Жанр: Детская
Четыре танкиста и собака
...едями двух пулеметов, полез с моста вверх на насыпь.
Застигнутый врасплох немцами в гостях у Гонораты, отрезвев от двух
выпитых бокалов кофе и ведра холодной воды, вылитой на голову, Густлик
поначалу думал только об одном: как бы уберечь девушку и не проститься с
жизнью. Но в гараже, готовя машину к побегу, он припомнил утренний
разговор возле танка: Вихура рассказывал об упорных боях второй армии, а
Янек выражал беспокойство по поводу артиллерийской канонады
северо-восточнее Крейцбурга. "Так, может быть, это не какая-нибудь мелкая
группа, застрявшая у нас в тылу, а передовой отряд полка?.."
То, что он увидел на лесной дороге, подтверждало самые худшие
предположения. Тогда он решил залечь у моста, а Гонорату послать
предупредить своих. Ведь там никто ни о чем не догадывается, и даже
несколько танков или рота пехоты внезапной атакой могут захватить город и
овладеть лагерем. Тысячи людей, которым несколько дней назад их танковый
отряд вернул жизнь, оказались бы обреченными на неминуемую смерть.
Он не мог допустить, чтобы им вторично был вынесен смертный приговор.
Они говорили на непонятных языках, он не знал их городов, сел и имен, но,
когда видел, с каким трудом они поднимают отяжелевшие головы на тонких
шеях, когда клал ломти хлеба в синеватые руки, полупрозрачные, словно
перепончатые птичьи лапки, он испытывал чувство, что с того дня, когда
"Рыжий" снес проволочное заграждение и высадил ворота лагеря, эти люди
оказались под его защитой и он в какой-то мере несет ответственность за их
возвращение домой.
Поэтому, отослав Гонорату за канал, он остался у противотанкового рва.
Остался с автоматом, двумя запасными дисками по семьдесят два патрона в
каждом и парой десятков гранат на полу генеральского "мерседеса". Он
выбрал из них четыре: одну сунул в карман, а три повесил на пояс.
Вскарабкавшись по обрывистому скату, он притаился в воронке от
артиллерийского снаряда, который, угодив в край рва, вырыл довольно
глубокий окоп, хорошо укрытый со стороны леса густым ивняком. Оставаясь
невидимым, отсюда он мог просматривать все подступы, а это и было как раз
то, что нужно, чтобы, притаившись как дикая кошка, перекрыть дорогу, не
обнаруживая по возможности дольше своей позиции.
Возможно, противник обойдет стороной это место, двигаясь прямо в
направлении на Берлин. Он припомнил, как говорил Лажевскому, - как раз
где-то тут, неподалеку, - что хорош тот командир, который умеет выиграть
бой, не открывая огня.
Гул орудий раскатывался по горизонту, разрывы снарядов непрерывно
грохотали, словно катилась тяжелая груженая телега по мощенной булыжником
дороге то в сторону Берлина, то обратно.
В задымленном небе вились три штурмовика и десятка четыре "ильюшиных"
непрерывно обрабатывали бомбами и ракетами колонны противника. Но в
знакомом, неподалеку расположенном лесу было спокойно и тихо. Он весело и
приветливо зеленел весенней свежей листвой. Оттуда никто больше не
появлялся, и даже никакого движения там не было заметно. Возможно, немцы,
потеряв командира, отступили или двинулись дальше на юг.
С юга ветер донес рокот. По насыпи на противоположной стороне канала
мчался, приближаясь, мотоцикл. Не иначе это подхорунжий за ним - жмет по
тропинке со скоростью километров восемьдесят с гаком. Но где же Гоноратка?
Она должна бы уже добежать до моста.
Возле будки ухнула граната. Мотоциклист прибавил газ и съехал с насыпи
вниз. Раздался пистолетный выстрел, потом автоматная очередь, снова
одиночный выстрел.
