Жанр: Детская
ФАНТАЗИИ БАРАНКИНА 2. СВЕРХПРИКЛЮЧЕНИЯ СВЕРХКОСМОНАВТА
...аже обрадованно. Лучшего подарка,
чем экспертиза, мне никто не мог придумать. Тем более, что мне уже
было пора и самому пройти психологический практикум у хорошего
профессора. Кстати, под хорошим предлогом пройти тренировочку. А я-то
думал, как мне попасть к профессору, который с космонавтами
занимается, а тут он мне сам, можно сказать, в руки лезет.
- Значит, завтра, - сказала Голованова. - Тут у меня записано.
- Только имейте в виду, что у меня завтра от пятнадцати ноль-ноль
до шестнадцати ноль-ноль будет... В общем я буду занят.
После этой фразы отец, ребята и все девчонки как-то по-особенному
переглянулись, пошептались между собой, пошептались потом с моим
отцом. А Голованова сказала:
- Хорошо, Иванов, хорошо. У профессора как раз приём кончается
в четыре, так что ты, Иванов, после четырёх - прямо к врачу.
- Только ты, Иванов, дай... Юрий! - сказал отец низким голосом,
- только ты дай в присутствии всех ребят честное слово, что ты
придёшь!
- Честное слово, - сказал я.
- Запиши адрес поликлиники, - сказала Голованова. - Улица...
Но адрес поликлиники узнать в эту минуту мне не удалось. Голос
Головановой покрыл оглушительный взрыв и звон разбитого стекла,
раздавшийся где-то в районе кухни. Все вздрогнули, как по команде...
кроме меня, конечно. Через секунду там же раздался второй взрыв. И
все вздрогнули ещё раз. Я продолжал сидеть совершенно спокойно, только
сердце у меня чуть-чуть заныло от нехорошего предчувствия. Вскочив
со стула, отец поспешно выскочил из комнаты. Ребята все как
сумасшедшие опрометью бросились вслед за отцом. Самым последним
поднялся я и неторопливо проследовал на кухню.
Наша белоснежная, как операционная палата, кухня представляла
собой страшное зрелище. Потолок, стены и все шкафы были заляпаны
красными пятнами. А возле больших, стоящих на газовой плите бутылей
в луже на полу плавали раздавленные ягоды чёрной смородины и осколки
стекла. Посредине кухни валялось горлышко бутылки, закупоренное
притёртой пробкой.
- Что, что здесь произошло? - закричал отец, хватаясь за голову.
- Мама готовила витамины на зиму, - сказал я. - И если бы кто-то
не поставил бутыли к газовой горелке, ничего бы не случилось. А
теплота дала брожение... - добавил я.
- А почему, почему, - снова закричал отец, - все эти взрывы,
подрывы происходят в моём доме?
Я промолчал. Моё дело было объяснить причину события, а не мотивы
поступков, породивших явление, хотя взрывы и должны были тренировать
мою нервную систему на невздрагиваемость при внезапно возникающих
взрывах.
- В моём доме делают взрывы, неизвестно кто ставит бутыли к
газовой горелке! - Отец опустился на табуретку и замычал, как от
зубной боли.
- Ну, - сказала Голованова в коридоре ребятам, - теперь вам
понятно, до чего доводят человека всякие эти сикимбрасы и чебуреки?
В коридоре раздался громкий ропот.
- Ребята! - отец вскочил с табуретки. - Дорогие ребята! А нельзя
ли нам устроить этому моему сыну экспертизу сегодня же! Сейчас же!
Сию же минуту!
- Я сейчас позвоню папе в поликлинику! - отозвалась Вера Гранина,
и они вместе с отцом вышли из кухни в столовую.
Девчонки стали потихонечку прибираться в кухне. Кто-то из ребят
попробовал ягоды и сказал: "А вкусно!" Кто-то сказал: "Стали бы
делать, если бы невкусно!" Но на всё это я не обращал никакого
внимания. Я стоял и смотрел опасности в лицо, опасности, которая
грозила мне, если мне может вообще грозить какая-нибудь опасность.
