Жанр: Детская
Орден Желтого Дятла
... ваших местах объявился носорог. Значит, этот носорог и есть тот,
которого привез мистер Браун.
— Это не доказательство, а черт знает что, — ответствовала Эмилия.-
- Я требую настоящего доказательства; ну назовите какую-нибудь примету, родимое
пятно какое-нибудь.
— Примета — рог на носу, — сказал адвокат, подмигнув директору,
словно Эмилия не знала, что у всех носорогов рог на носу!
Эмилия не отвечала. Если ее считают за дуру... Сказала только:
— Ждите.
Адвокат стал ждать, продолжая улыбаться, уверенный, что победил ее
своим аргументом. Ждал и обменивался хитрыми взглядами с директором.
Эмилия пошла в комнату Педриньо, открыла ящик его стола, взяла немного
порошка пирлимпимпим и принесла на блюдечке на веранду.
— Разрешим спор по-другому, — сказала она адвокату. — Вот здесь у
меня табак, я его разделю на две порции. Вы, сеньор, возьмете понюшку, а
этот белобрысый...
— Эмилия! — снова остановила ее донна Бента.
— ...возьмет другую. Если ни один из вас не чихнет, значит, носорог
и верно ваш.
Адвоката и директора очень рассмешило это предложение, и они решили
взять понюшку "табаку", уверенные, что не чихнут. Как может подействовать
такая крошечная горсточка на двух огромных мужчин, заядлых курильщиков? Они
взяли свой табак, улыбаясь, потянули носом, и — фью-у-у-ин! — никто никогда
так и не узнал, куда они девались! Растаяли в воздухе...
Победа Эмилии была встречена бурными аплодисментами и восторженными
криками. Даже носорог выразил громким ревом свое полное одобрение по поводу
счастливой развязки.
Донна Бента облегченно вздохнула и вернулась во двор. Она хотела продолжить
свою прерванную прогулку в тележке. Но не могла: тетушка Настасия
уже расселась там со всеми удобствами.
— Потерпите, — говорила добрая негритянка, — теперь мой черед. Кухарка
тоже человек, сеньора...
ЧАСТЬ ДЕВЯТАЯ. ЗАПИСКИ ЭМИЛИИ
ГЛАВА 1. ЭМИЛИЯ РЕШАЕТ — ПИСАТЬ ЗАПИСКИ И НЕ ЗНАЕТ, КАК НАЧАТЬ
Последнее время Эмилия очень много говорила о том, что она, мол, устала
от путешествий и приключений, хочет посидеть дома и собирается писать
записки.
— Но, в конце концов, маленькая чудачка, — сказала донна Бента, --
что ты понимаешь под словом "записки"?
— Записки — это история жизни человека и всего, что с ним случается
со дня его рождения до дня его смерти.
— В таком случае, — засмеялась донна Бента, — человек может писать
записки только после того, как умрет.
— Подождите, — сказала Эмилия, — писатель записок пишет, пока не
почувствует, что день смерти близок. Тогда бросает. Оставляет неоконченный
кончик записок и умирает спокойно.
— И твои записки тоже будут такие?
— Нет, потому что я не собираюсь умирать вообще. Притворюсь, что
умираю, и довольно. Последние слова моих записок будут такие: "И тогда я
умерла..." с многоточием. Но это одни сказки. Я напишу эту фразу и спрячусь
за шкаф, чтобы Носишка подумала, что я и правда умерла. Но это будет неправда.
Я потом выйду из-за шкафа. А все остальное будет чистая правда --
самая чистейшая, как говорит Педриньо.
Донна Бента улыбнулась:
— Чистая правда! Быть правдивой — это очень хорошо, но не всегда
легко, Эмилия.
— Я это прекрасно знаю, — отвечала кукла. — И знаю, что люди много
врут, а особенно в своих записках. Писатель записок все описывает так, чтоб
читатель был о нем хорошего мнения. А если он напишет чистую правду, то читатель
увидит, что он такой же человек, как и все. Но он, когда врет, очень
старается, чтоб было похоже на правду.