Еленю вдруг сделалось жарко. Он вытер рукавом лоб и, заметив, что все
еще сидит в фашистском мундире, сорвал с себя коричневую куртку и швырнул
ее на дно рва.
- Лучше бы мне правой руки лишиться... - пробормотал он горестно.
С опушки леса застрочил немецкий пулемет. Трассирующие пули указали
цель - мотоцикл, преодолевший высокую насыпь за мостом. И без бинокля
Елень рассмотрел на заднем сиденье яркое пятно юбки и, как ему показалось,
даже косы, развевающиеся на ветру.
Прежде чем светящаяся трасса домчалась до конца, Густлик стоял уже на
колене, прижав приклад автомата к плечу; поймал на мушку пулеметные
вспышки и нажал на спуск. Он всадил с десяток пуль в зелень ивового куста,
потом еще на метр правое, чтобы не промахнуться, если тот, за пулеметом,
отклонится в сторону. Слева что-то мелькнуло, закачались ветви, и он
прокосил их длинной очередью. Автомат бил ровно и подрагивал и руках, как
живое существо, и Елень с благодарностью подумал, что они вдвоем, он и
автомат, управились с фашистским пулеметом: тот захлебнулся после первой
же очереди и не сумел настичь подхорунжего и Гонорату. Повернув на секунду
голову, Густлик заметил, как мелькнуло, исчезая, красное пятно юбки, и
даже хлопнул рукой по колену от радости, что они успели укрыться от огня.
Пулемет все-таки заставил его открыть огонь, обнаружить свою позицию.
Исчезла последняя надежда, что удастся спокойно дождаться подхода своих. А
пока они не подойдут, на плютоновом Елене лежит ответственность за
сковывание противника и удержание моста.
Опершись спиной о крутой скат воронки, он посмотрел еще с секунду на
облачко пыли, повисшее над насыпью в том месте, где исчез мотоцикл
подхорунжего. Над ним неслись запоздавшие, но все более плотные пулеметные
очереди. Елень сполз на дно рва, отломал генеральский флажок с радиатора и
воткнул его в изрешеченную крышу. Потом зазубренным осколком провел вдоль
тени черту.
Резким рывком он открыл продырявленный багажник. Здесь было немало
разного добра, но Густлику пригодилось только одно - саперная лопатка.
Потом он сложил в брезентовую сумку остаток гранат, скатившихся с сиденья
на пол, поправил корзину с фарфором. На дне в ней позвякивало, но не
очень. Если оставшееся удастся сохранить, Гоноратке будет чем накрыть
праздничный стол.
Стихли автоматные очереди, донеслась неразборчивая на таком расстоянии
команда. Елень тревожно вслушивался, потом, поплевав на ладони, взял
лопату, вскарабкался до склону рва наверх и осторожно выглянул наружу.
Выглянул как раз вовремя; по полю, не скрываясь, приближалась группа
немцев. Для порядка они стреляли из автоматов, сея впереди пули, не думая,
однако, что одинокий стрелок, пославший минуту назад несколько очередей в
их пулемет, отважится оказать сопротивление.
Густлик, прикинув, что расстояние еще чересчур велико, решил подпустить
их ближе. При соотношении сил один к десяти элемент внезапности мог ему
помочь больше, чем выпущенные в воздух пули. "Огонь, который не поражает,
придает противнику только смелости", - припомнил он положение из боевого
устава и решил, что нажмет на спусковой крючок не раньше, чем отчетливо
станет видна свастика в когтях орла на груди у самого ближнего немца.
Ему показалось, что враги стали замедлять шаг, и он испугался, что они
заметили его. Но это оказалось только обманом зрения.
Когда затрещал автомат и чуть ли не из-под ног у наступающих вырвались
очереди, немцы остолбенели от неожиданности и, прежде чем успели броситься
на землю, у нескольких оружие выпало из рук. Остальные, укрывшись в траве,
открыли огонь, целясь в то место, откуда раздавались выстрелы.