"А хорошо, - подумал я, - если бы профессор признал во мне что-нибудь
такое... А потом бы мой портрет в газете "Известия" - бац! "В связи
с благополучным приземлением и в связи с благополучным установлением
контактов..." Мы, конечно, с моей командой после рейса на Юпитер
отдыхаем в том самом отдельном домике, в котором отдыхает
сверхкосмонавт после возвращения. Моих космонавтов обследуют всякие
академики и члены-корреспонденты Академии медицинских наук, всех,
кроме меня, конечно, я, как всегда и везде, абсолютно здоров.
Лежу в кресле, думаю. Вдруг отец Веры Граниной входит в комнату.
Смущённо улыбается и говорит:
"Вы меня, товарищ Иванов, не узнаёте?"
"Не узнаю", - говорю.
А не узнаю я, конечно, не по-настоящему, а понарошку,
"Ну как же, помните, вы, когда были вот такой... приходили ко
мне обследоваться. А я вас ещё в нормальные определил. Ха-ха-ха! А
вы, оказывается... оказывается, сверхнормальный!".
Я, конечно, тоже рассмеюсь.
"Ха-ха-ха! Да, профессор, не разобрались вы тогда во мне,
Ха-ха-ха! Ну, не вы один! Ха-ха-ха!"
"Это точно! Моя дочь-то тоже вас нормальным человеком считала.
Ха-ха-ха!"
"Точно! Считала! Ха-ха-ха! А где она, кстати? Ха-ха-ха!"
"Стоит в коридоре. Войти стесняется. Ха-ха-ха!"
"Стесняется, говорите? Ха-ха-ха! Ладно уж, пусть войдёт! Там и
быть!.. Ха-ха-ха!.. Пусть войдет!"
- Войди сейчас же в столовую! - раздался голос моего отца.
Я вошёл в столовую.
- Одевайся и на медосмотр! Как на пожар!
Все стали собираться, стали натягивать на себя плащи, куртки,
нахлобучивать на головы кепки и береты, когда на середину столовой
вышла какая-то девчонка из нашего класса и громко сказала:
- Не надо его на медосмотр!
- Почему не надо? - спросил отец.
- Что это ещё за "не надо"? Почему это ещё "не надо"? - раздались
голоса.
- Не надо никакого доктора, - снова упрямо повторила какая-то
девчонка из нашего класса, а мне из-за спины ребят не видно, кто
говорит.
- Кто это такая? - спросил я рядом стоящего со мной Маслова.
- Кто это такая? — удивился Маслов. - Тополева Таня из нашего
класса. - И добавил: - Нет, тебя всё-таки надо на медосмотр. Это же
самая красивая Таня на свете...
- Вот дневник Юрия Иванова, - сказала Таня, подняв в руки мои
зашифрованные воспоминания. - Я, конечно, понимаю, что читать чужие
дневники, тем более зашифрованные, читать в одиночку, а тем более
коллективно не принято, но раз вопрос зашёл об инопланетянстве, тем
более о докторе космонавтов, который должен поставить диагноз Юрию
Иванову, то пусть уж этот диагноз поставит этот дневник. Он нам всё
расскажет об Иванове и поставит ему диагноз лучше всякого доктора.
Сначала он расскажет нам, что Иванов - это вовсе не Иванов на самом
деле, а Баранкин. Ваша фамилия ведь Баранкин? - обратилась она к моему
отцу.
- Да, - подтвердил отец, - моя фамилия Баранкин. Но моему сыну
не нравилась эта фамилия, и он решил учиться под фамилией своей
мамы... Знаете, есть такая книга "Баранкин, будь человеком!". Так
вот, когда мой сын под этой фамилией учился в школе, к нему в той
школе все приставали с одним и тем же вопросом: "Баранкин, будь
человеком, расскажи, как ты превращался в воробья, или бабочку, или
муравья". Поэтому Юра попросил перевести его в другую школу и взял
мамину фамилию.
