Жанр: Детская
Республика ШКИД
...просто, - сказал он,
- Вы уж нажмите там, где требуется...
- Хорошо, - пообещал Викниксор, - нажму, подумаю и постараюсь устроить.
Тянулись дни, серые школьные будни. Осень лизала стекла окон дождевыми
каплями, и вечерами в трубах печей ветер пел дикие и унылые песни...
В эти дни уставшие от лета и бузы шкидцы искали покоя в учебе, в долгих
часах классных уроков и в книгах, толстых и тонких, что выдавала Марья
Федоровна - библиотекарша - по вторникам и четвергам.
А политграмота, обещанная Викниксором и не забытая шкидцами, знать о себе
ничего не давала; молчал Викниксор, и не знали ребята, хлопочет он или нет.
Но однажды пришла политграмота. Она пришла в образе серого заикающегося
человечка. У человечка была бритая узкая голова, френчик синий с висящими
нитками вместо пуговиц и на ногах желтые потрескавшиеся краги.
Человек вошел к улиганам в класс и сказал, заикаясь:
- Б-буду у вас читать п-политграмоту.
Дружным "ура" и ладошными всплесками встретила человечка в крагах
Улигания. Долгожданная политграмота явилась.
Человечек назвался:
- Виссарион Венедиктович Богородицын.
Это рассмешило.
- Политграмота - и вдруг Богородицын!
- Богородица...
Стал человек в крагах Богородицей с первого же урока в Шкиде.
Начал урок с расспросов:
- Что знаете?
Большинство молчало. Японец же, встав, сказал, шмыгнув носом:
- Порядочно.
- Что есть Ресефесере?
- Российская социальная федеративная республика! - крикнул Воробей.
- Правда, молодец, - похвалил, заикаясь, лектор.
Ребята засмеялись.
- А что есть Совет?
- Власть коммунистическая.
- Правда, - опять сказал халдей.
А Японец, уже переглянувшись с Кобчиком, шептал:
- Липа... Лектор хреновый!
Потом обратился к Богородице:
- Можно вам вопросы задавать? Такая система лучше, я думаю, будет.
- Правда. Задавайте.
Японец, подумав, спросил:
- Когда принята наша конституция?
Сжались брови на узком лбу Богородицы, задумался он... Сразу же поняли
все, что и в самом деле "липа" он, что случайно попал в Шкиду и политграмоты
сам не знает.
- Конституция? - переспросил он. - А разве вы сами не знаете?
- Знали бы, так не спрашивали.
- Конституция принята в тысяча восемьсот семьдесят первом году в
Стокгольме.
Прыснул Японец, прыснули за ним и многие другие.
- А когда Пятый съезд Советов был?
- Ну, уж это-то вы должны знать.
- Не знаем.
- В девятнадцатом году.
- А не в восемнадцатом?
Покраснел Богородица-политграмщик, опустил глаза.
- Знаете, так нечего спрашивать.
- А конституция не на Пятом съезде была принята?
Еще больше покраснел Богородица, съежился весь... Потом выпрямился вдруг.
- Какая конституция?
- Эрэсэфэсэрская.
- Так бы и говорили. Я думал, вы не про эту конституцию говорите, а про
первую, что в девятьсот пятом году...
Понятно стало, что Богородица - не политграмота, что снова отходит от
Шкиды заветная мечта. Стали бузить, вопросы задавать разные по политграмоте,
издеваться.
- Что такое империализм?
- Не знаете?! Всякий ребенок империализм знает. Это - когда император.
- А кто такой Хрусталев-Носарь?
- Генерал, сейчас за границей вместе с Николаем Николаевичем.
До звонка потешались улигане над Богородицей, человечком в потрепанных
крагах, а когда вышел он под зю-канье и хохот из класса, загрустили:
- Дело - буза... Политграмота-то хреновая.
- Да... Порадовались раненько.
А вечером Викниксор, зайдя в класс, выслушивал ребят.
- Плох, говорите?
- Безнадежен, Виктор Николаевич,
- Слабы знания политические?
- Совсем нет.
Задумался Викниксор.