Донна Бента умолкла, задумавшись: простая тряпичная кукла, и как рассуждает!
А Эмилия срочно побежала разыскивать графа де Кукурузо. Ей не хотелось
пачкать пальчики в чернилах, и она решила писать свои записки не
своей рукой, а рукой графа.
— Граф, — сказала она, — вы будете мой секретарь, Достаньте бумагу,
перо и чернила. Я начинаю писать записки.
Ученый улыбнулся:
— Записки? Но разве у создания, которое так мало прожило на свете,
может быть материал для записок? Такое занятие подходит людям пожилым,
жизнь которых близится к концу.
— Делайте, что говорю, и не возражайте. Достаньте бумагу, перо и
чернила.
Граф принес бумагу, перо и чернила. Сел. Эмилия приготовилась диктовать.
Кашлянула. Глотнула воздух... Дело в том, что она не знала, как начать,
и, чтобы выиграть время, стала капризничать.
— Эта бумага не годится, уважаемый сеньор! Я хочу бумагу цвета неба
со всеми его звездочками. Чернила тоже не годятся. Я хочу чернила цвета моря
со всеми его рыбками. И хочу перо гуся со всеми его гусятками!
Граф поднял глаза к потомку с видом мрачного смирения. Потом попытался
объяснить Эмилии, что ее капризы совершенно неисполнимы: во-первых, у
донны Бенты нет гусей, а потом, такой бумаги и таких чернил вообще не существует.
— Тогда я не буду писать записки! — сказала Эмилия.
— Ваше дело... — пробурчал граф, — кто ж вас неволит? Мне же лучше.
Подумаешь!..
Но Эмилия все-таки решила писать, — пока что на той бумаге, какая
есть, и теми чернилами, какие есть, а там посмотрим.
— Может, когда пойдет в печать, — сказала она с надеждой в голосе,
— что найдутся и бумага со звездочками, и чернила морского цвета, и гусиные
перья...
Граф шумно расхохотался:
— Печатать гусиными перьями! Сказала!.. Печатают литерами, такими
брусочками с изображением букв.
— Ну, пускай, — примирительно отозвалась Эмилия, — я напечатаю гусиными
брусочками.
Граф в ответ только вздохнул и снова поднял глаза к потолку.
Они поместились в чуланчике, забитом всяким барахлом. Сиденьем служили
сложенные стопкой черепицы, а столом — перевернутый ящик. Эмилия расхаживала
из стороны в сторону, заложив руки за спину.
— Ну, давайте! — наконец сказала она. — Напишите на самом верху:
"Записки маркизы де Рабико". Самыми большими буквами.
Граф написал:
Записки маркизы де Рабико.
— Теперь пишите: "Глава первая".
Граф написал и ждал, что последует дальше. Эмилия, сморщив лоб, молчала...
Начать — это совсем не так легко. Гораздо легче закончить. Капнете
чернильную точку, и все, или напишите: "Конец". Но начинать — это ужас.
Эмилия думала, думала и наконец сказала:
— Поставьте вопросительный знак или лучше несколько... Поставьте
шесть.
Граф даже рот раскрыл от удивления.
— Ну, давайте, граф! Поставьте шесть вопросительных знаков, — настаивала
кукла. — Разве не видите, что я не знаю, что писать, и сама себя
спрашиваю?
Таким образом "Записки маркизы де Рабико" начинались довольно странно:
???????
Эмилия сосчитала вопросительные знаки: оказалось семь.
— Срежьте один, — распорядилась она. Граф вздохнул и вычеркнул последний
вопросительный знак, оставив только те шесть, которые были ему заказаны.
— Хорошо, — сказала Эмилия, — теперь напишите один... один...
один...
Граф написал три единицы: 1, 1, 1.
Эмилия обиделась:
— И очень глупо! Я ничего такого не велела писать. Я просто думаю
вслух. Я хотела только сказать, чтоб вы написали один восклицательный знак
после шести вопросительных.
