Жанр: Детская
Кошки в Доме 1. Кошки в доме
...ы скрыть тот факт, что теперь набивка торчит из него пучками на манер
фантастической африканской прически. Пятно на ковре там, где Соломона стошнило
после того, как он умял две кремовые булочки за один присест. И еще одно - где Чарльз
уронил кофейник в тот день, когда кошечка, которая все еще была немногим больше
мыши, влюбленно вскарабкалась по его ноге, но не по брючине, а под ней.
Тетушку Этель эти пятна очень сердили. Чарльзу следовало бы научиться держать себя в
руках, а мне следовало бы понимать, что котят в таком возрасте кремовыми булочками не
кормят.
Просто смех! С того дня как Соломон в первый раз забрался на стол (очень простым
способом: вскарабкался по занавеске и спрыгнул с нее, когда оказался на уровне пищи),
кормить его нужды не было. Он сам брал то, что ему нравилось. К сожалению, чаще ему
нравилось то, что было для него вредно.
Например, креветки. Предложите креветку Саджи - она зажмурится и сообщит, что
вообще никогда ничего не ест. Предложите ее голубой парочке - они нюхнут и с новым
пылом продолжат очередную схватку. Предложите ее кошечке, которая была такой
разборчивой, что мы удивлялись, как это она еще не потребовала, чтобы еду ей
доставляли из Дочестера, - и она скажет, что креветка Грязная, и спрячет ее под коврик.
Предложите ее Соломону, просто дайте ему понюхать ус креветки, и он пойдет за вами
хоть на край света: глаза на коричневой мордочке блестят от предвкушения, розовый
язычок облизывает мордочку чуть не до бровей.
Соломону нравились чесночная колбаса, ливерная колбаса, пшеничные хлопья и
веревочки. В первый раз увидев, как веревочка исчезла у него во рту (а затем он икнул так,
что его буквально приподняло), мы в жуткой панике позвонили ветеринару, но он устало
вздохнул и рекомендовал нам не тревожиться, особенно если речь идет о Соломоне,
которого он иначе как страусом не называл. Природа обо всем позаботится. И она
позаботилась, как и во всех остальных случаях, когда мы заставали его за поеданием
веревочки в окружении остальных котят, которые восхищались им так, будто он был
звездой цирка и исполнял свой коронный номер. Разумеется, именно таким он себя и
воображал. А мы все равно каждый раз пугались до смерти. Я боялась, что он подавится и
задохнется, а Чарльз красочно рисовал, как она змеится по его внутренностям. У нас гора
с плеч свалилась, когда он сделал замечательное открытие, что теперь способен взять в
рот мячик для пинг-понга, и вместо того чтобы жевать веревочки, начал изображать из
себя овчарку.
Пауки, веревочки, иногда зазевавшаяся на капусте бабочка, которую Соломон съедал
вместе с крылышками, неудивительно, что его часто тошнило. Но ни разу, ни разу его так
великолепно не рвало, как в тот день, когда он скушал кремовые булочки. А съел он их,
что бы ни утверждала тетушка Этель, по чистой случайности. Телефон зазвонил, когда я
разбирала покупки. Я сгребла в охапку рыбу, отбивные, колбасу и бекон - все, на что
Соломон плотоядно облизывался, сообщая, что он их очень любит, и спрашивая, будут ли
они поданы к чаю, - и на всякий случай унесла их с собой. Всего неделю назад, болтая по
телефону, я увидела, как мимо проследовала процессия, ведомая главой семьи и
уносившая на лужайку два фунта бекона.
Пакет с булочками я оставила, так как Соломон прежде никогда никакого интереса к
ним не проявлял. А теперь за неимением лучшего взял да и проявил. Я еще не кончила
разговаривать, когда он явился ко мне сообщить, что наелся. Шло время, он вел себя все
тише и тише, а глаза у него становились все круглее и круглее, а в заключение он занял
позицию на середине ковра, и наши последние сомнения исчезли. Сейчас Соломона
стошнит.