- Теперь нам понятно, почему он, перед тем как укатать нас в парке
на аттракционах, говорил про муравьев. Помните? "Объём тела самого
крупного муравья измеряется кубическими миллиметрами, а объём
муравьиной кучи вместе с её подземной частью в сотни тысяч раз
превосходит размеры "строителя"...".
- А мне про воробьев объяснял; разве, говорит, это справедливо:
воробьи зимой и летом босиком ходят, а человек... - сказал Сергей
Медов.
- А мне про бабочек рассказывал. "Ты, говорит, Маслов, с Ольгой
Фоминой дружишь?" Я говорю: "Дружу". - "А за сколько километров ты
можешь её присутствие обнаружить?" Я говорю: "Когда вижу, тогда и
обнаруживаю". А он говорит, что вот бабочки друг друга за сорок
километров могут обнаружить.
В эту минуту, когда расшифровалась моя настоящая фамилия, меня
занимало не то, что, она расшифровалась, а то, каким же это самым
непостижимым образом мои воспоминания попали в руки ученицы нашего
класса, ученицы, на которую я совсем не обращал внимания. Пока все
шумели, обсуждая моё однофамилие с Баранкиным, я уставился на Таню
Тополеву и впервые увидел её объёмное, как бы сказать, голографическое
изображение. Таня Тополева действительно была так красива, что
напомнила мне высказывание Дидро, что "красота - это то, что
пробуждает в уме идею соотношения". И ещё математическая мысль о
красоте: в изгибах прекрасных линий всегда можно уловить
математическую закономерность. Вот она откуда, утечка моей самой
сверхсекретной информации, - от той самой красоты, что пробуждает
в уме идею соотношения, от тех изгибов прекрасных линий лица Тани
Тополевой, в которых всегда можно уловить математическую
закономерность. Поэтому я и не заметил эту идею соотношения и не
уловил математическую закономерность, а зря! Зря не заметил!.. Если
бы вовремя заметил, глядишь - и не было бы утечки информации. Но как
и почему рукописи, которые я отдал на хранение Степаниде Васильевне,
оказались у Татьяны Тополевой?! С одной стороны, утечка информации,
с другой стороны, приток стихотворений. И приток, и утечка! За приток
я должен благодарить Тополеву, а за утечку я её должен презирать.
Что же мне делать с Тополевой? Презирать её или благодарить? Сначала
надо всё-таки расшифровать, как она расшифровала зашифрованное? Я
мог бы узнать и сейчас, но по-железному расписанию у меня через
пятнадцать минут было участие в гонках на автомобильных картах, и
я не мог их отменить, но я не мог отменить и расследование, каким
образом рукопись из рук сторожихи тёти Паши попала к Тане Тополевой.
Это можно было сделать, только задержав всех у нас дома часа на три,
но как можно было задержать всех, в том числе и Таню Тополеву у нас
дома? А очень просто и единственным образом.
- Я, к сожалению, сейчас должен уйти, - сказал я. - У меня теперь
от всех вас секретов нет, слушайте меня сейчас, потом поймёте - эта
формула больше недействительна! Слушайте сейчас - поймёте сейчас -
вот сегодняшняя формула взаимного понимания! Читайте сейчас - поймёте
сейчас! И как сказала гражданка Тополева в своих неплохих стихах:
"Идёшь на бой, лицо открой, - вот смелости начало!"
Я вышел из комнаты, ощущая в себе чувство спортивной агрессии,
способности к максимальному напряжению своих психических и физических
возможностей для достижения высоких и наивысших (рекордных)
результатов.
Спустя часа два, когда я взлетел по лестнице на свой этаж, я уже
на лестничной площадке услышал точно такой же знакомый шум, который
некоторое время тому назад я оставил в музыкальном классе нашей школы.
