Жанр: Детская
Республика ШКИД
...ть некогда. Но каждому лестно, чтобы его журнал читали. Каждый
старается сделать свои журнал поярче, позаманчивее. Для этого требуется не
только талант, но и время. А времени не хватает, поэтому издательская
деятельность не прекращается и во время уроков.
Звенит звонок. В четвертый класс входит Сашкец, но его появление остается
незамеченным. Сашкец разгневан. Он не любит, когда его предмет - историю -
не учат.
- Класс, встать! - гремит голос дяди Саши.
Класс, хлопая крышками парт, поднимается. Лица у ребят такие, словно их
только что разбудили.
- Класс, садись! Убрать со столов бумагу и прочее лишнее и не относящееся
к предмету.
Сашкец садится за стол, раскладывает книги, потом вскидывает вверх голову
и, проведя рукой по намечающейся повыше лба лысине, испытующе осматривает
застывшие фигуры учеников.
- Сегодня мы кратко вспомним пройденное. Пускай нам Черных расскажет, что
он знает про Ивана Грозного.
Но Черных не слышит. Он усердно работает над очередным номером "Комара".
До истории ли Янкелю? Сашкец замечает его склоненную над партой голову и уже
сурово окрикивает:
- Черных!
- Что, дядя Саша? - спохватывается тот.
- Расскажи про Ивана Грозного. Я прошлый раз вам обстоятельно все
повторил, поэтому вы должны знать.
Но Янкель вспоминает только, что и прошлый раз он писал "Комара". Надо
вывертываться.
- Дядя Саша, я плохо помню.
- Не дури.
- Честное слово. Знаю только, что он кошек в окно швырял, а больше не
запомнил.
Сашкец удручен.
- Садись, - бросает он хмуро, потом идет к Офенбаху и застает того на
месте преступления.
- Ты что делаешь?
- Пишу, - невозмутимым басом отвечает Купец.
- Покажи.
- Да-а. А вы отнимете.
- Покажи, тебе говорят!
Купец с гордой улыбкой вытаскивает сырой от акварельных красок номер
"Пулемета".
- Вот. Журнал свой пишу.
Сашкец в ярости порывается отнять журнал и, не справившись с Купцом,
ограничивается звонкой фразой:
- Я тебя запишу в "Летопись" за то, что занимаешься посторонними делами в
классе.
Он идет к учительскому столу, но, пока идет, замечает, что то же самое
происходит и на остальных партах. Тогда халдей пускается на крайность.
- Ребята, я запишу весь класс за невнимательное отношение к уроку.
Однако и эта, сильная в обычные дни, угроза на этот раз не действует.
Урок тянется нудно и вяло. Ученики отвечают невпопад или вовсе не отвечают.
После звонка Сашкец в канцелярии жалуется:
- Невозможно работать. Эти журналы всю дисциплину срывают!
А в классе кавардак.
В одном конце Японец ругается с Цыганом за право обладания художником
Янкелем. Янкель должен нарисовать картину Японцу для "Вперед", то же самое
просит сделать и Цыган, который выпускает "Альманах лучших произведений
Шкиды".
В другом углу слышен визг поэта Финкельштейна. Это Купец собирает
материал для своего "Пулемета".
- Дашь стишки? - рычит он. - Дашь или нет?
- Нету у меня стихов, - защищается Костя.
- Врешь, есть! Не дашь, буду мучить, Костенька!
- Не надо, Купа. Больно.
- А дашь стихи?
- Дам, дам...
- Ну то-то.
Купец, удовлетворенный, отпускает Финкельштейна и наседает на Янкеля.
- Дашь рассказ или нет?
Опять писк:
- Занят!
- Дашь или нет?
- Дам!
Купца бросили все сотрудники, вот он и придумал этот простой способ
выжимания материала.
У окошка, зарывшись в "Красную газету", сидит Пантелеев. Он мучится, он
хочет сделать свой "Вестник техники" настоящим журналом. Для этого все
налицо, но нет объявлений, а для объявлений он оставил обложку. Ленька уже
обегал все журналы, собрал несколько объявлений, но этого мало, остаются еще
два уголка.