Середина ковра была местом, где наших кошек рвало. Обычай этот завела Саджи, чтобы
ненароком не испустить дух, пока мы не смотрим, и к этому времени мы наловчились
подкладывать газету, едва раздавалось первое судорожное покашливание. И на этот раз
все сошло бы отлично, если бы деревенской язве не понадобилось именно в эту минуту
явиться за пожертвованием на церковный орган. Естественно, она вошла в гостиную, даже
не постучав (Чарльз считал, что потому-то ей и поручался сбор пожертвований). Она
вошла, на середине ковра точно эльф с лицом в саже сидел Соломон, и мы не успели
вмещаться, как с визгливым "ду-у-усик!" она подхватила его и крепко прижала к своей
массивной, облеченной в твид груди.
И Сол не сдержался. Он испустил полный отчаяния вопль и вывернул содержимое
своего желудка на ее лучшую шелковую блузку и на ковер. Она пришла в неистовую
ярость. И не желала ничего слушать, даже когда Соломон извинился и объяснил, что
булочек ведь было две, а она сильно нажала ему на животик, но Ничего, он теперь
чувствует себя Гораздо Лучше. Она не стала ждать нашей лепты, но гневно покинула наш
дом и тут же заявила священнику, что слагает с себя полномочия. Люди ее постоянно
оскорбляли, сказала она, но когда люди дрессируют кошек, чтобы их на нее рвало, - нет
уж, увольте!
Вот чем, как еще долго Чарльз растолковывал всем и каждому, объяснялось не только
пятно на ковре гостиной, но и то обстоятельство, что клавиатура органа в нашей церкви
так и осталась практически без единой черной клавиши.
Глава девятая
НАЗЫВАЙТЕ МЕНЯ ГАЙАВАТОЙ
Примерно тогда же возобновились неприятности в ванной. С появлением котят страсть
к воде у Саджи исчезла. Она сейчас так занята, твердила она, устраивая передышку от
хлопот с протестующими котятами, что ей и подумать о себе некогда. А потому Чарльз
вновь начал оставлять дверь открытой, когда нежился в ванне - так ему было слышно
радио. И вообще, сказал он, если не считать сердечной спазмы всякий раз, когда мимо,
топоча будто стадо слонов, проносился отряд шерифа, направляясь на кухню, то минуты в
ванной вновь стали тихими, мирными, освежающими.
Затем как-то раз от отряда отделилась кошечка, чтобы помыть лапку. На нее наступил
Соломон, сообщила она, а ей не хочется быть Грязной, когда она встретится с Сидни.
Кинувшись за остальными маленькой голубой кометой (в нашем доме никто никогда не
ходил шагом), она пропустила поворот к кухне и влетела в открытую дверь ванной, и
прежде чем кто-нибудь успел остановить ее, раздался громкий всплеск, и она очутилась в
воде. Когда я вошла в ванную, Чарльз лежал на спине, все еще сжимая губку и с
выражением горькой покорности на лице, а его подружка, вся мокрая, радостно восседала
у него на груди и объясняла, как сильно она его любит. С этих пор, даже если она болтала
с Сидни в дальнем конце сада, стоило ей заслышать шум воды в ванной, как она влетала в
дом сверхмолнией и садилась перед дверью ванной, требуя, чтобы ее впустили. Несколько
секунд спустя Соломон, никогда не упускавший возможности пустить в ход свой голос,
огибал угол и начинал требовать того же. В завершение являлись голубые ребята, и
дружная компания орала во всю мочь. Остановить их было можно, только впустив внутрь.
Но мы не могли этого сделать, пока в ванне оставалась вода, так что во имя сохранения
тишины и покоя мытье приходилось завершать за пять секунд, вытаскивать
затычку, выпрыгивать из ванны и открывать дверь для почтенной публики, едва стечет
последняя вода.
Ничего такого они в ванне не делали, просто им хотелось быть в курсе всего, что
происходило. Иногда, сказал Чарльз, свирепо вытираясь, - а четыре тронутые сажей
мордочки с интересом следили за ним из ванны, и Соломон, как всегда снедаемый
любопытством, жаждал узнать, зачем он снимает с себя шкуру, когда моется, и не больно
ли снова ее натягивать, - иногда ему кажется, что, принимая ванну посреди
Трафальгарской площади, он чувствовал бы себя в большем уединении.