Одним словом, стресс продолжается. Стресс - под ним долгое время
подразумевали отрицательную реакцию организма на раздражитель
(угнетённое состояние, нервный срыв и т.д.), пока автор термина -
американский учёный Г.Селье не разъяснил специально, что стресс может
быть как плохим (дистресс), так и хорошим (эвстресс) - радость,
вдохновение...
Среди присутствующих были почти все под дистрессом, и только на
лице Тани Тополевой был написан ярко выраженный эвстресс. "Она-то
чему радуется?" - подумал я про себя.
Честно говоря, разглядывая из прихожей через стёкла двери столовой
лица одноклассников, я продолжал делать сразу два дела: с одной
стороны, слушал, что говорят обо мне мои одноклассники, с другой
стороны, я продолжал удивляться, как это я, умея произвести в уме,
подобно хорошему математику, извлечение корня девятнадцатой степени
из числа со ста тридцатью тремя цифрами, не могу написать
стихотворение о своём сердце!
- И ругается он словами на каком-то непонятном языке.
- Например? - спросила Таня Тополева.
- Например... - Лена Марченко замялась. - Я не знаю, удобно ли
это произнести вслух? Например, сепактакроу! - сказала она, заливаясь
смехом.
- Сепактакроу - это в переводе с малайского "игра ногой в мяч",
- сказала Таня Тополева.
- Он - человеконенавистник! - закричал Лев Киркинский. - У него
любимая поговорка: "Всех бы вас к пираньям во время отлива!"
- Чудаки вы все, - сказала Таня Тополева. - Всё дело в том, что
во время отлива океана река мелеет. В это время пираньи никого не
трогают, они как бы спят. Наступает прилив, повышается уровень реки,
и в неё уже нельзя входить, гибель неминуема.
- Зато, - крикнул Колесников, - он всё время знает, который час!..
Я вошёл в комнату, и наступила тишина. Все смотрели на меня, как
будто меня действительно подменили инопланетяне. Между прочим, среди
моих одноклассников появились каким-то образом и врач-гипнотизёр,
и даже дядя Петя.
- Вы спросите, спросите его, - заорал Колесников, - сколько сейчас
времени?
- Юра, - спросил меня отец, - который сейчас час?
- Пять часов тридцать минут двадцать три секунды, - ответил я,
не задумываясь.
Все, у кого были часы, посмотрели на циферблаты, а
доктор-гипнотизёр, проверив мои показания, цокнул языком и пожал
плечами.
- Самая трудная задача на свете - это быть в одном месте с этим
фантастическим Ивановым, который оказался вовсе не Ивановым, а
сверхфантастическим Юрием Баранкиным! - сказала Нина Кисина.
- Доверь ему встречу с инопланетянами, он нашу Землю поссорит
со всеми галактиками!
- И пусть он скажет, он т_о_т Баранкин или не т_о_т? - крикнула
Вера Гранина.
- В конце концов, мы все живём, - сказал Лев Киркинский, - и летим
на космическом корабле "Земля", и желательно, чтобы экипаж этого
корабля был бы совместим и во взрослом возрасте, и в детском.
- Нет, пусть он скажет, он т_о_т Баранкин или не т_о_т? - не
унималась Вера Гранина.
- Кстати, это ещё Эйнштейн говорил, - крикнул Маслов, - что любое,
самое великое, открытие стоит меньше и дешевле проявления человеческих
качеств.
Потом Алла Астахова сказала:
- Академика Велихова спросили, что такое современный человек.
И знаете, что он ответил? Что современный человек - это такой человек,
который способен чувствовать ответственность за всё, что происходит
рядом с ним и далеко. А Баранкин - это такой человек, которому
наплевать, что происходит далеко, ему важно, что происходит с ним,
вокруг него и в нём.
- И пусть он скажет, он т_о_т Баранкин или не т_о_т? - не
унималась Вера Гранина.
