимой скромности готовы нагнуться,
проходя под воротами Сен-Дени. Но у Пти-Кло был только один друг, и он
злоупотребил его дружбой. Вечер был в полном разгаре, когда он почти
торжественно подвел Люсьена к г-же де Сенонш. Проходя по гостиной, поэт
слышал вслед себе шепот, от которого у него прежде вскружилась бы голова, а
теперь он отнесся к своему успеху холодно: так он был уверен, что он один
стоит всего ангулемского Олимпа.
- Сударыня,- сказал Люсьен г-же де Сенонш,- я уже поздравлял моего
друга Пти-Кло. Он из той породы людей, из которой выходят министры; он имел
счастье стать членом вашей семьи, как бы ни слабы были узы, связующие
крестную мать с крестной дочерью (это было сказано насмешливым тоном,
отлично понятым всеми дамами, которые прислушивались, однако ж, не показывая
вида). Что до меня касается, я благословляю случай, позволивший мне принести
вам свои поздравления.
Все это было сказано непринужденно, тоном вельможи, снизошедшего до
посещения людей низкого положения. Люсьен выслушивал сбивчивый ответ
Зефирины, обводя взглядом гостиную, исследуя позиции, с которых он мог бы
показать себя во всем блеске. Итак, весьма учтиво и придавая своей улыбке
различные оттенки, он поклонился Франсису дю Отуа и префекту, и те отдали
ему поклон; потом он подошел к г-же дю Шатле, сделав вид, что только что ее
заметил. Встреча их была столь увлекательным событием, что в тот вечер
ангулемская знать буквально забыла о брачном договоре, подписать который их
напрасно приглашали и нотариус и Франсуаза, но ведь для этого им надобно
было бы покинуть гостиную и удалиться в спальню! Люсьен сделал несколько
шагов в сторону Луизы де
Негрпелис и с чисто парижским изяществом, о котором ей приходилось
теперь только вздыхать, довольно громко сказал:
- Не вам ли, сударыня, я обязан удовольствием получить приглашение на
обед в префектуре?..
- Вы обязаны этим, сударь, только своей славе,- сухо отвечала Луиза,
несколько задетая вызывающим смыслом этой фразы, сказанной Люсьеном с тем
расчетом, чтобы уязвить гордость своей бывшей покровительницы.
- О графиня! - сказал Люсьен с лукавой и фатовской миной.- Я не
осмелился бы навязать вам общество неугодного вам человека.- Не ожидая
ответа, он повернулся и, увидев епископа, поклонился ему с большим
достоинством.- Ваше преосвященство, вы почти пророк,- сказал он чарующим
голосом,- и я постараюсь, чтобы вы оказались настоящим пророком. Я счастлив,
что встретил вас тут и могу выразить вам свое уважение.
Люсьен занял епископа беседой, длившейся десять минут. Женщины глядели
на Люсьена, как на какое-то чудо. Неожиданная дерзость молодого человека
лишила г-жу дю Шатле дара речи. Она видела, что Люсьеном восхищены все
женщины, она слышала шушуканье и понимала, что из уст в уста передаются
колкие слова, которыми они только что обменялись и которыми Люсьен, с самым
презрительным видом, точно бы пригвоздил ее к месту, и сердце ее сжалось от
чувства уязвленного самолюбия.
"А что если, обидевшись, он не придет завтра в префектуру? Какой будет
конфуз! - думала она.- Откуда у него столько гордости? Не влюбилась ли в
него мадемуазель де Туш?.. Он так хорош! Говорят, она явилась к нему в
Париже на другой день после смерти его актрисы!.. А не воротился ли он сюда,
чтобы спасти зятя? Быть может, какое-нибудь дорожное приключение вынудило
его ехать до Манля на запятках нашей кареты? В то утро Люсьен так загадочно
посмотрел на Сикста и на меня".
То был мириад мыслей, и, на свое горе, Луиза предавалась им, глядя на
Люсьена, который беседовал с епископом, как властелин этой гостиной: он
никому первый не кланялся и ждал, когда к нему подойдут, его рассеянный
взгляд блуждал кругом, он владел своим лицом с непринужденностью, достойной
его вдохновителя де Марсе. Он не прервал беседы с прелатом даже ради того,
чтобы поздороваться с г-ном де Сеноншем, который стоял неподалеку.
Не прошло и десяти минут, а Луиза не могла уже владеть собою. Она
встала, подошла к епископу и сказала ему:
- Что такое вам рассказывают, монсеньор? С ваших уст не сходит улыбка.
Люсьен отступил, предоставляя г-же дю Шатле возможность поговорить с
прелатом.
- Ах, графиня, как остроумен этот молодой человек!.. Кстати, признался
мне, что всем обязан вам...
- Мне отнюдь не свойственна неблагодарность, сударыня! .- сказал
Люсьен, бросая укоризненный взгляд, очаровавши графиню.
- Послушаем, что вы скажете,- отвечала она, движением веера приглашая
Люсьена приблизиться.- Пожалуйста, сюда!.. Его преосвященство будет нашим
судьею.
И она направилась в будуар, увлекая за собой епископа.
- Нелепую роль навязывает она его высокопреосвященству,- сказала одна
из сторонниц Шандуров достаточно громко, чтобы ее услышали.
- Нашим судьею?..- переспросил Люсьен, глядя то на прелата, то на жену
префекта.-Но кто же обвиняемый?
Луиза де Негрпелис расположилась на канапе в своем бывшем будуаре.