- Дело неважно.
- Где вы его только выкопали? - полюбопытствовал Ленька Пантелеев.
- В Наробе... случайно. Спрашивал я там о политграмоте - нет ли педагога
на учете. А тут он, Богородицын этот, подходит: могу, говорит, политграмоту
читать... Ну, я и взял на пробу.
- Пробы не выдержал, - ухмыльнулся Янкель.
- Да, - согласился завшколой. - Пробы не выдержал... Поищем другого.
Больше Богородицын не читал в Шкиде политграмоту. Ушел он, не
попрощавшись ни с кем, метнулся желтыми потрескавшимися крагами и исчез...
Может быть, сейчас он читает где-нибудь лекции по фарадизации или по
прикладной космографии... А может быть, умер от голода, не найдя для себя
подходящей профессии.
В табачном дыму расплывались силуэты людей.
Пулеметом стучал ремингтон, и ундервуд, как эхо, тарахтел в соседней
комнате.
Кто-то веселым, картавящим на букве "л" голосом кричал кому-то:
- Товарищ, вы слушаете?.. Отдайте, пожалуйста, в комнату два. Товарищ...
А тот, другой, таким же веселым голосом отвечал издалека:
- Два? Спасибо...
В комсомольском райкоме работа кипела.
В табачном дыму мелькали силуэты людей. На стенах с ободранными
гобеленами белели маленькие, написанные от руки плакатики:
СЕКРЕТАРЬ
АГИТОТДЕЛ
КЛУБКОМИССИЯ
Викниксор шел по плакатикам, хватаясь руками за стены, потонув в клубах
дыма. Но все же отыскал плакатик с надписью: "Политпросвет".
Под плакатиком сидел человек в кожаной тужурке, с бритой головой, молодой
и безусый.
- Меня, товарищ?
- Да, вас. Вы по политпросвету?
- Я. В чем дело?
- Видите ли... Я заведующий детдомом... У нас ребята - шестьдесят
человек... хотят политграмоту. Не найдется ли у вас в комитете человечка
такого - лектора?
Политпросветчик провел рукой по высокому, гладкому лбу.
- Ячейка или коллектив у вас есть?
- Нет. В том-то и дело, что нет... У нас, надо вам сказать, школа
тюремного, исправительного типа - для дефективных.
- Ага, понимаю... Беспризорные, стало быть, ребята, с улицы?..
- Да. Но все же хотят учиться.
- Минутку.
Политпросветчик обернулся, снял телефонную трубку, нажал кнопку.
- Политшкола? Товарищ Федоров, нет ли у тебя человека инструктором в
беспризорный детдом? Найдется? Что? Прекрасно...
Повесил трубку.
- Готово. Оставьте адрес, завтра пришлем.
Пришел он в Шкиду вечером.
В классе улиган, погасив огонь, сидели все у топившейся печки; отсвет
пламени прыгал по стенам и закоптелому после пожара потолку... Из печки
красным жаром жгло щеки и колени сидевших...
Он вошел в класс, незаметно подошел к печке и спросил:
- Греетесь, товарищи?
Обернулись, увидели: человек молодой, невысокий, волосы назад зачесаны, в
руках парусиновый портфель.
- Греемся.
- Так... А я к вам читать политграмоту пришел... Инструктором от райкома.
Не кричали "ура" теперь шкидцы, знали - обманчива политграмота бывает...
- Садитесь, - сказал Янкель, освободив место на кривобоком табурете.
- Спасибо, - ответил инструктор. - Усядемся вместе.
Сел, погрел руки.
- Газеты читаете?
- Редко. Случайно попадет - прочтем, а выписывать - бюджет не позволяет.
- Все-таки в курсе дел хоть немножко? О четвертом съезде молодежи читали?
- Читали немного.
- Так. А о приглашении на Генуэзскую конференцию делегации от нашей
республики?
- Читали.
- Ну а как ваше мнение: стоит посылать?
Разговорились этак незаметно, разгорячились ребята - отвечают, спорят,
расспрашивают... Не заметили, как время ко сну подошло...