- Эх! - сокрушенно вздыхает он. - Тут бы петитом или нонпарелью парочку
штучек пустить - и ладно.
Вдруг он находит материал в "Красной газете" и мгновение спустя уже
выводит: "Требуются пишмашинистки в правление АРА..."
В эту минуту в класс врывается маленький Кузя из первого отделения и
прямо направляется к Янкелю.
- Ну? - вопросительно смотрит тот, отрываясь от рисования.
Кузя возбужденно говорит:
- Согласен!
- Идет, - коротко отвечает Черных. Оба летят в первое отделение. Там
кучка любопытных уже дожидается их.
- Значит, как уговорились, - говорит Янкель. - Поэму на шестьдесят строк
я вам напишу сейчас, а нож перочинный вы мне отдаете по сдаче материала.
Идет?
- Идет, идет, - соглашаются малыши.
Янкель садится и с места в карьер начинает писать поэму для "Мухомора".
Писать я начинаю,
В башке бедлам и шум.
Писать о чем - не знаю,
Но все же напишу...
Перо бегает по бумаге, и строчки появляются одна за другой.
Первоклассники довольны, что и у них сотрудничают видные силы. Правда,
поэма стоила перочинного ножа, который перешел в виде гонорара в карман
Янкеля, но видное имя что-нибудь да значит для журнала!
Через полчаса Янкель уже выполнил задание. Поэма в шестьдесят строк сдана
редактору, а именитый литератор мчится дорисовывать рисунок.
Тихо в школе, никто не бегает в залах, никто не катается на дверях и
перилах, никто не дерется, все заняты делом.
Три месяца школа горела одним стремлением - выпускать, выпускать и
выпускать журналы. Три месяца изо дня в день исписывались чистые листы
бумаги четкими шрифтами, письменной прописью и безграмотными каракулями.
У каждого журнала свое лицо.
Один редактор помещает рассказ в таком стиле:
МЕДВЕДЬ
Рассказ
Была холодная ночь. Вокруг свистала вьюга. Красноармеец Иван Захаров
стоял на посту. Было холодно. Вдруг перед Иваном набежал медведь - и прямо к
нему. Иван хотел убежать, но он вспомнил о врагах, которые могут сжечь
склады с патронами. Он остался. Медведь подбежал близко, но Иван вынул
спички и стал зажигать их, а медведь испугался и стоял, боясь подойти к
огню. А утром медведь убежал, а Иван спас склады.
Рассказ написал Кузьмин.
А другой редактор и поэт пишет так:
Я смотрю на мимозы,
Я вздыхаю душистые розы,
Взор очей мой тупеет,
Предо мной все темно,
Солнце греет,
Природу ласкает.
Как люблю я тебя
С твоим взором.
У третьего редактора совсем другие настроения:
Грянь, набат громозвонный,
Грянь сильней.
Слушай, люд миллионный,
Песню дней.
Крепче стой, пролетарский
Фабрик край,
Потрудись ты, бунтарский,
В Первый май.
Пусть звенит и гремит
Молот твой.
Праздник Май гимн творит
Трудовой.
Три месяца бесновалась республика Шкид, потом горячка стала постепенно
утихать: как звезды на утренней заре, гасли один за другим "Мухоморы",
"Клоуны", "Факелы", "Всходы" и другие газеты и журналы. Ребята устали.
Викниксор вовремя подсказал им хорошую идею: пора издавать большую
общешкольную стенную газету. И вот появляется "Горчица", здоровая, крепкая
ученическая газета, где материал собран со всей школы, со всех отделений,
где пишет не один редактор, а пятнадцать - двадцать корреспондентов.
Из шестидесяти изданий остается четыре.
Игра замирает, давая место серьезной работе, а от прежнего увлечения
остается след в школьном музее, в виде полного комплекта всех изданий.