Елень, воспользовавшись минутным замешательством, отбежал на несколько
метров вправо и укрылся за кустами прошлогодней, высохшей травы. Отсюда
ему отчетливо были видны каска и плечи ближайшего немца, но он, не давая
соблазнить себя легкой добычей, выжидал. И только когда, подстегнутые
командой, фашисты опять бросились вперед, их настиг огонь с фланга, снова
прижав к земле.
Густлик опять отпрыгнул в сторону, на этот раз влево, и, широко
размахнувшись, одну за другой метнул четыре гранаты. Черные шары
стремительными дугами пролетели рекордное расстояние и, взорвавшись почти
одновременно, вынудили остатки рассеянного отделения к отступлению.
Елень наблюдал, как, оставляя убитых, немцы отходят, перебегая от куста
к кусту. Он вытер со лба пот и взглянул на крышу машины - к сожалению,
угол между чертой и тенью был еще совсем небольшим: в бою пули летят
быстрее, чем секунды. Густлик расстегнул китель, взял лопатку и стал
окапываться.
В сильных, привычных к труду руках небольшая лопатка способна творить
чудеса. Отточенная сталь срезала землю ровными пластами. Густлик
отбрасывал ее назад в глубь рва, а не на поле впереди, чтобы противник не
обнаружил этой работы. Ров надежно укрывал от наблюдений. Елень отрыл одну
ячейку, осмотрелся и тут же принялся за другую, в нескольких метрах
дальше. Он хорошо знал, что больше полминуты ему не дадут вести огонь с
одной позиции: сконцентрируют на ней огонь нескольких пулеметов, а то еще
и ударят из миномета.
После второй он присел передохнуть и отдышаться. Иначе, если бы
пришлось сейчас вдруг вести огонь, трудно было бы удержать мушку. Секунду
или две он прикидывал, куда успел доехать Лажевский, как скоро можно ждать
его возвращения с подкреплением и под надежной ли защитой оставит он
Гонорату. Потом, однако, мысли сами собой вернулись на поле боя. Все его
надежды теперь были связаны с этим противотанковым рвом. Надо предвидеть
возможные действия противника и суметь его как-то ошеломить. Как, он пока
не знал. Но в его распоряжении только один ствол...
Даже несколько хороших солдат, расчетливо занявших позицию, могут
вынудить во много раз превосходящего противника замедлить продвижение.
Когда передовой отряд попадает под огонь и оказывается отброшенным, боевое
охранение должно развернуться и атаковать. Прежде чем командир оценит
обстановку, определит направление наступления и отдаст приказ, всегда
пройдет какое-то время.
Теперь уже не только в Крейцбурге, но и в штабе армии знают сложившуюся
здесь обстановку и, не теряя времени, бросили в бой самые подвижные -
воздушные полки. Над лесом все больше кружит самолетов. Теперь уже не
только "ильюшины" прижимают наступающих к земле, но пикируют и
истребители, появились и двухмоторные бомбардировщики. Вот остроносая
эскадрилья сломала строй и пикирует почти вертикально в нарастающем свисте
и реве. Самолеты сбросили бомбы, мгновение шли рядом с ними, а потом
крутыми свечками взмыли вверх. Дрогнула от удара земля, посыпались комья
рыжей глины со скатов Густликового окопа.
Время, нужное для подготовки к наступлению на мост, уже прошло, а
пространство между лесом и рвом все еще было пусто. Однако если авиация не
вынудит их к отходу, то в любую секунду может показаться цепь, и тогда -
конец. Густлик взглянул налево, направо, на пустынную насыпь за каналом -
нигде никого.
Один. Если пойдет цепь, он, конечно, может открыть огонь, скосить
двоих, а то и пятерых, но ее не удержит, выиграет еще каких-нибудь
тридцать секунд, в лучшем случае минуту - и конец. Конец всему: дружбе с
Янеком, Григорием и Томашем, любви к Гонорате, в которой он еще не
открылся, надежде на возвращение домой и встречу со своими стариками.