Уходя, инструктор сказал:
- Я у вас и воспитателем буду, заведующий попросил.
Вот теперь закричали "ура" улигане, искренне и дружно.
А потом уже в спальне, раздеваясь, делились впечатлениями...
- Вот это - парень! Не Богородица, а настоящий политграмщик.
Мечта шкидская осуществилась - политграмоту долгожданную получили.
УЧЕТ
Десять часов учебы. - Новогодний банкет. - Шампанское-морс, - Спичи и
тосты. - Конференция издательств. - Учет. - Оригинальный репортаж. - Гулять!
В этом году зима выдалась поздняя. Долго стояла мокрая осень, брызгалась
грязью, отбивалась, но все же не устояла - сдалась. По первопутку
неисправимые обыватели тащили по домам рождественские елки. Елочные ветки
куриным следом рассыпались по белому снегу; казалось, что в городе умерло
много людей и их хоронили.
На рождество осень дала последний бой - была оттепель. В сочельник, канун
рождества, колокола гудели не по-зимнему, громыхали разухабистым плясом. Не
верилось, что декабрь на исходе, казалось, что пасха - апрель или май.
А двадцать пятого декабря, на рождество, ртуть в Реомюре опустилась на
десять черточек вниз, ночью метелью занесло трамвайные пути и улицы
побелели.
В Шкиде рождества не справляли, но зиму встретили по-ребячьи радостно. Во
дворе малыши, бужане и волыняне, играли в снежки, лепили бабу. И даже
улигане, "гаванские чиновники", как звала их уборщица Аннушка, даже улигане
не усидели в классе и вырвались на воздух, чтобы залепить друг другу лицо
холодным и приятным с непривычки снегом.
Вечером за ужином Викниксор говорил речь:
- Наступила зима, а вместе с нею и новый учебный год. С завтрашнего дня
мы кончаем вакационный период учебы и переходим к настоящим занятиям С
завтрашнего дня ежедневно будет по десять уроков. С десяти часов утра до
обеда - четыре, после обеда отдых, потом опять четыре урока до ужина и после
ужина два урока.
Лентяи вздохнули, четвертое же отделение рвалось к учебе и было радо.
Викниксор походил, заложив руки за спину, по столовой, собрался уже
уходить, потом, вспомнив, вернулся.
- Да. Первого января у нас учет...
Это сообщение вызвало всеобщие радостные возгласы.
"Учетом" в Шкиде называлась устраиваемая несколько раз в году проверка
знаний, полученных в классе.
Обычно к учету готовились заблаговременно. Преподаватели каждого предмета
давали ученикам задания, по этим заданиям составлялись диаграммы, схемы,
конспекты, устраивались подготовительные учеты-репетиции. Но спешное
зазубривание курса не практиковалось, и вообще подготовка к учету не носила
характера разучиваемого спектакля. Просто как следует готовились к
торжеству,
То же самое было и на этот раз.
Уже на следующее утро, составив план выступлений по своим предметам,
воспитатели ознакомили с ним учеников.
Шкида крякнула, поплевала на руки и засела за работу.
В четвертом отделении ребята с разрешения Викниксора сидели в классе до
двенадцати часов.
Японец, Цыган и Кобчик по заданию Эланлюм переписывали готическим шрифтом
на цветных картонах переведенный ими коллективно отрывок из гётевского
"Фауста".
Янкель делал плакаты для украшения зала в день торжества. Воробей,
Горбушка и еще несколько человек ему помогали.
Пантелеев писал конспект на тему "Законы Дракона" по древней истории,
Кальмот и Дзе - о Фермопильской битве, о Фемистокле и Аристиде.
Саша Пыльников разрабатывал диаграмму творчества М. Ю. Лермонтова в
период с 1837 по 1840 год и писал о байроновском направлении в его
творчестве. Тихиков и Старолинский рисовали географические, экономические и
политические карты РСФСР.
Все были заняты.
Подготовка тянулась целую недолю.
Новый год, по неокрепшей традиции, встречали торжественно всей школой.
В большой спальне днем были убраны койки, поставлены столы и скамейки.