Усадив Люсьена по одну сторону от себя, а епископа по другую, она повела
беседу, и тут Люсьен оказал честь своей прежней подруге, удивил ее и
обрадовал: он не слушал, что она говорила. Он подражал позе и жестам Пасты в
"Танкреде", когда она поет: "О patria!.."1 А лицо его пело знаменитую
каватину: "Del Rizzo". Вдобавок ученик Корали ухитрился уронить слезу.
- Ах, Луиза, как я любил тебя! - сказал он ей на ухо, пренебрегая и
прелатом и женскими речами, как только увидел, что графиня заметила его
слезы.
- Утрите слезы!.. Неужто вы желаете еще раз погубить меня? -
оборотившись в его сторону, тихо сказала она, и ее слова неприятно поразили
епископа.
- О, довольно и одного раза! - живо возразил Люсьен. (Мольба кузины
г-жи д'Эспар осушила бы слезы любой Магдалины.)-Боже мой!.. На мгновение
ожили мои воспоминания, мои мечтания, мои двадцать лет, и вы...
Епископ встал и поспешил воротиться в гостиную, понимая, что
достоинство его может пострадать в обществе этих былых любовников. Все,
будто сговорившись, оберегали уединение жены префекта и Люсьена. Но четверть
часа позже Сикст, которому наскучили разговоры, смех и толчея
1 О родина! (ит.)
около дверей будуара, вошел туда, более чем озабоченный, и увидел, что
Люсьен и Луиза оживленно беседуют.
- Сударыня,- сказал Сикст на ухо жене,-'вы знаете Ангулем лучше, нежели
я, так не следует ли вам позаботиться о репутации супруги префекта и о
достоинстве представителя правительства?
- Друг мой,- сказала Луиза, смерив своего цензора таким высокомерным
взглядом, что тот вздрогнул,- я говорю с господином де Рюбампре о делах,
которые касаются и вас. Речь идет о том, чтобы спасти одного изобретателя,
который на краю гибели по милости самых низких происков, и, разумеется, вы
окажете нам помощь... Что касается до мнения этих дам, вы можете теперь же
убедиться, что я заставлю их держать язык за зубами...
Она вышла из будуара, опираясь на руку Люсьена, и, с высокомерием
великосветской дамы бросив вызов обществу, повела его подписывать брачный
договор.
- Подпишем вместе, не так ли?..- сказала она, подавая перо Люсьену.
Люсьен предоставил ей указать ему место, где она расписалась, чтобы
подписи их стояли рядом.
- Неужто, господин де Сенонш, вы не признали господина де Рюбампре? -
сказала графиня, тем самым поставив дерзкого охотника перед необходимостью
поклониться Аюсьену.
Она воротилась с Люсьеном в гостиную, она усадила его между собой и
Зефириной на роковое канапе посредине комнаты. И, восседая на троне, точно
королева, вполголоса повела явно язвительный разговор, который поддержали
кое-кто из ее прежних друзей и несколько дам, составлявших ее свиту. Вскоре
Люсьен стал героем кружка и, подхватив затеянный графинею разговор о Париже,
с чрезвычайным воодушевлением тут же сочинил сатиру на парижскую жизнь,
пересыпая свои остроты анекдотами по поводу разных знаменитостей, что
явилось настоящим лакомством для провинциалов. Все восхищались умом Люсьена
не менее, чем его наружностью. Графиня Сикст дю Шатле так явно торжествовала
победу Люсьена, так искусно играла на всех его струнах, как женщина,
очарованная своим инструментом, так кстати она подавала ему реплики, так
выразительны были ее взгляды, молившие о поощрении юноши, что многие дамы
уже усматривали в одновременном возвращении Луизы и Люсьена глубокую любовь,
ставшую жертвой какого-то обоюдного недоразумения. Как знать,
не досада ли послужила причиной ее злосчастного брака с дю Шатле? И не
раскаивается ли она теперь в своем опрометчивом поступке?
- Ну, и так,- вполголоса сказала Луиза Люсьену, в час ночи подымаясь с
канапе,- увидимся послезавтра; прошу вас, приходите непременно.
Она легким наклонением головы чрезвычайно любезно простилась с Люсьеном
и, подойдя к графу Сиксту, искавшему шляпу, сказала ему что-то.
- Если верно то, что мне сейчас сообщала графиня, рассчитывайте на
меня, дорогой Люсьен,- сказал префект, кинувшись вслед за женой, которая,
как и в Париже, уезжала, не ожидая его.- С нынешнего вечера ваш зять может
быть спокоен.
- Долг, как говорят, платежом красен, граф,- отвечал Люсьен,
улыбнувшись.
- Гм!.. А нам-таки натянули нос,- сказал Куэнте, свидетель этого
прощания, на ухо Пти-Кло.
Пти-Кло, пораженный успехом Люсьена, ошеломленный блеском его ума,
изяществом манер, глядел на Франсуазу де Ляэ, восхищенная физиономия
которой, казалось, говорила ему: "Ах, если бы вы были похожи на вашего
друга!"
Луч радости скользнул по лицу Пти-Кло.
- Но ведь обед у префекта состоится только послезавтра; стало быть, у
нас еще целый день впереди,- сказал он,- я отвечаю за все!
- Вот видите ли, мой милый,- говорил Люсьен, возвращаясь с Пти-Кло в
два часа ночи пешком домой,- пришел, увидел, победил! Еще несколько часов, и
Сешар будет счастлив.
"Вот все, что мне и требовалось знать",- подумал Пти-Кло, а вслух
сказал:-Я полагал, что ты только поэт, а ты еще и Лозен! А стало быть,
вдвойне поэт.- И они обменялись рукопожатием, которому суждено было стать
последним.
...Закладка в соц.сетях