"ДЗЕ, КАЛЬМОТ и К°"
Грузинский ннязь Георгий Джапаридзе. - Личное дело Михаила Королева. -
Корыстный характер. - Колониальный спекулянт. - Таинственный узелок и
балалайка, - Талон № 234. - Дзе и Кальмот. - Жвачный адмирал. - Голый барин.
- Кубышка.
Четверка пришла с Сергиевской. Сергиевская была интернатом с дурной
славой. Попасть на Сергиевскую считалось несчастьем.
Там в интернате царила железная казарменная дисциплина... Воспитанники
сидели в душных комнатах и гуляли редко, да и то лишь с надзирателями.
Наказания за проступки, придуманные завом, не поддаются описанию. Одно из
них было такое.
Воспитанника, совершенно нагого, сажали в темный карцер, который по
приказу изобретательного садиста был превращен в уборную. Наказанный
просиживал в карцере без хлеба и воды по три, по четыре дня, валялся в
нечистотах, задыхался в скверных испарениях.
Сергиевка так прославилась, что на нее обратили внимание судебные власти.
После громкого и скандального процесса интернат расформировали.
Находившихся в нем подростков распихали по разным приютам.
Четверка попала в Шкиду.
Самый старший, Джапаридзе, - сын грузинского князя, морского офицера.
У Джапаридзе типичное грузинское лицо: крупный орлиный нос, оттопыренные
уши и белоснежные неровные зубы.
Детство свое Джапаридзе, по семейной традиции, должен был провести в
корпусе. Там он почти два года учился искусству командовать и хорошим
манерам. Корпус привил ему любовь к военной выправке, чистоте костюма,
спартанству. Но корпус же изломал его душу, сделал его лживым, скрытным и
обманщиком.
Корпус в семнадцатом году закрыли, кадетов попросили выйти вон.
Джапаридзе пожил дома, проворовался и пошел скитаться по интернатам и
детдомам. Вышибали из одного интерната - он шел в другой. Так докатился до
Сергиевской. На Сергиевской жил два года и, издерганный, уставший в
пятнадцать лет, нашел тихую пристань в республике Шкид.
У Королева голова совершенно круглая, щеки одутловатые и румяные. Полная
невысокая фигура, римский нос и слегка курчавая голова придают ему сходство
с патрицием времен Юлия Цезаря.
Королев - незаконнорожденный. В анкете "Личного дела Михаила Королева" в
графе "Занятие родителей" сказано: "Рожден вне брака".
В старое николаевское время для "рожденных вне брака" был один путь -
воспитательный дом, приют и ремесленная школа.
Королев с малых лет скитался по приютам. За это время его "личное дело"
разбухло: каждый интернат давал ему свою характеристику...
Одна из них, написанная казенным языком старого педагога-чиновника,
характеризует Королева как "мальчика с довольно прочно укрепившейся
привычкой лениться". На шести листах пожелтевшей канцелярской бумаги
описываются последствия этой "привычки":
"В результате знания мальчика в настоящее время оказываются столь
слабыми, что он не может быть переведен в класс "Д" и ему в возрасте почти
пятнадцати лет приходится вторично слушать детский элементарный курс, то
есть в то время, когда в нем уже в достаточной степени пробудились
физические потребности взрослого человека и окрепла привычка весело и
праздно проводить время, на удовлетворение чего, конечно, направлены все
помыслы и желания этого мальчика уже теперь".
Дальше описываются способы "удовлетворения потребностей взрослого
человека":
"Сильно развитые в нем привычки курить, лакомиться и т. д. довели его по
пути легкого раздобывания средств и предметов потребления для удовлетворения
этих потребностей, в силу чего, конечно, он стал постоянно замечаться в
проступках корыстного характера: срезывание проводов и других
принадлежностей арматуры электрического освещения, отвинчивание дверных
ручек, присваивание мелких инструментов в сапожной мастерской и т. п. Все
эти предметы направлялись им на базар для обмена на папиросы и лакомства".