Граф начал отдуваться и обмахиваться листом бумаги, как веером. Наконец
он сказал:
— Знаете что, Эмилия? Лучше посидите пока одна и решите окончательно,
что именно вы хотите писать. Когда у вас в голове будет план, позовите
меня. Иначе ничего не получится.
— Так ведь начать очень трудно, граф. В книжках бывает столько разных
начал. Не знаю, какое выбрать. Вы бы что предложили?
— Я бы предложил очень простую вещь; начинайте так, как начинаются
почти все записки: расскажите, кто пишет, когда этот "кто" родился, в каком
городе и тому подобное. "Приключения Робинзона Крузо", например, начинаются
так: "Я родился в году 1632-м, в городе Йорке, в семье с достатками", и так
далее.
— Превосходно! — воскликнула Эмилия. — Годится. Пишите: я родилась
в году... (три звездочки), в городе... (три звездочки), в семье с недостатками...
— Зачем столько звездочек?
— Для красоты. Пишите дальше: я родилась из старой юбки тетушки Настасий.
И родилась пустая. Уже после того как я родилась, меня набили такими
сухими стебельками золотого цвета, которые служат, чтобы набивать матрацы.
— Скажите прямо — соломой, чтоб всем было понятно.
— Ладно. Меня набили соломой, чтоб всем было понятно, и я стала жить
дура дурой, как все куклы. И была очень некрасивая. Глаза мне тетушка Настасия
вышила черными нитками, и даже не шелком, а просто катушечными. Ходила
я, широко расставляя ноги, как мальчишка продавец в лавке. Знаете, почему
они всегда так широко расставляют ноги?
— Строение тела, — отвечал граф.
— Никакого настроения. Это от привычки с малолетства стоять за прилавком,
продавая товары. Приходится пошире расставлять ноги, чтоб крепче
опереться на прилавок, а то попробуй-ка простоять так с утра до вечера! Так
и привыкают, а настроение тела тут ни при чем. Вот я и ходила, широко расставляя
ноги. Потом я исправилась. Теперь я ноги составляю узко. В остальном
я тоже исправилась. Тетушка Настасия меня много исправляла, и иголкой и
воспитанием. Носишка тоже, но больше воспитанием... Я родилась немая как
рыба. В один прекрасный день я научилась говорить.
— Я давно хотел знать эту историю, — сказал граф. — Вы что же,
проглотили язык попугая?
— Ничего подобного. Я говорила вначале, как попугай, это верно, но
язык я никакой не глотала — зачем такие гадости? Я просто проглотила разговорную
пилюлю, которую мне дал доктор Улитка, отличный врач. Носишка говорит,
что в пилюле была очень большая доза, потому я вначале говорила так
много, что как только я открою рот, так все затыкают уши. Потом я проговорила
излишек и теперь говорю на общем уровне.
— Ах, Эмилия, — сказал граф, — вы еще не дошли до общего уровня:
никто на свете не говорит столько, сколько вы.
— Да, но у меня язык не без костей. У меня язык с костями. Я умею
говорить вещи разумные и остроумные...
В этот момент в саду заревели, и Эмилия с графом разом повернули головы
к окну. Это Киндим звал свою приятельницу немножко поболтать.
— Послушайте, граф, — сказала Эмилия, — нам с Киндимом нужно обсудить
некоторые важные вопросы. Вы тут попишите один, ладно? Представьте себе,
что я диктую, и пишите. Описывайте случаи из моей жизни.
— А что писать-то? — покорно спросил ученый.
— А что хотите. Описывайте и описывайте...
— Но так записки будут мои, а не ваши, Эмилия!
— А вы не волнуйтесь. Я подпишу в конце... — сказала Эмилия. Сказала
и побежала в сад. Граф замер с пером в воздухе, размышляя, размышляя...
УРОКИ БЕСХВОСТОЙ ЛОШАДКЕ
Наконец граф начал так:
"Бесхвостая лошадка была совершенно безграмотна, необразованна и ничего
ни про что не знала. Эмилия стала давать ей уроки.
— Что такое дерево? — спросила учительница на первом уроке. — Не
знаешь?