Вечером в одиннадцать с полови-пой часов все отделения под руководством
классных надзирателей поднялись наверх в спальню.
На столах, покрытых белыми скатертями, уже стояли яства: яблочная
шарлотка, бутерброды с колбасой и клюквенный морс, которым изобретательный
Викниксор заменил новогоднее шампанское.
Отделения разместились за четырьмя столами. Дежурные разлили по кружкам
"шампанское-морс" и уселись сами. Скромное угощение казалось изголодавшимся
шкидцам настоящим пиром.
Викниксор в своей речи отметил успехи за год и пожелал, чтобы к
следующему году школа смогла выпустить первый кадр исправившихся
воспитанников.
Обыкновенно к ораторским способностям Викниксора шкидцы относились сухо,
сейчас же растрогались и долго кричали "ура".
Затем выступили с ответными тостами воспитанники. От улиган говорили
Японец и Янкель.
Когда первое возбуждение улеглось, выступил новый халдей, политграмщик
Кондуктор. Настоящее имя его было Сергей Семенович Васин. Кондуктором
прозвали его за костюм - полушубок цвета хаки, какие носили в то время
кондукторы городских железных дорог.
Кондуктор встал, откашлялся и сказал:
- Товарищи, я здесь в школе работаю недавно, я плохо знаю ее. Но всё-таки
я уже почувствовал главное. Я понял, что школа исправила, перевела на другие
рельсы многих индивидуумов. Мое пожелание, чтобы в будущем году школа
Достоевского смогла организовать у себя ячейку комсомола из воспитанников,
уже исправившихся, нашедших дорогу.
Этот спич, произнесенный наскоро и несвязно, был встречен буквально
громом аплодисментов и ревом "ура".
В час ночи банкет закрылся. Вмиг были убраны столы, расставлены кровати,
и шкидцы стали укладываться спать. Японец пригласил па свою постель Янкеля,
Пантелеева и Пыльникова.
- Мне нужно с вами поговорить, - сказал он.
- Вали.
- Завтра учет, - начал Японец. - Мы должны выпустить учетный номер
какого-либо издания.
В четвертом отделении в то время выходило четыре печатных органа: журналы
"Вперед", "Вестник техники", "Зеркало" и газета "Будни".
- Согласны, ребята, что экстренный номер нужен?
- Согласны, - ответил Янкель. - Я предлагаю выпустить однодневку сообща.
- Идея! - воскликнул Пантелеев.
- Никому и обидно не будет, - подтвердил Сашка Пыльников, соредактор
"Будней".
Решили выпустить газету "Шкид". Ответственным редактором назначили
Янкеля, секретарские и репортерские обязанности взял на себя Пантелеев.
Утром занятий в классах не было. Вся школа под руководством Косталмеда и
Кондуктора работала над украшением здания к торжеству. Из столовой и спален
стаскивали в Белый зал скамейки, украшали зеленью портики сцены; зеленью же
увили портреты вождей революции, развешенные по стенам, громадный портрет
Достоевского и герб школы - желтый подсолнух с инициалами "ШД" в центре
круга. Вдоль стен расставили классные доски, оклеенные диаграммами и
плакатами, на длинных пюпит-рах раскладывались рукописи, журналы, тетради и
другие экспонаты учета.
В двенадцать часов прозвенел звонок на обед. Обедали торопливо, без бузы
и обычных скандалов. Когда кончили обед, в столовую вошел Викниксор и
скомандовал: "Встать!"
Ребята поднялись. В столовую торопливыми шагами вошла пожилая невысокая
женщина, закутанная в серую пуховую шаль.
- Лилина, - шепотом пронеслось по скамьям.
- Здорово, ребята! - поздоровалась заведующая губоно. - Садитесь. Хлеб да
соль.
- Спасибо! - ответил хор голосов.
Ребята уселись. Лилина походила по столовой, потом присела у стола
первого отделения и завязала с малышами разговор.
- Сколько тебе лет? - спросила она у Якушки.
- Десять, - ответил тот.
- За что попал в школу?
- Воровал, - сказал Якушка и покраснел.
Лилина минуту подумала.