Детдом переезжает на дачу, в колонию, где
"надзор и работа над Королевым, естественно, затруднялись и осложнялись
по местным условиям. Порочные наклонности этого мальчика проявились самым
резким образом: близость деревни, процветание там товарообмена,
затруднительность ежеминутного учета наличия воспитанников создавали
благоприятную к тому почву. Здесь Королев, вопреки выраженному ему лично
запрету, стал постоянно убегать в деревню и возвращаться в школу лишь поздно
ночью; в деревне он стал обменивать на продукты находящиеся на руках или
похищенные им у товарищей казенные вещи, особенно полотенца; жертвами его
спекуляции сделались даже няни, к которым он сумел подладиться под видом
желания услужить им: у одной он взял деньги на селедку и принес ей за это
стакан молока, уверяя, что селедка оказалась червивая; от другой, получив
деньги на табак и папиросы, ничего ей за них не принес, обещая вознаградить
ее в будущем, - оказалось, что папиросы выкурил сам..."
За эти деяния Королева из колонии отправили к матери в Питер.
"Но он, пользуясь слабостью матери и подделав отпускной билет,
возвращается с откуда-то добытой им балалайкой и узлом тряпья обратно на
место расположения колонии; минуя интернат, пробирается в деревню,
выменивает привезенные с собой вещи и возвращается затем в Петроград..."
Составлявший характеристику воспитатель-чиновник не знал, где скитался
выгнанный за воровство Мишка Королев... Не знал, откуда Мишка добыл
балалайку и "узел тряпья"... Королев все лето "гопничал", ездил по железным
дорогам с солдатскими эшелонами, направлявшимися на фронт. Там он и слямзил
балалайку.
Это характеристика не Сергиевского интерната. Это характеристика
нормального детского дома. Заканчивалась она просьбой перевести Королева в
"одну из школ для трудных в воспитательном отношении детей в возрасте от
двенадцати до шестнадцати лет".
Просьба была удовлетворена.
Королева переслали в "сивую" Сергиевскую, как неодушевленный предмет, по
"сопроводительному талону" № 234.
"При сем препровождается Михаил Королев, 14 лет".
И доставивший его на место получил квитанцию "в том, что Королев Михаил,
14 лет, принят".
Сергиевская дала о нем не менее блестящую характеристику:
"Мальчик безусловно способный, но ленивый и иногда просто сонный,
способный дремать во время уроков. Дисциплине подчиняется не всегда, очень
упрям, порою вызывающе дерзок и груб. В школе пробыл год и за это время
несколько раз попадался в крупном и мелком воровстве, взломе замков и в
самовольных отлучках из школы. В классе невнимателен, во время уроков
занимается посторонними книгами, часто балагурит и этим мешает занятиям
других. К товарищам относится хорошо и пользуется у них авторитетом. Со
старшими развязно-внимателен или угрюмо-замкнут, считает себя весьма
самостоятельным. Курит, замечен не раз в карточной игре. К матери относится
внимательно".
Последний аттестат Королеву был дан "Детским обследовательским институтом
психоневрологической академии". Отзыв, подписанный профессором психиатрии
Грибоедовым, гласит:
"Королев Михаил страдает остро протекающей неврастенией на почве,
по-видимому, умственного переутомления. Летом страдает бессонницей, не спит
совсем по две ночи подряд. Королев нуждается в отдыхе, водо-свето- и
воздухолечении, каковое может быть проведено в Воспитательно-клиническом
институте для нервных больных".
Но "водо-свето- и воздухолечения" Королев не получил. Сергиевская
рассыпалась, и он попал в Шкиду.
В Шкиде две первые характеристики не подтвердились. Королев не воровал,
вел себя прилично и бузил в меру. Незаметно было в нем также и следов
"умственного переутомления".
Лишь в одном отзыв профессора Грибоедова оказался правильным. Мишка
Королев страдал неврастенией и бессонницей.
В эти бессонные ночи он безумствовал, был сам не свой. Ругал воспитателей
последними словами, балагурил, плакал... А выспавшись, "опохмелившись",
каялся и снова становился "нормально-дефективным".