Лошадка сохраняла то же выражение и не знала.
— Дерево, — сказала Эмилия, — это существо, которое не умеет говорить
и живет, стоя всегда на одном и том же месте. Вместо рук у него сучья,
вместо ногтей — листья. В чужие дела не суется, а, наоборот, дает плоды.
Одно дерево дает красные питанги — они особенно вкусные, когда уже совсем
темно-красные; зеленые, желтые или мало красные никто не хочет есть. Другое
дает желтые апельсины, сладкие и кислые; из кислых тетушка Настасия готовит
сладкое варенье. Третье — вон как то огромное (уроки всегда происходили в
саду) — дает черные шарики под названием "жабутикаба" — жа-бу-ти-ка-ба.
Не надо говорить "жа-ти-бу-ка-ба", потому что все будут смеяться. Бразильские
фрукты называются вообще-то очень длинно. Можно подумать, что жабутикаба
величиной с арбуз. А между прочим, это самый маленький из наших фруктов.
Черненький и вот такой малюсенький. Есть вопросы?
— ??
— Ну конечно, есть. Почему деревья никогда не уходят со своего места?
Потому что у них корни. Корни — это кривые ноги, которыми деревья уходят
в землю. И земля мешает им уйти в другое место. Они уходят, только когда
приходит топор.
— ?
— Топор — это злой зверь, который меняет форму дерева и его название.
Оно потом называется "полено". По-ле-но. Топор состоит из лезвия и
ручки.
— ?
— Да, у топора тоже есть ручка, за которую его держат. У топора одна
ручка, у корзинки тоже. У меня две, у тебя совсем нету, только ножки. Есть
вопросы?
— ?
Лошадка очень удивлялась, и было чему... У Эмилии вообще странный
способ выражаться. Она всегда говорит глупости. Но часто это очень умные
глупости. Она обо всем думает по-своему. Вот, например, как она объяснила
лошадке, что такое фрукты:
— Фрукты — это такие шарики, которые деревья вешают на свои ветки,
чтобы доставить удовольствие птичкам и людям. Внутри — сок или мякоть. В
яблоках — мякоть. В апельсинах — сок. А перец вообще не фрукт, а плод. Он
жжет язык, но огня в нем нету, а есть только такое выражение — "жжет". Про
огонь говорят "жжет" и про перец "жжет". В языке много слов значат разное.
И слово "язык" значит разное и для разного служит. Например, язык, который
нам посылают в баночках из Рио-Гранде, очень хорошо служит для обеда, для
ужина и даже для завтрака. А вот португальский, французский, английский и
разные другие языки служат, чтобы говорить. Хотя тетушке Настасии английский
язык служит плохо. Она знает только "олл райт", что в НьюЙорке означает
"очень хорошо", но у тетушки Настасии вместо "олл райт" получается "полно
врать". Я сама слышала, что она говорила донне Бенте так: "Полно врать,
сеньора. Ну где ж там очень хорошо, когда люди говорят, что в Нью-Йорке
этом все сплошная полиция, свистит-гудит и лепортеры у всех берут информацию
и всех снимают на улице моментально? А еще дома называются "небоскребы",
божье небо скребут то есть, и поезда ползают под землей, как черви какие!
Дело рук дьявола, сеньора, уж вы мне поверьте!" Так и сказала.
Следующий урок был о цветах.
— Цветок, — объясняла Эмилия, — это яркий и душистый сон, который
растения при помощи корней вытаскивают из темноты земли и раскрывают в воздухе.
Лошадка молчала, может, оттого, что была взволнована высоким слогом
Эмилии, а может, оттого, что не умела говорить".
КУКЛА И ПОКОРНЫЙ МАИС
Граф как раз дошел до того места записок, на котором кончается предшествующая
— Ну. как идет работа, Маис? — полюбопытствовала она. — Написали
что-нибудь? (Последнее время у Эмилии появилась привычка называть графа де
Кукурузе коротко и фамильярно — "Маис".)
— Колоссально много, Эмилия... Я описал, как вы давали уроки бесхвостой
лошадке.