- А сейчас ты что делаешь в школе?
- Учусь, - ответил Якушка, еще больше краснея. Лилина улыбнулась и
потрепала его, как девочку, по щеке.
- А ты за что? - обратилась она к Кондрушкину, тринадцатилетнему
дегенерату с квадратным лбом и отвисшей нижней челюстью.
- Избу поджег, - хмуро ответил он.
- Зачем же ты ее поджег?
Кондрушкин, носивший кличку Квадрат, тупо посмотрел в лицо Лилиной и
ответил:
- Так. Захотелось и поджег.
Подошел Викниксор.
- Этот у нас всего два месяца, - сказал он. - Еще совсем не обтесан. Да
ничего, отделаем. Вот тоже поджигатель, - указал он на другого
первоклассника - Калину. - Этот уже больше года у нас. За поджог в интернате
переведен.
- Зачем ты сделал это? - спросила Лилина.
Калина покраснел.
- Дурной был, - ответил он, потупясь.
Поговорив немного, Лилина вместе с Викниксором вышла из столовой. Немного
погодя к столу четвертого отделения подсел Воробей, бывший в то время
кухонным старостой.
Он был красен, как свекла, и видно было, что ему не терпится что-то
рассказать.
- Здорово! - проговорил он наконец. - Чуть не влип.
- Что такое? - спросил Японец.
- Да Лилина... Не успел дежурный дверь отворить - влетает на кухню:
- Староста?
- Староста, говорю.
- Сколько сегодня получено на день хлеба?
А я, признаться, точно не помню, хотя в тетрадке и записано.
- Два пуда восемь фунтов с половиной, говорю - наобум, конечно.
Она дальше:
- А мяса сколько?
- Пуд десять, говорю.
- Сахару?
- Фунт три четверти.
- Молодец, говорит, - и пошла.
Все расхохотались.
- Ловко! - воскликнул Янкель. - Ай да Воробышек!
После обеда воспитатели скомандовали классам "построиться" и отделениями
провели их в Белый зал. Там уже находилось человек десять гостей.
От губоно, кроме Лилиной, присутствовали еще два человека - от комиссии
по делам несовершеннолетних и от соцвоса. Кроме того, были представители от
шефов - Петропорта, от Института профессора Грибоедова и несколько студентов
из Института Лесгафта.
Шкидцы, соблюдая порядок, расселись по местам. Впереди уселись малыши;
четвертое отделение оказалось самым последним. Янкель и Пантелеев притащили
из класса бумагу и чернила и засели за отдельным столом редакции.
На сцену вышел Викниксор.
- Товарищи! - сказал он. - Сейчас у нас состоится учет, учет знаний
наших, учет проделанной работы. Давайте покажем присутствующим здесь дорогим
гостям, что мы не даром провели время, что нами что-то сделано... Откроем
учет.
Слова Викниксора были встречены аплодисментами со всех скамеек.
- Первым будет немецкий язык, - объявил Викниксор, уже спустившись со
сцены и заняв место в первом ряду, по соседству с гостями.
На сцену поднялась Эланлюм.
- Сейчас мы продемонстрируем наши маленькие успехи в разговорном немецком
языке, потом покажем сценку из "Вильгельма Телля". Ребята, - обратилась она
к четвертому отделению, - пройдите сюда.
Японец, Цыган, Кобчик, Купец и Воробей гуськом прошли на сцену и стали
лицом к залу.
Эланлюм обвела взором вокруг себя и, не найдя, по-видимому, ничего более
подходящего, ткнула себя пальцем в нос и спросила у Купца:
- Вас ист дас?
Купец ухмыльнулся, смутился. Он был по немецкому языку последним в
классе.
- Нос, - ответил он, покраснев.
Гости, а за ними и весь зал расхохотались. Эланлюм расстроилась.
- Хорошо, что хоть вопрос понял, - сказала она. - Еонин, - обратилась она
к Японцу. - Вас ист даст? Антворте.
- Дас ист ди назе, Элла Андреевна.
- Гут. Вас ист дас? - обратилась она к Цыгану, указав на окно.
