Жанр: Детская
Эмиль из Леннеберги 1-4.
...ло приходить... - начала
Лина и тут же осеклась.
Но было уже поздно. Креса-Майя опять обозлилась, да и неудивительно.
Король Карл Двенадцатый, скажу тебе, жил лет двести назад, и КресаМайя
уж никак не могла быть такой древней старухой.
Но Эмиль снова стал ластиться к ней. И тогда она рассказала про чудищ
еще пострашнее волков, которые выползали из логова лишь лунными ночами и
неслышно крались по лесу. Чудища эти умели говорить, сообщила Креса-Майя,
ведь они были не просто волками, а оборотнями - полулюдьми-полуволками,
и опаснее их никого на свете не было. Встретится, бывало, этакое
чудище при лунном свете - пиши пропало, ведь страшнее зверя не придумаешь.
Поэтому по ночам, когда светит луна, людям из дома не надо и носа
высовывать, сказала Креса-Майя и осуждающе посмотрела на Лину.
- Хотя Карл Двенадцатый... - снова начала Лина.
Креса-Майя в сердцах отшвырнула карды [11], которыми чесала шерсть, и
сказала, что ей пора домой, мол, стара она и сильно притомилась.
Вечером, когда Эмиль и Ида лежали в кроватках в горнице, они снова
заговорили о волках.
- Хорошо, что теперь они здесь не водятся, - сказала Ида.
- Не водятся? - переспросил Эмиль. - Откуда ты это знаешь, раз у тебя
нет волчьей ямы, чтоб их ловить?
Еще долго Эмиль лежал с открытыми глазами и думал о волках, и чем
больше он думал, тем больше убеждался, что, будь у них яма, в нее обязательно
попался бы волк. Задумано - сделано, уже на следующее утро Эмиль
принялся копать яму между столярной и кладовой. Летом здесь буйно росла
крапива, а теперь она лежала на земле, черная и увядшая.
Волчью яму надо рыть долго, чтобы она была глубокой и волк не мог бы
выбраться из нее, если уж туда угодит. Альфред помогал Эмилю и время от
времени брался за лопату, но все же яма так и осталась невырытой почти
до самого Нового года.
- Не беда, - говорил Альфред, - волки все равно не выйдут из леса до
зимы, пока не похолодает и у них от холода животы не подведет.
Маленькая Ида задрожала от страха, представив себе изголодавшихся
волков, которые студеной зимней ночью выйдут тайком из леса, подкрадутся
к дому и завоют под окнами.
Но Эмиль ни капельки не испугался. Его глаза горели. Он с восторгом
глядел на Альфреда, представляя себе, как волк свалится в его яму.
- Теперь я прикрою яму ветками и еловыми лапами, чтобы волк ее не заметил,
- сказал он, довольный, и Альфред с ним согласился.
- Это уж верно! "Без хитрости не проживешь", говорит Дурень-Юкке,
схватив вошь пальцами ног, - добавил Альфред.
Эти слова как присказку частенько вспоминали в Леннеберге, но Альфреду
не следовало бы ее повторять, поскольку Дурень-Юкке как-никак приходился
ему родным дедушкой и жил на старости лет в Леннебергской богадельне,
приюте для бедняков. А над своим дедушкой нехорошо смеяться, хотя
Альфред вовсе не имел в виду ничего дурного, а лишь повторял то, что
говорили другие.
Теперь оставалось ждать, когда настанут лютые холода, а они были не
за горами. В самом деле, они скоро и нагрянули.
Перед самым Рождеством разъяснилось, ударил морозец и, как всегда бывает,
повалил снег. То-то было радости! Снег кружил и кружил над хутором
Каттхульт, над Леннебергой и над всем Смоландом, пока вся округа не
превратилась в один сплошной снежный сугроб. Из снега чуть торчали лишь
колья изгородей, и по ним можно было догадаться, где проходит дорога. И
ни один даже самый острый глаз не мог бы разглядеть волчью яму. Яму,
словно ковром, накрыло пушистым снегом, и Эмиль каждый вечер беспокоился
только о том, как бы ветки и еловые лапы не провалились под тяжестью
снега до той поры, когда явится волк и рухнет в яму.
В Каттхульте настала горячая пора - к Рождеству здесь готовились основательно!
Сперва устраивали большую стирку. Лина и Креса-Майя, стоя на
коленях на обледенелых мостках хуторского ручья, полоскали белье. Лина
дула на потрескавшиеся от мороза пальцы и плакала.
Потом закололи большого откормленного поросенка, и тогда уж людям, по
словам Лины, не осталось места на кухне. Там рядом с блюдами свиного
студня, ветчины, копченой грудинки и другой вкусной еды громоздились горы
пальтов, кровяной колбасы, свиной колбасы, жареной колбасы, зельца и,
наконец, колбас, начиненных кашей и картошкой. А какое Рождество без
можжевелового кваса! Он долго бродил в большой деревянной кадушке, в пивоварне.