— И вы рассказали, как я умно объясняла, и все мои идеи изложили,
да?
— Все как есть.
— Тогда прочитайте вслух. Граф прочел написанное.
Эмилии понравилось.
— Ну, я вижу, мои записки идут быстро, — сказала она. — Очень хорошо!
Я хочу доказать всем, что я все умею: играть, охотиться, писать записки...
— Ах, вы умеете писать записки? — иронически отозвался граф. --
Значит, писать записки чужой рукой и чужой головой это значит уметь писать
записки?
— А что вы думаете, граф? Разве мало есть на свете людей, которые
делают дела чужими руками и получают деньги за чужую работу, а славу — за
чужие идеи? И еще называют это "уметь устраиваться"... А я ведь только хочу,
чтоб мои записки были получше.
Граф вздохнул:
— Но ведь это же нехорошо, Эмилия... А если я откажусь и брошу ваши
записки, что вы тогда станете делать?
Эмилия расхохоталась:
— Дурачок! Думаете, растеряюсь? Я попрошу Киндима, это очень грамотный
носорог, он мне и закончит книгу. Он меня очень слушается, не как некоторые...
Так что лучше продолжайте и, главное, пишите правду.
Бедный граф опять вздохнул.
— Так о чем же теперь писать? — спросил он. — Тему-то хоть подскажите!
— А вы опишите, как мы познакомились с Перышком, как он вдруг исчез,
когда мы вернулись из Страны Басен, и как мы ему послали письмо, помните?
Педриньо написал письмо и послал Рабико догонять Перышко. В письме говорилось:
"Друг Перышко! Напиши, когда ты опять приедешь? И куда повезешь? И
вообще мы тут все сомневаемся, как тебя зовут по-настоящему? Напиши. Только
не ври. Напиши серьезно. Твой друг Педриньо". Это письмо Педриньо написал
наскоро на бумаге, в которую раньше были завернуты бутерброды с ветчиной. Я
это хорошо помню, потому что я сама подобрала эту бумагу с земли и дала
Педриньо, чтоб он написал письмо. Педриньо написал, сложил письмо очень аккуратно
и сказал Рабико: "Беги скорее за ним, отдай и подожди ответа".
В этом месте рассказа граф прервал Эмилию:
— Помню, помню, все было именно так. Я продолжу сам. Рабико побежал,
но вскоре остановился и спрятался за муравейником. Письмо вкусно пахло...
Ну, в общем, запах ветчины вскружил Рабико голову, и он съел письмо вместе
со всеми вопросами, даже не догадавшись сначала прочесть, чтоб хоть узнать
Граф написал историю со съеденным письмом и тут вспомнил, что у него
тоже есть руки, и остановился, чтоб их потереть. Потер и перечел последнюю
главу. Ему понравилось. Он даже засмеялся и подумал про себя: "Мастак я писать-то!
Но все равно, сколько б я ни писал, меня писателем не назовут,
нет. Эмилия не допустит. Эта нахалка все мои произведения подпишет сама..."
Граф постепенно раздражался и вдруг разразился:
— Я ей покажу! — сказал он вслух. — Я такое напишу! А когда она
придет и заставит меня читать, я это место пропущу. Вот что!.. И он стал
писать:
"Портрет Эмилии.
Эмилия — бессердечная тиранка. Никого ей не жалко. Когда тетушка
Настасия режет кур, все убегают и затыкают уши. Эмилия, напротив, помогает,
дает советы. Кроме того, она ужасная эгоистка. Думает только о себе и своих
планах. Потому она такая богатая. У меня, например, нет ничего, кроме шляпы,
а вы побывайте когда-нибудь в кукольной комнате Эмилии: чего там только
нету! Целый музей! Потому что она дьявольски любопытна, все хочет знать,
все ее интересует; что найдет — ничего не бросает, все, говорит, в хозяйстве
пригодится. Во-первых, она собирает головы, руки и ноги всех кукол,
которых ломает Носишка, и делает себе из них родственников. Собирает цветные
стеклышки, черепочки. Как-то раз она нарочно разбила зеленую чашку донны
Бенты, чтоб дополнить свою коллекцию черепочков, а то зеленого у нее,
видите ли, не было и, значит, по ее мнению, коллекция была "не в порядке".