Правду сказать, Чарльз тогда сердился на котят, потому что они помешали ему стать
стрелком из лука. Его приятель - Аллистер увлекался этим спортом, и как-то они с
соседним фермером пошли стрелять кроликов. Аллистер захватил с собой лук и стрелы -
так просто, для смеха. Фермер выстрелил в кролика с двадцати шагов и промазал.
Аллистер тут же пустил стрелу наугад и пронзил кролика!
- Ух ты! Ну прямо Робин Гуд, - сказал фермер, глядя на него с почтительным
изумлением. И хотя Аллистер скромно заявил, что попал в кролика ну совершенно
случайно, Чарльз вернулся домой с твердым намерением тоже стать Робин Гудом.
Он начал штудировать книги о стрельбе из лука. И купил себе шляпу. Вообще-то он
шляп не носит, но стоит ему увлечься тем или иным видом спорта, и у него тотчас
появляется соответствующий, как он считает, головной убор. Вязаный шлем, например,
для покорения высот, хотя в Озерном краю он вряд ли рисковал отморозить уши. Зато
глухоту шлем ему обеспечил - когда я высказала мысль, что, по-моему, мы забрались уже
достаточно высоко. И еще один - красный в белую полоску, связанный (мною) с
сумасшедшей скоростью в ту зиму, когда у нас выпал снег и Чарльз, штудировавший в тот
момент книгу о Крайнем Севере, заявил, что первопроходцы всегда надевали полосатые
вязаные шапки, когда шли рубить дрова. Ну а теперь он обзавелся шляпой лучника -
зеленого цвета, с загнутыми полями и щегольским пучком фазаньих перьев (его
собственная выдумка). Оставалось только научиться стрелять из лука. И вот как-то под
вечер пришел Аллистер со всем своим снаряжением, и они отправились тренироваться на
холм.
Полчаса спустя в кухню вступила печальная процессия. Впереди Чарльз, дрожащий как
осиновый лист и с голубыми ребятами в руках; рядом маршировала Саджи, скосив глаза,
распушив хвост и вопя, что он Чуть Не Убил Их Всех и что они Покинут Наш Дом в Этот
же Вечер; за ними шел Аллистер с тем ошарашенным видом, какой появлялся у всех, кто
сталкивался с нашим кошачьим семейством, когда оно объединяло силы; и далеко в
арьергарде Соломон и его сестрица радостно волочили домой за перья охотничью шляпу
Чарльза.
Собственно, ничего особенного не произошло. Аллистер, показывая Чарльзу, как надо
стоять и держать лук, пустил стрелу через овраг и точно попал в дуб. Чарльз, точно
скопировав позу и совершенно так же пустив стрелу, угодил в камень на расстоянии двух
шагов от него. Стрела рикошетом отлетела вправо - и он, к своему ужасу, увидел, как она
упала прямо на отряд шерифа, который во главе с Соломоном выскочил из-за валуна
посмотреть, чем это Чарльз тут занимается. Никто не пострадал, только Чарльз, по его
словам, постарел на десять лет. Больше мили они с Аллистером прошагали в поисках
укромного местечка, а эти кошки выследили его! Да переплыви он Ла-Манш, с горечью
заявил Чарльз, уплыви он в Японию или подальше, чтобы потренироваться в стрельбе из
лука, эта шайка явится в решительный момент, а потом поклянется, что он все подстроил
нарочно. Так или не так, но стрелять из лука Чарльзу расхотелось. Аллистер подарил ему
тупую стрелу - в случае, если Чарльз передумает, то сможет потренироваться с ней. Но со
стрелой играли котята, а не Чарльз. Мы хранили ее под комодом, откуда она вдруг
высовывалась в любой час дня - два котенка тащили ее за перья, как таран, а два других
бежали сзади, вереща, что теперь их очередь и быстрее волоките ее в сад.