Пекли столько всего, что просто диву даешься: белый хлеб и
сладкие хлебцы на патоке, хлеб ржаной и шафранные булочки с изюмом,
простые пшеничные булки, пряники, особые маленькие крендельки, меренги -
воздушные пирожные из белка - и пирожные с кремом. А еще готовили клецки.
Всего не перечтешь. И понятно, в праздник нужны свечи. Лина и мама
Эмиля почти целую ночь отливали из воска свечи - большие, маленькие и
даже рогатые. Рождество уже стояло на пороге. Альфред и Эмиль запрягли
Лукаса в санирозвальни и поехали в лес за елкой, а папа Эмиля пошел на
гумно и принес несколько снопов овса, которые приберег для воробьев.
- Одно разорение, - сокрушался он, - но ведь и воробьи хотят в праздник
попировать.
А сколько еще было таких, кто хотел бы попировать в праздник! Например,
нищие из богадельни. Ты, верно, не знаешь, кто такие нищие и что
такое богадельня? Вот и радуйся этому! Если б я стала рассказывать подробнее
о богадельнях, получилась бы история почище того, что рассказывала
Креса-Майя об убийцах, привидениях и лютых зверях. Представь себе маленькую
убогую лачугу с несколькими каморками, в которых в тесноте ютятся
бедные изможденные старики и старухи. Они не живут, а мучаются от
грязи и вшей, голодные и несчастные. Теперь ты знаешь, что такое богадельня.
Леннебергская богадельня была, пожалуй, ничуть не хуже других,
хотя не приведи Бог никому туда попасть, когда наступит старость и не
будет сил заработать на кусок хлеба.
- Бедный дедушка, - часто говаривал Альфред, - невеселая у него
жизнь. Еще бы куда ни шло, если бы Командорша не была такой ведьмой.
Командоршей называли старостиху, которая верховодила в богадельне.
Понятно, она тоже была нищенкой, но посильнее и покрепче других, да еще
злющая-презлющая. Поэтому ее и назначили командовать в богадельне, чего
никогда бы не случилось, если бы Эмиль успел к тому времени подрасти и
стать председателем муниципалитета. Но пока, к сожалению, он был лишь
маленьким мальчиком и ничего не мог поделать со старостихой. Дедушка
Альфреда боялся ее, и все другие бедняки тоже.
- Вишь, она аки лев рыкающий средь овечьего стада, - любил повторять
Дурень-Юкке.
Чудаковат был этот Юкке и говорил так, будто Библию читал, но добряк,
и Альфред очень любил своего старого деда.
Те, кто жил в богадельне, никогда не ели досыта.
- Такая уж у них горькая доля, - сетовала мама Эмиля. - Горемыки,
ведь им тоже надо чем-нибудь полакомиться в праздник.
Вот почему за несколько дней до Рождества можно было видеть, как
Эмиль вместе с Идой пробираются по заснеженной дорожке к богадельне, волоча
огромную корзину. Мама Эмиля положила в нее всякой всячины: разные
колбасы, свиной студень, ветчину, пальты, а также булки, шафранные булочки
с изюмом, пряники и еще свечи, и даже маленькую берестяную табакерку
с нюхательным табаком для Дурня-Юкке.
Лишь тот, кто сам долго голодал, может понять, как обрадовались бедняки,
когда Эмиль и Ида ввалились со своей корзиной в богадельню. Они
тотчас захотели полакомиться - ДуреньЮкке, Калле-Лопата, Юхан-Грош, Придурок-Никлас,
Пройдоха-Фия, Кубышка, Виберша, Блаженная Амалия и все остальные.
Но Командорша сказала:
- Не раньше праздника, зарубите себе на носу!
И никто не посмел возразить ей.
Эмиль и Ида вернулись домой. Тут подоспел и сочельник. В Каттхульте в
канун праздника было очень весело, и на другой день тоже. Когда они поехали
к заутрене в Леннебергскую церковь, Эмиль просто сиял от радости,
сидя в санях, потому что Лукас и Маркус летели так, что снег бил из-под
копыт и они обгоняли все другие сани. Во время службы Эмиль вел себя
очень хорошо, и мама его записала в синей тетради:
"Етот мальчик ваабще-то благочестив и ни проказничает на крайней мере
в церкви".
Весь первый день праздника Эмиль был также на редкость послушным. Они
с Идой мирно занялись новыми игрушками, и на хуторе воцарилась благодатная
тишина.
Но вот наступил второй день праздника. Родители Эмиля должны были
ехать в гости на хутор Скорпхульт, что в другом конце прихода. Все в
Леннеберге хорошо знали Эмиля, и поэтому хозяева пригласили папу и маму
без детей.