Как в цветном кино, ему представились вдруг Бескидские горы: прохладная
тень над потоками; голубизна неба на черных колоннах елей; луга,
обращенные к солнцу и покрытые яркой вышивкой цветов; развалины старых
разбойничьих прибежищ, выбеленные морозами и солнцем, словно кости, под
которыми, так и кажется, таятся клады, охраняемые ящерками.
В голову лезли рассказы бывалых солдат о том, что тем, кому суждено
погибнуть, незадолго до смерти видится вся прожитая жизнь, будто в кино.
Все это пришло в голову именно сейчас, и он на мгновение прикрыл глаза,
чтобы проверить, как же это будет, когда угаснет солнце. Солнце
пробивалось сквозь веки, касалось своими теплыми ладонями его лица. И тут
пришел страх, стиснул ледяными пальцами горло, прокрался в душу,
перехватил дыхание.
Не успев еще ни о чем подумать, он уже катился вниз на дно рва. На ходу
успокоил себя тем, что заляжет на насыпи за каналом и будет держать мост
под обстрелом. Оттуда и до своих ближе и противник с флангов не обойдет.
Так он мысленно убеждал себя, мчась по дну рва, хотя уже знал, что и там
не сумеет остановиться.
Пробегая мимо черного "мерседеса", он опустил глаза, чтобы не смотреть
на свои солнечные часы. Возле дверцы в песке вспыхнуло что-то красное. С
разбега он проскочил еще шагов десять, прежде чем заставил себя
остановиться, а потом и вернуться. Елень торопливо сгреб это красное пятно
вместе с песком и поднес к лицу, чтобы лучше рассмотреть: в глазах у него
стоял туман. Да, это была лента. Лента из косы Гонораты. Очевидно, она
потерялась, когда он посылал девушку за подмогой.
Страх в груди кричал ему, зачем он вернулся и почему стоит, когда
дорога каждая секунда, а Густлик все стоял и смотрел на ленту, красную
ленту из девичьей косы. Он смотал ее на палец, спрятал в карман на груди,
застегнул его на пуговицу и прихлопнул.
Теперь у него опять было много времени. Он повернулся и стал
карабкаться обратно по скату. В ячейках выкопал лопатой ниши и уложил в
них рядком гранаты: удобнее будет отсюда доставать, чем из сумки.
Поле впереди все еще было пустынно. Авиация продолжала бомбить и
штурмовать лес километрах в двух-трех от канала. Густлик присел и
некоторое время точил о камень край лопатки. Металл гудел, словно коса на
оселке, даже позванивал похоже и начинал блестеть на острие. Густлик
попробовал его на коже большого пальца. В рукопашном бою и саперная
лопатка - вещь не лишняя. Любой пехотинец, которому доводилось драться в
рукопашном бою, знает об этом и таким оружием не пренебрегает.
Все это время то справа, то слева постукивали редкие бесприцельные
пулеметные очереди, а теперь вдруг стихли. Елень бросил взгляд на тень от
флажка и черту - истекшие минуты раздвинули угол между ними на ширину трех
пальцев, - а потом осторожно выглянул из окопа.
Все еще ничего не было видно, но в лесу загудел и тут же стих мотор.
Кто-то крикнул. Снова заработал мотор.
Из-за деревьев молча высыпалась длинная цепь. Продвигалась она быстро,
но на бег не переходила. За ней на расстоянии двух десятков метров -
вторая. Немцы шли прямо на Еленя, справа и слева, широким фронтом в
сторону канала.
"Надо было вовремя бежать..."
Он застегнулся на все пуговицы, одернул мундир, поправил воротничок,
взвел затвор автомата и, набрав полные легкие воздуха, крикнул вдруг во
весь голос по-немецки:
- Рота, стой!
Ближайшие в цепи заколебались. Двое приостановились, и в этот момент
Елень открыл огонь. Короткими прицельными очередями он скосил обоих, а
нескольких прижал к земле.