Мы отнеслись к этой их игре спокойно, как и ко всем их гнусным забавам, к тому же
стрела ведь была тупой. Но старушка, которую прежде тревожило, что Саджи подбирает
объедки на дороге, теперь следила, какое воспитание мы даем котятам, и чуть не упала в
обморок, когда, взглянув за ограду, увидела, как они носятся по саду со стрелой, точно
орда команчей. Неужели, вопросила она, запыхавшись (а на дорожке позади нее оседала
пыль, поднятая ею в спешке), неужели я разрешаю миленьким котяткам играть таким
опасным оружием? Черный малютка так жалобно кричит посреди лужайки, что,
наверное, уже поранился.
Я заверила ее, что им играть со стрелой куда безопаснее, чем Чарльзу. А если черный
малютка еще раз пискнет, что остальные не признают его Гайаватой и не отдают стрелу в
его единоличное распоряжение, он получит такого шлепка, что неделю сидеть не сможет.
Впрочем, Чарльз мог утешаться мыслью, что для стрельбы из лука времени у него
оставалось бы немного. Все лето он еле-еле успевал приводить в порядок сад. Теперь ведь
ямки там рыли пять кошек, а не одна, и стоило кому-то задумчиво ковырнуть лапой
землю, как остальные с энтузиазмом подхватывали почин, а потому сад обычно сильно
смахивал на фотографию Луны.
Каким-то образом котята в отличие от матери сообразили, что для ямок есть и
практическое применение. Наши гости, гуляя по саду, постоянно натыкались на
неприличное зрелище: четверо котят торжественно восседают среди роз, задрав
хвостишки, возведя к небесам четыре пары голубых глаз, и предаются высоким мыслям.
К сожалению, Соломон не был способен предаваться Высоким Мыслям подолгу.
Начинал он как остальные - задирал хвост и сосредоточенно взирал на небо. Затем его
взгляд начинал блуждать, он замечал голубого братца, занятого тем же в двух шагах от
него, и, абсолютно забыв, зачем он здесь, подкрадывался к нему вокруг пиона. Или вдруг
решал, что ямка недостаточно велика, начинал ее расширять, и тут его отвлекал жук.
Жуки всегда появлялись в ямках Соломона, и ни в чьих других. Настолько часто, что, по
нашему убеждению, это был один и тот же жук, любитель розыгрышей. К тому времени,
когда Соломон добирался за жуком в конец сада (если его не сбивала с пути пчела,
которая Сидела на Цветке и Оскорбила Его, или птица, которая Пролетела Над Его
Головой и Нагрубила Ему), он успевал забыть, где находится первая ямка, и начинал все с
начала.
Еще долго после того, как остальные завершали свои дела, Соломон продолжал
усердствовать, попеременно копая ямки и гоняясь за жуками. Раз за разом, когда мы
забирали котят из сада, он начинал царапать дверь и вопить, что не кончил, что ему надо
опять выйти. И беспроигрышно, каждый раз, когда, сжалившись, мы его выпускали и он,
выкопав еще ямку, огорченно садился над ней, вновь появлялся этот чертов жук, и мы
оказывались у исходной точки.
И мы отнюдь не избавились от ящиков с землей. Обычно Соломон в завершение всех
трудов усаживался. водном из них, когда, невзирая на его вопли, он извлекался из сада
через полчаса после остальных. Саджи неизменно пользовалась ящиком. Пользоваться
садом - верх неблаговоспитанности, сказала она, и ей непонятно, где могли котята
приобрести такую гадкую привычку. К ящику наведывались все, перед тем как лечь спать.
То есть все, кроме Соломона, - часа в два ночи обычно было слышно, как он старается
прокопать дно своего ящика.
Это порождало еще одну проблему в сложном деле содержания кошек - добывание
земли для ящиков. Хотя тут, пожалуй, более точным словом будет риск, а не проблема. В
конце-то концов проблему я решала просто: дважды в неделю после ожесточенного спора
с Чарльзом, почему бы этого не сделать ему, я отправлялась с тачкой и лопатой в лес
накопать перегноя. Риск заключался в том, что все кошки обязательно желали пойти со
мной.