- Нет, я не т_о_т Баранкин, а э_т_о_т Баранкин!
- А какой э_т_о_т? - продолжала допрашивать меня Кисина.
На такой вопрос я не нашёл нужным отвечать, но за меня ответила
Таня Тополева:
- Я вам могу сказать, какой это Юра Баранкин. По-моему, это самый
фантастический из всех реальных и самый реальный из всех
фантастических! - И ещё она добавила: - Вы знаете, что это за человек?
Вот есть люди, которые испытывают самолёты на всякие перегрузки или
даже катастрофы, а он, а он... - сказала Таня два раза, - а он...
- сказала она даже в третий раз, - себя, вы понимаете, себя на эти
перегрузки и, может быть, на эти катастрофы...
- А ты бы полетела с Баранкиным на выполнение самого трудного
задания? - спросила Нина Кисина.
- Нет, - сказала Таня, - я бы не полетела. Я бы не полетела,
потому что у Баранкина его фантазия сильнее его самого. Мне кажется,
что не он владеет своими фантазиями, а его фантазии владеют им самим.
Я почему-то только при этих словах обратил внимание на то, как
во время моего отсутствия изменилась наша столовая. Вся комната была
в книгах и журналах. Они кипами лежали на столе, на полу. Они походили
на баррикаду, из-за которой вёлся по моей особе огонь отдельными
словами и целыми очередями слов. С обложек книг и журналов на меня
смотрели Павлов, Галилей, Горький, Кеплер, Ломоносов, Станиславский
и так далее. И те слова, что я принимал за жалкие нравоучительные
цитаты, на самом деле были как бы не цитаты, а как бы просто слова
тех учёных и мыслителей, от имени которых они произносились. "Жалко,
что эти ученью и мыслители представлены всего лишь рисунками или
фотографиями, - подумал я, - а то бы они были по эту сторону баррикад,
то есть на моей стороне, на стороне сверхкосмонавта".
- И можешь порвать свои воспоминания и свой бортжурнал. И вообще
перестань терять время на свою сверхожесточённую сверхподготовку к
сверхкосмическим сверхполётам. Я не понимаю, - говорил отец, всё
повышая и повышая голос, - зачем зря терять время? Зачем готовиться
к тому, что никогда не осуществится! Ты никогда не полетишь в космос!
Понятно?
Я первый раз в жизни услышал, как кричит мой отец.
- Нет, полечу! - сказал я тоже громко.
- Нет, не полетишь!
- Это почему же я не полечу? - спросил я ещё громче.
- Потому что, - отчеканил мой отец, - в космос летают только очень
здоровые люди. А ты болен. Ты очень болен! - Это всё он говорил от
себя, не заглядывая в книги.
Если бы я был несерьёзный человек, я бы на такие слова просто
рассмеялся. Нет, обо мне можно сказать всё, но сказать, что я
нездоровый человек?!
- Ты тяжело болен! - продолжал отец. - Тяжело! Очень тяжело!
Сейчас мы тебе поставим диагноз, от которого тебе не поздоровится,
- Он стал рыться в журналах и книгах, нервно повторяя: - Нет, это
не то! И это не то!
"Интересно, - подумал я про себя, - кого это отец ищет на помощь?
Что за консилиум? И так здесь почти весь класс!..".