Но цепь не остановилась. Наоборот, солдаты перешли на бег, загибая оба
фланга.
В то же время со стороны леса ударили минометы. Несколько мин легло на
поле, одна взорвалась на краю рва. Немцы определили направление, и пули
часто засвистели над окопом Густлика.
Елень метнул три гранаты, согнулся и огромными прыжками перескочил во
вторую ячейку.
Этих нескольких секунд оказалось достаточно, чтобы немцы подошли на
расстояние одного броска. Одновременно с первой очередью Густлика они
метнули гранаты и бросились в атаку.
Он ответил им двумя последними гранатами, потом прижал встающих огнем
автомата, и тут вдруг затвор остановился. Молниеносно оттянутый назад, он
сухо щелкнул и во второй раз. Елень проверил диск - там не было ни одного
патрона. Он отложил автомат в сторону и, изо всех сил сжав в руках
саперную лопатку, присел на песок.
Когда первый из атакующих показался на фоне неба, Густлик ударил его
острием в колено, и тот покатился на дно рва.
Это заметил его сосед по цепи, повернулся и побежал в сторону окопа,
стреляя с бедра. Пули все ниже клевали торфянистый скат. Комья земли
брызгали в стороны. Елень закрыл глаза и заслонил голову саперной
лопаткой.
18. НА ВЫРУЧКУ
На территории бывшего концентрационного лагеря в Крейцбурге после
объявления боевой тревоги началась лихорадочная подготовка к отражению
вражеской атаки. Санитарные машины укрывались в безопасных местах,
разведчики установили несколько ручных пулеметов в окнах второго этажа
фабричного здания, убранные было заграждения из колючей проволоки вновь
были установлены у входа так, что в воротах осталась лишь узкая извилистая
дорожка.
Все это заняло не более четверти часа. Затем над залитым солнечными
лучами лагерем опустилась не нарушаемая ни единым звуком тишина и, по мере
того как одна за другой текли минуты, начало становиться даже скучновато.
Артиллерийский огонь, отзвуки которого доносились с востока, утих, и
казалось, что артиллерия застыла на одном месте, не передвигаясь, как
прежде, к югу. Похоже было, что немецкий клин, о котором говорилось в
приказе генерала, натолкнулся на более прочную, чем он сам, преграду и уже
не мог продвигаться вперед.
Все постепенно успокоились, соседи начали заводить неторопливые
разговоры. Зимой мороз пробирал их до костей, а теперь они устраивались на
солнцепеке, расстегивали мундиры, подставляя тело теплым лучам.
"Рыжий" занял боевую позицию в углу лагерной территории, укрывшись за
стенами из бетона, которые в этом месте сходились под прямым углом.
Танкисты специально отбили верхнюю часть бетонной ограды, чтобы иметь
возможность вести без помех огонь из пушки. На башне, спустив ноги внутрь
машины, сидел Янек и внимательно разглядывал в бинокль окрестности. Его
все меньше беспокоила оборона лагеря, зато росли опасения за судьбу
Густлика и Лажевского, которые поехали как раз туда, где прорвался
противник.
- Что-то долго плютоновый не возвращается, - пытался уже, наверное, в
третий раз начать разговор высунувшийся из люка Томат.
Внизу, рядом с танком, Вихура и Саакашвили, забыв обо всем на свете,
пытались взять в окружение красавицу докторшу.
- Панна хорунжий, вы, наверное, не поверите, но наш танк самый
прославленный во всей армии, - рассказывал Франек.
- Наш, - возразил Григорий.
- Наш, - подтвердил капрал. - И этот лагерь освободил, в сущности, один
наш экипаж,
- Наш.
- Я и говорю, что наш.
Саакашвили, которому было бы трудно взять верх над Вихурой в словесном
состязании, к тому же на польском языке, попросту легонько оттолкнул
соперника в сторону.