Что бы я ни предпринимала, уйти незамеченной мне не удавалось. Иногда я оставляла
тачку за калиткой и выжидала удобного момента, а потом прокрадывалась наружу и
катила ее в лес. Тщетно! Кто-нибудь вел слежку. Из-под веток сирени, так удобно
нависавшей над краем крыши угольного сарая, демонстративно прячась за углом
дровяного навеса или - если это был Соломон - просто сидя в тачке.
Путешествие в лес было достаточно скверным. Котята в тачке, котята, вываливающиеся
из тачки, Саджи шагает рядом и кричит всем встречным: "Смотрите, как Мы Идем за
Перегноем!" А через несколько минут кто-то - обычно Соломон - отчаянно вопиет
далеко позади: Подождите Его! Он Отстал!
Однако по пути туда они хотя бы знали, что идут куда-то и это может быть интересно
(теплая компания всегда старалась ничего не упустить), а потому мы обычно добирались
до места всем скопом. Настоящие неприятности начинались на обратном пути, когда они
огорченно соображали, что идут всего-навсего домой.
Тут они принимались карабкаться на одно дерево за другим, утверждая, что останутся
там и будут птичками, - все, кроме Соломона, который садился у ствола и объявлял, что
будет грибом. Они прятались в высокой траве, а потом, пока я отчаянно звала их у одного
края луга, неожиданно появлялись совсем с другой стороны, прыгая через маргаритки
точно стадо кенгуру. Они без конца устраивали засады друг на друга. Один подкрадывался
медленно-медленно, другой приближался еще медленнее, так что игра эта могла тянуться
бесконечно, и особенно если засада устраивалась на кошечку - она не любила, чтобы на
нее откуда-то прыгали, и сразу же удалялась в обратном направлении. Даже когда мы
возвращались в лоно цивилизации, они продолжали бесчинствовать. Задерживались у
каждой калитки и либо вопили (и Саджи в том числе), чтобы я вернулась за ними - они
Боятся Пройти Мимо, либо, если внутри было что-то интересное (младенец в коляске,
открытая входная дверь) всей оравой входили внутрь, чтобы поглядеть что и как.
Я часто возвращалась настолько измученной, что мне необходимо было прилечь и дать
отдых истерзанным нервам. Но без особого толка. Если они оставались в саду, я начинала
гадать, что еще они затевают. Как-то раз я не выдержала и пошла выяснить, чем
объясняется противоестественная тишина, и только-только успела увидеть, как они
удаляются по дороге, повторяя поход за перегноем. А если я брала их с собой наверх, они
либо принимались играть на кровати в салочки, либо разом плюхались на меня, заявляя,
что тоже немножко поспят. Если же я оставляла их внизу, Саджи обычно начинала
демонстрировать им, как опрокидывается клетка с Шорти.
И я всегда вставала на всякий случай, услышав падение клетки, и, пошатываясь,
спускалась вниз - как оказалось не зря. Как-то раз я обнаружила, что кресла на нужном
месте не оказалось и Шорти, как обычно бесхвостый, отчаянно мечется по полу, тщась
повернуться одновременно к окружившим его котятам, а Саджи, расположившись на
ручке кресла, нежным голосом подбодряет их поиграть с миленькой птичкой, все равно
ей от них не убежать.
Мне этот случай запомнился особенно хорошо, потому что он был последним, когда они
резвились все вместе. На следующий день один из голубых ребят отправился в свой новый
дом после заключительной игры, от которой у меня в горле поднялся дурацкий комок,
пока я смотрела, как его лапка тянется к братьям и сестре из отверстия в корзинке. А на
следующий день Саджи - внезапно, трагично, даже вспомнить страшно - умерла.