А в отношении порядка Эмилия просто ненормальная. Во всем любит порядок --
страсть!
В отношении коллекций она тоже ненормальная. У нее коллекции всего:
она сушит бабочек, сушит жучков, сушит цветы. Чего она только не сушит! У
нее есть сушеная летучая мышь — чучело. И как она успевает наводить порядок
в своем хозяйстве и собирать все эти коллекции, когда она целый день
шныряет по дому и по саду? Просто ума не приложу! Есть у нее и коллекция
марок. Только она их собирает тоже по-своему, не как все люди. А именно:
вырезает из них головки и другие рисуночки и наклеивает в альбом...
Эмилия — существо непонятное. Она иногда совершает безумные поступки,
а иногда проявляет такой ум, что все просто поражаются. Говорит такие
глупости, что уши вянут, а вдруг возьмет, да и скажет что-нибудь такое, что
даже донну Бенту заставит призадуматься. Воображение-то у нее и правда богатое:
начнет мечтать и строить планы — так хочешь не хочешь, а заслушаешься.
И до чего ж хитра, негодяйка! Иной раз кажется, что она всех насквозь
видит и может угадать сегодня, что случится завтра; быстро соображает,
отрицать не могу: что касается сообразительности, так такой второй, как
Эмилия, в целом мире не найдете...
И каких она только не придумывает шалостей! Как-то раз, после ее очередной
выходки, я спросил ее:
— Эмилия, но, в конце концов, что вы за существо?
Она вздернула этот свой нахальный вышитый нос и сказала:
— Существо независимое!
Я задумался. Действительно, Эмилия — самое независимое на свете существо.
Даже имена всем дает другие — которые, по ее мнению, подходят. Носорога
называет Киндим, меня — Маис... Ну что вы на это скажете!
Упряма она невозможно: если что задумает, так пристанет к вам как
клещ — не отдерете. Так что вы уж на все соглашаетесь, только бы отстала.
Но, если сказать по совести, сколько бы ее все ни ругали — и дурой, и упрямой
ослицей, и как-нибудь еще, — а в трудный момент всетаки прибегаем к
ней: "Эмилия, ну что же ты, придумай что-нибудь! Где ж твои идеи?" А идей у
Эмилии больше, чем блох у бродячего пса. Зато уж как она гордится своими
идеями, как нос задирает! Даже бывает недовольна, если что-нибудь хорошее
придумает кто-то другой.
— Моя сила не в руках, а в голове, — говорит. Это-то верно: стоит
Эмилии ударить себя по голове, как из этой головы начинают вылетать мысли,
как осы из гнезда. А то, бывает, подопрет голову руками, словно выжимает
идею, посидит так немного и вдруг сверкнет глазами — значит, идея выжалась.
Но, думаете, она всегда даст вам совет? Ничего подобного: только в
случае большой опасности или когда происходит нечто особо важное; мелочи
жизни ее, видите ли, не занимают. Зато надо сознаться, что из всякого трудного
положения она всегда находит выход: сколько раз она нас всех спасала
от больших бед. Вот-вот, кажется "конец света", как говорит тетушка Настасия,
и вдруг Эмилия выкинет какую-нибудь из своих штучек, и смотришь — все
уладилось. Она ведь ничего не боится, ни перед чем не останавливается и никогда
не вешает свой наглый нос.
Мысли у нее — как молнии, а глаза — как подзорные трубы: если б на
луне была блоха, она бы и ее увидела — ей же всюду сунуться надо! И вот
что возмутительно: несмотря на все ее чудовищные недостатки, ее почему-то
все вокруг обожают и без нее не обходится ни одно дело. Да и не может обойтись,
потому что от Эмилии вы никуда не скроетесь — она все равно вас нагонит,
как ветер. Один раз..."
В этом месте записок вошла Эмилия.