- Глаза у вас - как звезды в летнюю ночь, губы - как кизиловые ягоды, -
ринулся на штурм грузин.
Томаш, наклонившись из башни, протянул разговаривавшим стакан вина и
принялся наливать второй. Девушка, обезоруженная натиском, смеялась.
- Такого милого экипажа я еще не встречала, - щебетала она, глядя на
Янека. - А что мы будем пить? - Эти слова были обращены к грузину, но ее
глаза не отрывались от Коса.
- Испанское вино, трофейное, - быстрее всех успел ответить Вихура.
- У вас говорят - брудершафт, а у нас - вахтангури.
- Со всем экипажем?
- Разумеется, - ответил Янек. - Только Шарика вот нет.
- Кого?
- Шарика. Это наша собака, - пояснил юноша. - Но как только я его снял
с поста, он куда-то умчался и не возвращается.
- Ну, он и так пить бы не стал, - проворчал Вихура,
- Кто знает, - усмехнулся Кос, припомнив ночное приключение в Шварцер
Форст.
Он перекинул ноги через край люка, готовясь спрыгнуть на землю, но
задержался, вглядываясь в перспективу улицы.
- Магнето летит сломя голову в нашу сторону, - узнал он водителя. - Без
Густлика. Гонорату везет.
- Он Еленя высадил по дороге, а потом вернется за ним, - успокоил всех
Григорий и осторожно прикоснулся своим стаканом к стакану девушки.
Они переплели, как требует обычай, руки и выпили по глотку. Саакашвили
поцеловал докторшу в губы, похожие на ягоды спелого кизила, но не так
крепко, как ему хотелось: девушка выскользнула из его объятий.
- Григорий.
- Ирена, - отозвалась она.
Ее рука со стаканом потянулась в сторону Коса, но вторым ревнителем
восточного обычая захотел быть Вихура, преградивший дорогу девушке. Едва
ли бы ему это удалось, если бы в этот момент все внимание Янека не было
поглощено тем, что происходило у ворот лагеря. Там, рядом с громадой
тяжелого танка, Козуб расположил свой командный пункт. Напротив поручника
сейчас стоял Лажевский, и даже на большом расстоянии Янек сразу заметил,
как он был разгорячен, хотя слов, разумеется, слышно не было.
Действительно, между офицерами сразу же после доклада Лажевского
произошла стычка.
- Итак, гражданин поручник, вы не хотите послать тяжелые машины, не
дадите людей для прикрытия моста? - спрашивал подхорунжий с возмущением в
голосе.
- В регулярной армии не принято дважды говорить об одном и том же, -
цедил сквозь зубы Козуб, - но я повторяю: можете взять три мотоцикла и
танк. Прикройте мост, а если подойдут более крупные силы противника, то
постарайтесь повредить его и отходите к Крейцбургу.
- Там человек в одиночку ведет бой, а эти тут сидят и бездельничают. -
Даниель указал на санитаров, примостившихся под оградой лагеря.
- Я получил приказ защищать лагерь и его бывших узников, - ответил
Козуб, выпрямился и ледяным тоном добавил: - Еще одно слово, и вы не
будете командовать взводом.
Лажевский секунду боролся с собой, чтобы не сорваться окончательно, но
наконец молча взял под козырек и сделал уставной поворот кругом. Оставив
опешившую Гонорату, которая во время этой бурной сцены поддерживала
трофейный мотоцикл, он бегом направился к своим разведчикам.
- Третье отделение - по машинам! - закричал он еще издали так громко,
что команду услышал и экипаж "Рыжего".
- Григорий, Франек, Томаш, - перечисляла докторша, а Черешняк тем
временем доливал ей вина в пустой почти стакан.
- Теперь с тобой вахтангури, - улыбнулась Ирена Янеку.
- Его целовать не стоит, - коварно вмешался Вихура.
- Это почему? - кокетливо спросила Ирена.
- Он уже обручен. У него невеста в госпитале.
- Красивая?