ПОБЕДИТЕЛЬ ВЕЛИКАНОВ
Саджи умерла после операции, когда ее стерилизовали. Мы решили больше не заводить
котят. Нет, они нам вовсе не прискучили. Как ни громили они дом, как ни терзали наши
нервы, мы все равно с наслаждением и дальше растили бы шумных, деспотичных,
обаятельных сиамских котят.
Однако, как нам пришлось убедиться, в нашей глуши продавать их было очень не
просто, и люди, которые изъявляли намерение купить, исчезали, услышав, что мы просим
за каждого четыре гинеи. Им казалось, что в деревне котята, как и капуста, должны
стоить дешевле. Одна потенциальная покупательница заявила напрямик, что вся затея с
сиамскими кошками - это чистый грабеж. Простых котят люди рады бывают отдать
даром. Кошки плодятся точно мухи, вырастить котенка не стоит ничего, так в чем
разница, хотела бы она знать.
Разница была в том, что за Саджи мы заплатили не четыре гинеи, а больше. Заплатили
мы и за то, чтобы спарить ее с первоклассным производителем, а котята питались не
объедками и не хлебом с молоком, а получали хорошо сбалансированную пишу, какая
необходима сиамским кошкам. Обычные котята оставляют своих матерей в возрасте от
четырех до шести недель, но сиамские котята развиваются медленнее, и никто,
достойный их выращивать, не продаст сиамского котенка моложе десяти - двенадцати
недель.
Первый из голубых расстался с нами в возрасте четырнадцати недель, и хотя тогда уже
денег на них уходило меньше, чем в первые дни, питание четырех котят и Саджи
обходилось нам больше чем тридцать шиллингов в неделю. Плюс стоимость прививок
против кошачьего гастроэнтерита - тоже абсолютно необходимые. От этой болезни
сиамские котята гибнут угрожающе часто. Если бы нам удалось продать их по четыре
гинеи, то мы еле-еле покрыли бы расходы.
Естественно, плодить котят себе в убыток мы не могли. Нам объяснили, что с первыми
котятами всегда возникают затруднения, но когда мы приобретем известность, они
пойдут нарасхват. Однако Саджи мы приобрели в первую очередь для того, чтобы в доме у
нас жил четвероногий друг, а она, обзаведясь котятами, была всецело поглощена ими и
заметно отдалилась от нас. Вот мы ее и стерилизовали - в те дни эта операция проходила
благополучно в девяноста девяти случаях из ста. Мими позднее перенесла ее отлично. Но
Саджи умерла.
Мы горестно похоронили ее под яблоней, где еще накануне вечером она весело играла в
салочки с тремя оставшимися котятами и ветер ерошил ее голубую шерсть. Котят мы
заперли, чтобы Они не видели, как ее скроет земля, но когда мы вернулись в дом и
навстречу нам вынесся поредевший отряд, мы почувствовали себя убийцами.
Забыть Саджи мы не могли и даже подумывали, не выкупить ли нам проданного
голубенького, чтобы сохранить в целости ее семью, но, конечно, об этом и мечтать не
приходилось. Не только их еда, когда они выросли, обходилась бы нам в колоссальные
суммы, но - не будем сентиментальны - чтобы четверо их захватывали все одеяло,
помыкали нами, навлекали на нас всяческие неприятности... Нет уж, увольте!
И вот второй голубенький отправился к нашим друзьям и, как истинный сиамский
тиран, с самого начала забрал над ними полную власть. Они нарекли его Мин, и менее
подходящее имя трудно было бы выбрать. Он и сам ничуть не выглядел хрупким и не
считался ни с чем хрупким. Всякий раз, когда до нас доходили вести о нем, оказывалось,
что он как раз сейчас разбил что-то. Он говорит, сообщили они, что их семья, когда он
жил дома, каждый день этим занималась. Кошечка осталась с нами, чтобы занять место
своей матери, и мы назвали ее Шеба - крайне удачно, хотя тогда мы об этом не
догадывались. А Соломон взял меня в мамочки.