Таков Королев Михаил.
Третий тип - Старолинский.
Он - низенького роста. Лицо у него совсем детское, а манера одеваться и
фигура делают его похожим на старорежимного гимназистика. У Володьки
Старолинского отца не было, были лишь мать и отчим, ломовой извозчик.
Старолинский тоже неврастеник. Страдает клептоманией; когда находят
припадки, ворует что попало; кроме того, он самый неисправимый картежник...
На Сергиевскую Старолинский попал, как и товарищи его, за воровство и в
Шкиду пришел со скверной репутацией.
Четвертый - Тихиков.
Сергиевская его характеризует так:
"Тихиков Евгений - мальчик из интеллигентной семьи, круглый сирота, имеет
дядю. Тихиков - очень способный мальчик, все усваивает легко и хорошо
занимается, но не чужд лени. К товарищам относится хорошо, но держится
несколько особняком. Не терпит общих прогулок и всегда под каким-нибудь
предлогом старается остаться дома. Со старшими сдержан, возражает всегда
логично и почти не грубит. В классе сидит прилично. Курит, порой увлекается
карточной игрой, не чужд спекуляции, но вообще мальчик любознательный,
отзывчивый, серьезный и несколько замкнутый".
У Тихикова треугольная голова, высокий лоб, коротенькая, нескладная
фигура. В Шкиде до конца дней своих Тихиков оставался замкнутым, бузил
редко.
Четверка пришла в Шкиду крепко спаянной в неделимый союз. Думали сообща
отстаивать свои интересы. Наученные опытом Сергиевской, не ожидали встретить
хороший прием.
Но ошиблись. Встретили их очень хорошо, как впрочем, встречали и всех
других.
С первого же дня Джапаридзе, как самый развитой, примкнул к "верхам".
Узнав, что в Шкиде издаются журналы, он заявил о своем желании издавать
журнал "Шахматист". Вероятно, узрев в этом какую-либо для себя выгоду,
Янкель заключил с ним сламу.
Королев вошел в сламу с Купцом, а Старолинского взял под свое
покровительство Пантелеев.
Лишь один Тихиков остался без друзей закадычных. Вечно сидел он за
партой, читал Майн Рида или Жюля Верна и что-то все время жевал... Жевал,
пережевывал, отрыгал и икал. За это впоследствии он получил кличку Жвачное.
Четверка принесла с собой старые клички: Королев - Флакончик,
Старолинский - Мальчик, Тихиков - Адмирал, а Джапаридзе - кличку непечатную.
В Шкиде лишь одному Тихикову удалось сохранить прозвище Адмирал,
остальных переименовали в первый же день их прихода.
- Джапаридзе - слишком длинно, - заявил Японец. - А похабных кличек мы не
даем. Поэтому назовем тебя просто Дзе.
- Ваше дело, - согласился грузин, - Дзе так Дзе.
Старолинского тот же Японец назвал почему-то Голым барином. Звали его
впоследствии Голый барин, Барин, Голый, и просто Голенький.
Королева прозвали Кальмотом за то, что он вместо "кусок" говорил
"кальмот":
- Дай мне кальмот хлебца.
Или:
- Одолжи кальмотик сахарина.
Одновременно с Сергиевской четверкой пришел в Шкиду и Кубышка, бесшумный
человечек с пухлым лицом и туманным прошлым.
САША ПЫЛЬНИКОВ
Косталмед, действует. - На гимнастику, живо! - Исцеление прокаженных. -
"Альте камераден". - Мюллеровская гимнастика. - Манна небесная на классной
печке. - Парень с бабьим лицом. - Туфля. - Жест налетчика. - Недотыкомка.
Прозвенел звонок, кончилась перемена. В класс четвертого отделения вошел
Косталмед, он же Костец.
- На гимнастику, живо!
Ребята нехотя поплелись из класса.
- Живо! - подгонял Костец, постукивая круглой полированной палочкой.