— Ну, как дела, граф? Еще главу написали?
— Написал, — отвечал граф, несколько смутившись. — Еще главу,
да...
— О чем?
Граф не знал, как вывернуться:
— Я написал про... про то, как вы...
— Ах, граф, граф! — перебила Эмилия. — Вы умеете врать не лучше
меня... У вас такой вид, как у кошки, которая знает, чье мясо съела. Давайте-ка
сюда мои записки!
Бедный граф покраснел до корней соломинок. Невозможно обмануть этого
чертенка! Он молчал. Эмилия схватила листки и пробежала глазами последнюю
главу. Задумалась... Но граф напрасно дрожал и ждал страшной сцены: никакой
сцены не последовало. Эмилия только сказала:
— Вы меня предали, сеньор. Написали здесь кучу всяких гадостей, видно,
хотели опорочить меня перед читателями. Но, если подумать, то все правда.
Врать не люблю, так что пусть останется.
Она снова перечла последнюю главу:
— Да, у меня есть все эти черты и еще многие другие. Ничего вычеркивать
не нужно; напротив, можно прибавить...
И вдруг Эмилию осенило:
— Знаете что, граф? Вы можете идти. Я сама закончу мои записки.
Она не особенно вежливо вытолкнула графа из чуланчика, взяла в руки
перо и задумалась...
ЧУЛАНЕ
Но тут в дверь постучали. Это была донна Бента.
— Меня удивило, что сегодня тихо, и я пришла посмотреть, в чем дело,
— сказала добрая старушка.
— Все в порядке, донна Бента. Просто я пишу записки. Граф начал, а я
продолжаю.
— И что же ты пишешь?
— Я пишу, что было. Я пишу правду и иногда выдумываю разные фантазии.
— Если выдумываешь фантазии, так это фантастическая повесть, а не
записки.
— Это фантастические записки. Хотите почитать?
— Сейчас нет. Я должна помочь тетушке Настасии выбрать курицу к обеду.
Когда закончу это дело, тогда обязательно почитаю. Мне правда интересно,
что у тебя в голове...
— Вошек нет... — сказала Эмилия.
Донна Бента рассмеялась и вышла, а Эмилия подняла глаза к потолку и
опять задумалась: "Ну вот, старушки всегда во все вмешиваются. Теперь не
помню, что хотела писать... Ага, помню... Собиралась всех описать..." Эмилия
опять взялась за перо.
— А-а, сеньора Эмилия! — раздались два голоса у нее за спиной. --
Пишите записочки, вот как!
Это были Носишка и Педриньо, которым донна Бента ("И когда успела?..
Уж эти старушки..." — подумала Эмилия) уже все рассказала.
— Я хочу почитать кусочек, — сказала Носишка.
Эмилия заслонила записки рукой:
— Нельзя. Еще не принято к печати.
— Да чего ты капризничаешь? Боишься, что я их съем? — И Носишка
вырвала у Эмилии листки и стала читать.
Прочла пару страниц. Ей понравилось. — Забавно, правда, Педриньо.
Взгляни-ка.
Педриньо и Носишка прочли еще кусочек, и в результате им самим ужасно
захотелось писать записки.
— Я начну мои сейчас же! — сказала Носишка, бросив листки на пол и
галопом выбегая из комнаты.
— И я тоже! — воскликнул Педриньо и выбежал тоже галопом.
— Завидки берут, — пробормотала Эмилия. — Что я ни начну, они сразу
же хотят делать то же самое...
Она собрала с полу листки. Зевнула. Взглянула на свои пальцы.
— До чего устаешь писать! Как было удобно, когда граф... — И она,
вздохнув, начала следующую главу, последнюю.
ЖЕЛТОГО ДЯТЛА
"Я сосчитала написанные листки и вижу, что их уже много. Пора кончать.
Эта тетрадь будет "Часть первая" моих записок. Вторую я напишу, когда
буду старушка.
Раньше, чем капнуть последнюю точку, я хочу сообщить вам одну вещь:
т
...Закладка в соц.сетях