Шеба словно бы не заметила исчезновения своей матери. Саджи заметно предпочитала
сыновей, и Шеба уже давно перенесла свою привязанность на Чарльза, взмахом голубых
ресниц превращая его в покорного раба, когда ей это требовалось. Но Соломон был
любимцем матери и страшно тосковал по ней. На ночь после ее смерти мы разрешили
котятам забраться на кровать к нам - не столько для их утешения, сколько для своего
собственного. Шеба и голубенький устроились поуютнее на краю одеяла, вымыли друг
другу уши и тут же уснули. Но Соломон безутешно бродил по кровати и твердил, что
голоден (в возрасте трех с половиной месяцев он единственный из четверки еще иногда
питался материнским молоком), а когда наконец прекратил поиски, то забрался ко мне,
испустил тихое печальное "ву-у-у" и сказал, что раз Саджи он больше не нужен, так его
мамочкой теперь буду я.
Как ни трогательно было такое доверие, звание мамочки Соломона сулило не одни лишь
розы. Оно, в частности, требовало, чтобы я спала щека к щеке с ним, когда ему и его
сестрице удавалось увернуться от того, чтобы оказаться на ночь под замком в свободной
комнате - то ли заблаговременно укрывшись под кроватью, то ли напустив на себя
душещипательно скорбный вид. Шеба после краткой попытки притулиться под боком у
Чарльза, завела манеру спать в гардеробе. "Там никто не ворочается", - сказала она.
Но Соломон ее благому примеру не последовал. И как бы я ни ворочалась, стоило мне
ночью приоткрыть глаза, и я видела на своей подушке темную голову: огромные уши чуть
шевелились, пока он спал, примостившись как мог ближе к моему уху. Соломон любил
свою покойную мамочку, и я ее любила, а потому чувствовала, что обязана его утешать.
Однако иногда я проявляла железную твердость. Если Соломон ужинал чесночной
колбасой или рыбой, он спал в соседней комнате, несмотря на все горестные стенания,
что он - Сирота и с ним обязаны обходиться Ласково.
Поскольку я стала его мамочкой, Соломон не откликался ни на чей зов, кроме моего
(впрочем, это компенсировалось тем, что Шеба считалась только с Чарльзом), а кроме
того, я была обязана выручать его из всех бед, что требовало массы времени, так как
Соломон по-прежнему неутомимо навлекал их на себя.
Едва освободившись от строгого, хотя и не постоянного надзора Саджи, он объявил
войну собакам. С этих пор, заявил он, ни единый пес не посмеет даже глянуть в калитку.
А не то, свидетель Небо, он увидит такое, что хвост подожмет от ужаса, - Соломона,
который сам на него посмотрит.
Собственно говоря, свирепый вид умела принимать Шеба, когда сердилась, - уши
загибала и прижимала ко лбу так, что они смахивали на козырек кепки, а если еще и глаза
скашивала, то впечатление действительно было жутким. Соломон же в результате всех
своих усилий выглядел всего лишь встревоженным. Тем не менее своего он добивался.
Супруга священника и ее пекинес трепетали перед ним - при виде их он проползал под
калиткой и шел за ними по дороге бочком, точно краб, выгнув спину и грозя вот-вот
перейти в нападение. Он одержал блистательную победу над далматином по кличке
Саймон, который, как мне рассказал его хозяин, смертельно боялся кошек, потому что
одна сильно его поцарапала, когда он был щенком. Саймон томно обнюхивал кустик
борщевника у нашей калитки и чуть не хлопнулся в обморок, обнаружив, что из-за его
собственной задней ноги на него близоруко щурится Соломон. Пес ошарашенно тявкнул и
пустился наутек вверх по склону холма, словно за ним
гнался сам дьявол. После этого Соломон столько хвастливо нам рассказывал, как Все
Собаки Его Боятся, Даже Величиной со Слона, что Шебе это надоело и она уселась на
верху двери гостиной, чтобы поставить его на место.
Да, кстати, теперь мы должны были помнить еще одно - обязательно посмотреть на
верх двери, прежде чем закрыть ее. А вдруг там сидит Шеба, чтобы позлить Соломона?
Всякий раз, когда ей приедалось его бахвальст
...Закладка в соц.сетях