- Ага! Вот! - сказал отец, беря со стола и разворачивая какой-то
журнал. Потом он надел очки и, поглядывая на меня поверх стёкол,
прочитал следующее: - "Несколько слов о психологической
несовместимости... (Пауза.) В длительную экспедицию исключительно
важно подобрать состав участников так, чтобы им было приятно вместе
жить и работать. Это исключительно важно... (Пауза). Достаточно
вспомнить эпизод из жизни замечательного полярного исследователя
Фритьофа Нансена... (Пауза.) Это был крупнейший учёный, человек
большой души... И исключительного обаяния!.. (Пауза.) Лекция, которую
он однажды прочёл в Эдинбурге, называлась "То, о чём мы не пишем в
книгах". Речь шла о знаменитом дрейфе корабля "Фрам". Нансен
рассказывал о штурмане Иогансене. Это был его большой друг. Вместе
они достигли 86-го градуса северной широты и должны были возвращаться
на материк к Земле Франца-Иосифа. Этот путь у них занял около полутора
лет. Ели они одну моржатину и медвежатину. Упадок сил, казалось был
полный. Но ничто не переносили они с таким трудом, как общество друг
друга. Если раз в неделю они и обращались друг к другу с какими-то
словами, то не иначе, как "господин главный штурман" или "господин
начальник экспедиции". Это на была их прихоть или сварливость
характера... (Пауза.) Это было проявлением закона психологической
не-сов-мес-ти-мос-ти... который воплощал в себе всем своим существом
штурман Иогансен!"
И тут, развивая папину мысль, меня стали то поодиночке, то все
сразу обстреливать такими цитатами на эту тему, что я вынужден был
зажать своими сверхпальцами свои сверхуши.
- Я тоже хочу сказать, - сказала, выглядывая из-за стопки книг,
Нина Кисина, - я хочу сказать, что, как сказал Сервантес, -
пролепетала Нина, лихорадочно перелистывая какую-то книжку, - тогда,
чтобы... м-м-м... для того, чтобы приготовить пирог с яблоками за
тридцать минут, надо взбить три яйца, посолить, добавить ванилин,
один стакан песку и десять граммов муки... Ой, минуточку, я что-то
не оттуда читаю...
- Вот именно, не оттуда, - перебил я её. - Не десять граммов муки,
а один стакан муки, иначе будет не пирог, а...
- А здесь написано, что надо взять десять граммов муки, - сказала
Нина.
- Значит, опечатка, - сказал я. - Посмотри в конце, есть опечатка
или нет?
- Действительно, опечатка, - сказала Кисина, осмотрев вклейку
в. конце книги. - А вообще вы правы, Юра, и ты хоть сверхздоровый
человек, - продолжала Кисина, - но ты болен болезнью, которая у
космонавтов называется... человеко-психологической несовместимостью...
Третьей стадии... Тяжёлой и, по-видимому, неизлечимой формой...
- У них есть такие болезни, а у сверхкосмонавтов, - сказал я,
- нет такой болезни! И не может быть! И вообще, ребята, сейчас уже
семь часов пятьдесят две минуты тринадцать секунд. Завтра я поступаю
сразу в три института: в театральный, в литературный и в
консерваторию. Теорию я уже сдал на собеседовании. Круг, как вы
понимаете, должен сомкнуться. Вот так, уважаемые повара, кулинары,
диетологи и пекари пирога под названием "Несовместимость Юрия
Баранкина!" А теперь насчёт того, что вы не хотите идти в мой экипаж,
на выполнение моего задания под моим... руководством... Не пойдёте
вы - пойдут другие!
- Ребята! - скомандовал Маслов. - По домам! Этот всезнающий и
всепонимающий человек ничего не понял!
С книгами под мышками и в руках все стали выходить из столовой.
- Я тоже ухожу, - сказал отец, - ухожу жить к бабушке. Ну хорошо,
- бормотал он, - ты не хочешь слушать своих соучеников, ты не хочешь
слушать нас, взрослых, ты не хочешь слушать и Горького, и
Станиславского, и Павлова...
Отец хлопнул дверью, и я остался один.
Как жаль, что человеческий голос не может (пока не может)
произнести одновременно три фразы. К сожалению, природа не
запатентовала такой способности ещё ни у кого, но если бы она
запатентовала это, то я бы, оставшись в долгожданном одиночестве,
произнёс следующее: "Кис-кис-кис!" Затем бы пропел: "...то, что
испокон веков неосновательно называли "колебаниями" голосовых связок,
не является в строгом смысле колебаниями: это просто серия
сверхкоротких и быстрых сокращений голосовых связок". И
продекламировал: "Сердце бьётся! Сердце бьётся! А как же оно бьётся?!"