Когда все вышли из класса, за партами остались сидеть Японец и Янкель.
- А вы что? - подняв брови, спросил Костец.
- Не можем, - скривив лицо, проговорил Японец. - У нас ноги болят.
Больные шкидцы по приказанию Викниксора освобождались от гимнастики.
- Покажите, - сказал Костец.
Японец, прихрамывая, подошел к воспитателю и поднял босую ногу. Нога на
пятке пожелтела, вздулась, и в самом центре образовалось отвратительное на
вид нагноение.
- Нарыв в последней стадии, - стонущим голосом отрекомендовал Японец. - В
уборную еле хожу, не только что на гимнастику.
- Ладно, оставайся, - сказал Костец. - А ты? - обратился он к Янкелю.
Янкель чуть ли не на четвереньках подполз к халдею.
- Сил нет, - прохрипел он. - Замучила, чертова гадина.
Он загнул брюки. На изгибе колена и дальше к бедру проходил страшный,
красный с синеватыми прожилками шрам.
- Где это тебя угораздило? - поморщившись, спросил Костец.
- Дрова пилил, - ответил Янкель. - Пилой. Ходить не могу, дядя Костя, тем
более упражнения делать.
- Оставайся, - согласился Костец и вышел из класса.
Когда он вышел, Янкель, плотно закрыв за ним дверь, сказал:
- Ну, брат, сейчас, пожалуй, можно и вылечиться.
С этими словами он подошел к своей парте, загнул брюки и, помусолив
ладонь, одним движением руки смыл страшную рану.
То же самое сделал и Японец.
Исцелившись, оба уселись за парты. Японец вынул книгу, а Янкель - начатый
журнал.
Этот способ отлынивания от гимнастики был придуман Янкелем; он же,
обладая способностями рисовальщика, художественно разрисовывал, за небольшую
плату, язвы, раны, опухоли и прочее.
Костец верил, что эти болезни - настоящие. И сейчас, когда воспитатель
поднимался наверх в гимнастический зал, его душа под грубой казарменной
оболочкой халдея была преисполнена состраданием к несчастным мученикам.
А в гимнастическом зале уже собрались ребята. Когда вошел Костец, они
визжали, возились и слонялись без дела по большому залу.
- Ста-новись! - закричал Костец.
Ребята зашевелились, как муравьи, и в конце концов выстроились по ранжиру
в прямую линию.
Первым с правого фланга стоял Купец, за ним Цыган, Джапаридзе и
Пантелеев. За Пантелеевым обычно становился Янкель, сейчас же место
оставалось свободным, и Костец скомандовал:
- Сомкнись!
Шеренга сомкнулась.
- Равнение на... пра-во!
Все головы, за исключением головы Воробья, повернулись в правую сторону,
Воробей же задумался и прослушал команду.
- Воробьев, выйди из строя, - приказал Косталмед.
Воробей вышел.
- Имеешь запись в "Летопись", - сообщил Костец и добавил: - Стань на
место.
Добившись, чтобы шеренга выстроилась в идеально прямую линию, Костец
повернул ее направо.
Третьеклассник Бессовестин, хорошо игравший на рояле и благодаря этому
плохо учившийся, уселся за пианино.
- Шагом марш! - скомандовал Костец.
Бессовестин заиграл старинный марш "Альте камераден", и под звуки марша
три десятка босых ног заходили вдоль стен зала.
Шли гуськом. Впереди выступал Купец: шел он лучше всех, имел выправку,
полученную еще в корпусе. Не успевая в других предметах, Купец страстно
любил гимнастику.
Остальные шли не так молодцевато, лишь Пантелеев, Дзе и Цыган
подделывались под Купца, хотя и не совсем удачно. Зато Воробей, получивший
запись в "Летопись", бузил. Он шел не в ногу, растягивал интервалы и,
очутившись за спиной Костеца, показывал ему кукиш или язык.
- Левой, левой, - командовал Костец, отстукивая такт полированной
палочкой. - Левой, левой. Раз, два, раз, два...