- Дас ист дас фенстер, Элла Андреевна, - ответил Цыган, снисходительно
улыбнувшись. - Вы что-нибудь посерьезнее, - шепнул он.
- Нун гут... Вохин геест ду ам зоннабенд? - обернулась Эланлюм к Воробью.
Воробей знал, что Эланлюм спрашивает, куда он пойдет в субботу, знал, что
пойдет в отпуск, но ответить не смог. За него ответил Еонин.
- Эр гейт ин урлауб.
- Гут, - удовлетворившись, похвалила немка.
Так, перебрасывая с одного на другого вопросы, она демонстрировала в
течение пятнадцати минут "успехи в разговорном немецком языке".
Потом тем же составом воспитанников была показана сценка из пьесы
"Вильгельм Телль" па немецком языке. Гости от "Вильгельма Телля" пришли в
восторг, долго аплодировали.
За немецким языком шел русский язык. Гости и педагоги задавали
воспитанникам вопросы, те отвечали.
Потом шли древняя и русская истории, политграмота, география и
математика.
Пантелеев и Янкель все это время усиленно работали у себя в "походной
редакции". Когда Викниксор объявил о перерыве и все собрались вставать, на
сцене появился Янкель.
- Минутку, - сказал он. - Только что вышел экстренный номер газеты, висит
у задней стены, желающие могут прочесть.
Все обернулись. На противоположной стене прилепился исписанный печатными
синими буквами лист бумаги. Наверху, разрисованный красной краской,
красовался заголовок:
"Шкид"
Однодневная газета, посвященная учёту
Гости и шкидцы обступили газету. Передовица, написанная Японцем,
разбирала учет как явление нового метода педагогики.
Дальше шел портрет Лилиной в профиль и стихи Пыльникова, посвященные
учету:
Мы в учете видим себя,
Учет - термометр наш.
Науку, учебу любя,
Мы грызем карандаш.
Кто плохо учился год,
Тому позор и стыд.
Эй, шкидский народ,
Не осрами республику Шкид!
За стихами шла хроника учета. О каждом предмете был дан отдельный отзыв.
Читающие были поражены последней рецензией:
"Показанная последним блюдом гимнастика под руководством К. А.
Меденникова прошла прекрасно. Хорошая, выдержанная маршировка, чисто
сделанные упражнения. Поразила присутствующих своей виртуозностью и
грандиозностью пирамида, изображавшая в своем построении инициалы школы -
ШКИД".
Все много смеялись, так как гимнастики еще не было.
Лилина подошла к Янкелю.
- Как же это вы умудрились, товарищ редактор, дать отзыв о том, чего еще
не было? - улыбнувшись, спросила она.
Янкель не смутился.
- А мы и так знаем, - сказал он, - что гимнастика пройдет хорошо. Заранее
можно похвалить.
Гимнастика действительно прошла хорошо. Упражнения были сделаны чисто, и
пирамида "поразила присутствующих своей виртуозностью".
На этом учет закончился. Гости разъехались. Викниксор собрал школу в зале
и объявил:
- Все без исключения - в отпуск. Не идущие в отпуск - гулять до
двенадцати часов вечера.
Старое здание школы дрогнуло от дружного ураганного "ура".
Шкида бросилась в гардеробную.
ШКИДА ВЛЮБЛЯЕТСЯ
Весна и математика. - Окно в мир. - Дочь Маркони. - Неудачники. - Смотр
красавиц. - Победитель Дзе. - Кокетка с подсолнухами. - Любовь и мыло. -
Конец весне.
- Воробьев, слушай внимательно и пиши: сумма первых трех членов
геометрической пропорции равна двадцати восьми; знаменатель отношения равен
четырем целым и одной второй, третий член в полтора раза больше этого
знаменателя. Теперь остается найти четвертый член. Вот ты его и найди.
Воробей у доски. Он берет мел и грустно обводит глазами класс, потом
начинает писать формулу. Педагог ходит по классу и нервничает.
- И вы решайте! - кричит он, обращаясь к сидящим. - Нечего головами
мотать.