Всё это я бы произнёс одновременно, потому что в одиночестве мои мысли
сосредоточились на многих проблемах. На этот раз их было всего три.
Хотя, если быть точным, то есть если быть, то только точным, было
ощущение, и четвёртой проблемы: ощущение конфликта с одноклассниками.
Правда, это ощущение было ощущением как бы не общим, а личным. "В
конце концов, всё, что произошло, это даже не конфликт, а просто
противоречие, но ведь не каждое противоречие переходит в конфликт",
- думал я, расхаживая по квартире в поисках кошки Муськи, чтобы её
накормить. Заглядывая в поисках нашей кошки Муськи под стол, я увидел
на скатерти кусок перфокарты и листок бумаги. На листке было написано:
"Юрию Баранкину от Тани Тополевой". Я взял листок в руки и,
перевернув, стал читать. "Юра, - было выведено решительным почерком,
- я думала, что до этого не дойдёт дело. Но до этого дело дошло. До
этого - значит, до электронно-вычислительной машины. Во время
разговора с нами, вернее, во время постановки диагноза твоего
заболевания ты, наверное, решил, что твоя несовместимость касается
только твоих одноклассников, но дело обстоит гораздо хуже. Гораздо
хуже, чем предполагали мы и чем предполагаешь ты. Перед нашим
разговором с тобой я с помощью одного инженера-кибернетика заложила
твой психологический портрет в электронно-вычислительную машину. Не
мне тебе объяснять, что предмет психологии - это закономерности
формирования психических свойств человека: потребностей, интересов,
привычек, способностей, темперамента, характера. Это и привело меня
к инженеру-кибернетику. Мы заложили в электронно-вычислительную машину
твой психологический портрет, и вот что нам ответила машина: ты,
Баранкин, несовместим ни с одним космонавтом на всём земном шаре!"
И подпись: "Таня Тополева".
Говоря честно, я ещё некоторое время ходил по комнате в поисках
Муськи, стараясь не думать о Таниной записке, но мысль моя то и дело
возвращалась к словам: "Электронно-вычислительная машина со скоростью
миллион операций в секунду (человеческому мозгу эти скорости ещё не
под силу!) определила твою полную сверхнесовместимость с кем-либо
из космонавтов на всём земном шаре". Между мною и этими словами
возникло какое-то непреодолимое тяготение. И я, может быть, первый
раз в своей сверхкосмонавтской жизни занялся только лишь одним делом:
я думал о прогнозе. ЭВМ предсказала мне полное одиночество при
выполнении самого трудного задания на земном шаре. Тяготение,
тяготение критических масс, тяготение двух критических масс. Их
сближение и... как сказал этот Зайцев, этот совсем не академик Зайцев,
что в голове Юрия Баранкина произошёл информационный взрыв,
дезинформационный взрыв, и жизнь остальных мыслей в моей голове
оказалась короткой. Короткой, как жизнь кометы, открытой недавно
датчанином Ричардом Уэстом. Распад космической странницы
фотографировали в течение месяца киевские астрономы. На фотографиях
было чётко видно, как ядро кометы разделилось на четыре фрагмента
- каждый диаметром около километра. Окутанные газовым облаком,
образовавшимся при интенсивном испарении льда, части небесного тела
постепенно разошлись в разные стороны.
Думая о комете Уэста, я прилег на папин диван просто так, без
всякого расписания, товарищи потомки, лёг глупо, бессмысленно,
совершенно не ощущая беспрестанного тиканья в моём существе
биологических часов. На диване высилась кипа журналов и газет, с
помощью которых совсем недавно отец собирался дать мне вместе с моими
одноклассниками решительный бой. Я взял лежавшую сверху
Закладка в соц.сетях