- Рыжая. Зовут Маруся-Огонек.
- Колотая рана предплечья, - сразу вспомнила докторша. - Ее привезли
вместе с Шавеллами.
- В тот же госпиталь, где и вы работаете? - удивился Янек. - Как она
сейчас?
- Хорошо. Молодой Шавелло обхаживает ее...
Слова Ирены были заглушены треском моторов - разведчики на трех
мотоциклах с колясками подъехали к танку. Лажевский привстал с заднего
седла первой машины и обратился к танкистам:
- Елень в одиночку дерется у моста. Двигайтесь за нами. Испанец
разрешил. - И, не дожидаясь ответа, махнул рукой.
По этому знаку водители дали газ и мотоциклы рванулись вперед,
выбрасывая из-под задних колес фонтанчики гравия. Танкисты молниеносно
исчезли в люках, словно их ветром сдуло. Заурчал стартер, басовито заревел
двигатель. Ирена сделала два шага назад, подальше от синего дыма, который
клубами повалил из выхлопных труб.
"Рыжий" попятился из своего укрытия, раздавил бутылку с остатками вина,
впопыхах брошенную на землю. Пока еще медлительный и, казалось, неуклюжий,
танк разворачивался на месте. Янек выглянул из башни, помахал на прощание
докторше, которая поднесла к губам стакан и выпила до дна за солдатское
счастье экипажа.
Стальная громадина быстро оставила за собой лагерный плац и замедлила
движение, лишь свернув к выездным воротам лагеря. Напрасно Гонората звала
Коса, он так и не услышал ее. Девушка швырнула мотоцикл на землю,
бросилась за "Рыжим" и догнала машину, когда та миновала строительные
леса, украшенные разноцветными флагами. Ухватилась за буксировочный трос,
свернутый восьмеркой на корме танка, и ловко вскочила на корпус, так и не
замеченная Янеком, который уже исчез в башне, захлопнув за собой крышку.
"Рыжий" набирал скорость, проносясь мимо домишек пригородной улочки.
Зажмурив глаза и прикрыв голову саперной лопаткой, Елень ждал, когда же
пуля ударит в него. Мозг упорно сверлила одна мысль: если немец подбежит
близко - врежу ему лопаткой по ногам... Только бы сил хватило. Ожидание
длилось две, а может, и три долгие секунды. Внезапно пули перестали с
гулким чавканьем шлепать в торфяное месиво. Над откосом раздался посвист,
показавшийся Густлику гораздо более веселым. Длинные, не особенно
прицельные очереди рвали воздух высоко в небе и совсем низко над землей.
Одна аккуратно, как швейная машина, прострочила откос и окоп, запорошив
Густлику глаза и оставив рваный след в его конфедератке. Этой очереди он
особенно обрадовался, поняв, что огонь ведут с противоположного берега
канала по крайней мере три ручных пулемета.
Густлик осторожно, чтобы случайно не пристукнули свои, приподнял голову
над бруствером и быстро огляделся. Огонь ручных пулеметов прижал цепь
атакующих немцев к земле. Под прикрытием этого огня один из мотоциклов
мчался по мосту. Однако с опушки леса уже затявкали немецкие пулеметы, а
на поле кое-кто из гитлеровцев пытался подняться для броска. Трое из них
добежали до противотанкового рва совсем неподалеку от окопа Еленя,
перевалились через край, чтобы самим укрыться от пулеметного огня и пулями
встретить подъезжающих мотоциклистов.
Густлик на пятках съехал с откоса и бросился на них сзади. На одного он
обрушил такой сильный удар лопаткой, что в ладони остался лишь обломок
рукоятки, у другого ловким пинком выбил из рук автомат. В этот момент,
миновав мост, на дороге, перепаханной гусеницами наших танков, появился
мотоцикл с пустой коляской. Водитель резко повернул и, съехав до половины
откоса, чтобы уйти из-под обстрела
...Закладка в соц.сетях