Но класс безучастен к его словам. Лохматые головы рассеянны. Лохматые
головы возбуждены шумом, что врывается в окна бурными всплесками. На улице
весна.
Размякли мозги у старших от тепла и бодрого жизнерадостного шума, совсем
разложились ребята.
- Ну же, решай, головушка, - нетерпеливо понукает педагог застывшего
Воробья, но тот думает о другом. Ему завидно, что другие сидят за партами,
ничего не делают, а он, как каторжник, должен искать четвертый член. Наконец
он собирает остатки сообразительности и быстро пишет.
- Вот,
- Неправильно, - режет халдей.
Воробей пишет снова.
- Опять не так.
- Брось, Воробышек, не пузырься, опять неправильно, - лениво тянет Еонин.
Тогда Воробей, набравшись храбрости, решительно заявляет:
- Я не знаю!
- Сядь на место.
С облегченным вздохом Воробышек идет к своей парте и, усевшись, забывает
о математике. По его мнению, гораздо интереснее слушать, как на парте сзади
Цыган рассказывает о своих вчерашних похождениях. Во время прогулки он
познакомился с хорошенькой девицей и теперь возбужденно об этом
рассказывает.
Его слушают с необычайным вниманием, и, поощренный, Цыган увлекся.
- Смотрю, она на меня взглянула и улыбнулась, я тоже. Потом догнал и
говорю: "Вам не скучно?" - "Нет, говорит, отстаньте!" А я накручиваю все
больше да больше, под ручку подцепил, ну и пошли.
- А дальше? - затаив дыхание спрашивает Мамочка.
Колька улыбается.
- Дальше было дело... - говорит он неопределенно.
Все молчат, зачарованные, прислушиваясь к шуму улицы и к обрывкам фраз
математика.
Джапаридзе уже несколько раз украдкой приглаживает волосы и представляет
себе, как он знакомится с девушкой. Она непременно будет блондинка,
пухленькая, и носик у нее будет такой... особенный.
На Камчатке Янкель, наслушавшись Цыгана, замечтался и гнусавит в нос
романс:
Очи черные, очи красные,
Очи жгучие и прекрасные,
- Черных, к доске!
Как люблю я вас...
- Черных, к доске!
Грозный голос преподавателя ничего хорошего не предвещает, и Янкель,
очнувшись, сразу взвешивает в уме все шансы на двойку. Двойку он и получает,
так как задачу решить не может.
- Садись на место. Эх ты, очи сизые! - злится педагог.
Звонок прерывает его слова. Сегодня математика была последним уроком, и
теперь шкидцы свободны, а через час первому и второму разряду можно идти
гулять.
Едва захлопнулась дверь за педагогом, как класс, сорвавшись с места,
бросается к окнам.
- Я занял!
- Я!
- Нет, я!
Происходит горячая свалка, пока все кое-как не устраиваются на
подоконниках.
Лежать на окнах стало любимым занятием шкидцев. Отсюда они жадно следят
за сутолокой весенней улицы. Они переругиваются со сторожем, перекликаются с
торговками, и это им кажется забавным.
- Эй, борода! Соплю подбери. В носу тает, - гаркает Купец на всю улицу.
Сторож вздрагивает, озирается и, увидев ненавистные рожи шкидцев,
разражается градом ругательств:
- Ах вы, губошлепы проклятые! Ужо я вам задам.
- О-го-го! Задай собачке под хвост,
- Дядя! Дикая борода!
На противоположной стороне стоят девчонки-торговки; они хихикают,
одобрительно поглядывая на ребят. Шкидцы замечают их.
- Девочки, киньте семечка.
- Давайте деньги.
- А нельзя ли даром?
- Даром за амбаром! - орут девчонки хором.
Закупка подсолнухов происходит особенно, по-шкидски изобретательно. Со
второго этажа спускается на веревке шапка, в шапке деньги, взамен которых
торговка насыпает стакан семечек, и подъемная машина плывет наверх.
В разгар веселья в классе появляется Косталмед.
- Это что такое? - кричит он. - А ну, долой с подоконников!
Сразу окна очищаются. Костец удовлетворенно по
...Закладка в соц.сетях