Осеннее солнце тускло отражалось в паркетных квадратах и белыми
пятнышками бегало на выкрашенных под мрамор стенах...
- На-а гимнастику... выходи!
Купец, дойдя до середины стены, круто повернул налево.
У противоположной стены шеренга разошлась через одного в разные стороны и
сошлась уже парами, а затем четверками.
- Стой! Отделение, разом-кнись!
Отделение разомкнулось.
Ребята расположились на квадратах паркета, как фигуры на шахматной доске.
- Вольно!
Купец выставил ногу вперед, руки заложил за спину. Остальные стали как
попало. Большинство принялось подтягивать спустившиеся во время маршировки
брюки, поправлять ремни, сморкаться и кашлять.
- Смирно! Первое упражнение! На-чи-най!
Бессовестин заиграл вальс.
Под такт костецовской палочки ребята принялись выделывать сокольские
упражнения, потом мюллеровские упражнения, потом шведскую гимнастику.
- Шамать хотца, - сказал Японец, захлопнув книгу.
Янкель перевел взгляд с лошади, которую он рисовал, на Японца и ответил:
- Да-с, пожрать бы не мешало.
- У тебя нет?
Янкель махнул рукой.
- В четверг-то... Было бы, брат, так давно бы нажрался.
Он уныло заглянул в пустой ящик парты, потом пошманал по чужим партам, -
везде было пусто.
- Хоть бы корочку где найти.
Вдруг Японец хлопнул себя по лбу.
- Идея! Помнишь, Курочка рассказывал, что у них в классе, на печке...
Янкель вскочил.
- И правда, идея!..
Оба подскочили к печке и взглянули наверх.
- Эх, черт, - вздохнул Янкель, - как бы туда залезть?
- Вали, подсади меня. Я тебе на плечу стану.
- Идет.
Янкель нагнулся и уперся руками в колени. Японец взобрался к нему на
плечи.
- Еще немного поднимись.
Янкель стал на цыпочки.
- Хватит!
Японец уцепился руками за карниз печки и заглянул в пыльное углубление.
- Ну как? - спросил Янкель, разглядывая грязный пол.
Японец минуту копошился, потом раздался радостный возглас:
- Есть!
- Что?
- Булка белая... еще булка... кусок сахару... хлеб... Да тут целый склад
огрызков.
- Вали, кидай!
На пол упало что-то тяжелое, твердое как камень. Потом посыпался каменный
дождь...
Посыпались заплесневелые, окаменевшие остатки завтраков, которые сытые
ученики коммерческого училища забрасывали когда-то на печку. Последний
огрызок - булка с прилипшим к ней и затвердевшим, как каменный уголь, куском
колбасы - ударился о пол. Японец уже собирался спрыгнуть с Янкелевых плеч,
когда раздался окрик:
- Это что такое?!
Янкель от неожиданности вздрогнул и опустил руки. Пирамида рухнула. В
дверях класса стоял Викниксор. Рядом с ним стоял парнишка лет пятнадцати с
широким бабьим лицом, торчащими в стороны жесткими волосами, одетый в серую
куртку и подпоясанный ремнем с серебряной гимназической пряжкой.
- Что это такое? - повторил Викниксор. - Где класс?
- На гимнастике, - тихо ответил Янкель.
- А вы что?
- Ноги болят, - чуть ли не шепотом проговорил Янкель.
Викниксор нахмурился.
- Ноги болят? Вот как... А на печку зачем лазили? Лечиться?
Противники мюллеровских упражнений и шведской гимнастики молчали.
- Оба в пятом разряде, - объявил Викниксор. - А сейчас марш наверх.
Товарищи в сопровождении Викниксора и незнакомца с бабьим лицом поднялись
наверх. В гимнастическом зале ребята опять маршировали. Бессовестин играл
марш на мотив известной песни:
По улицам ходила
Большая крокодила,
Она, она
Голодная была.
При появ
...Закладка в соц.сетях