- Мне-то что! - сказал Эмиль. - Им же хуже. Так этим хозяевам Скорпхульта
и не удастся со мной познакомиться.
- И со мной тоже, - добавила Ида.
Все, конечно, думали, что Лина в тот день останется дома и присмотрит
за детьми, но она с утра ударилась в рев. Ей во что бы то ни стало захотелось
проведать мать, которая жила на торпе неподалеку от Скорпхульта.
Лина, верно, смекнула, что неплохо было бы прокатиться в санях, раз хозяевам
все равно ехать в ту сторону.
- Так и быть, - сказал Альфред, - я могу присмотреть за детьми. Еда в
доме есть, а я пригляжу, чтобы они не трогали спички и не набедокурили.
- Смотри только, как бы Эмиль чего не натворил, - сказал папа Эмиля и
сумрачно посмотрел себе под ноги. Но тут вступилась мама:
- Эмиль - чудесный малыш, и он не всегда проказничает, по крайней мере
не в праздники. Не реви, Лина, поедешь с нами!
И они укатили.
Альфред, Эмиль и Ида стояли у окна и глядели вслед саням до тех пор,
пока они не скрылись за холмами. Потом Эмиль радостно запрыгал, словно
козлик.
- Эх, и заживем мы теперь! - воскликнул он.
Но тут Ида показала своим тонким пальчиком на дорогу.
- Гляньте-ка, Дурень-Юкке идет, - сказала она.
- И верно, - подтвердил Альфред. - Что там еще стряслось?
Все знали, что Юкке запрещено отлучаться из богадельни. У него было
неладно с головой, и он не запоминал дороги. Так, во всяком случае, утверждала
Командорша.
- Он, того и гляди, заблудится, потом ищисвищи, - говорила она. - А у
меня нет времени бегать и искать его.
Но до Каттхульта Юкке добирался благополучно. Вот и теперь он ковылял
по дороге, весь высохший и сморщенный, с седыми космами, свисавшими на
уши. Вскоре он уже стоял на пороге кухни и всхлипывал.
- Нам не дали ни одного пальта, - прошамкал он. - И ни кусочка колбасы.
Старостиха все забрала себе.
Больше он не мог вымолвить ни слова и только плакал.
Тут Эмиль разозлился. Он так сильно разозлился, что Альфред и Ида едва
осмеливались взглянуть на него. Дико сверкнув глазами, он схватил со
стола фарфоровую миску.
- Подать сюда старостиху! - закричал он и швырнул миску о стену с такой
силой, что только черепки закружились по кухне. - Где мое ружье?
Альфред не на шутку испугался.
- Уймись, пожалуйста, - попросил он. - Тебе вредно так злиться!
Потом Альфред стал гладить и утешать своего несчастного дедушку и
расспрашивать, почему Командорша так плохо с ними обошлась. Но Юкке знай
себе твердил:
- Нам она не дала ни единого пальта и ни кусочка колбасы. А мне и
та-ба-бака моего не дала, - плакал он.
Тут Ида снова показала на дорогу.
- Гляньте-ка, Кубышка идет, - сказала она.
- Это за мной... - сказал Юкке и весь затрясся.
Кубышка была маленькая шустрая старушка из богадельни. Стоило Юкке
исчезнуть, как старостиха посылала ее в Каттхульт. Ведь чаще всего он
ходил туда к Альфреду, да и мама Эмиля всегда была добра к беднякам.
От Кубышки они и узнали, как все произошло. Командорша спрятала угощение
в шкаф на чердаке, где в ту пору было довольно холодно. А когда
она в праздник пришла за едой, то там будто бы не хватало одной самой
маленькой колбаски, и тут старостиха словно белены объелась.
- Аки лев рыкающий средь овечьего стада, - сказал Дурень-Юкке, и Кубышка
поддакнула ему.
Что тут было! Из-за несчастной колбаски Командорша всем учинила допрос
и готова была прямо на месте разделаться с бедным грешником, стянувшим
колбаску. "Я вам такой праздник устрою, что ангелы Божьи восплачут
на небесах!" - пригрозила она.
- Так оно и вышло, - сказала Кубышка.
Как ни кричала, как ни буйствовала старостиха, никто не захотел признаться,
что украл колбаску. А некоторые даже подумали, что старостиха
все выдумала, лишь бы заграбастать себе гостинцы. И правда. Рождество у
них вышло такое, что ангелы плакали на небесах, рассказывала Кубышка. А
Командорша целый день восседала в своей чердачной каморке за праздничным
столом с зажженными свечами и уплетала за обе щеки колбасу, пальты, ветчину
и шафранные булочки с изюмом до тех пор, пока чуть не лопнула, этакая
прорва толстая. А внизу вдоль голых стен сидели бедняки и лили слезы:
им досталось на праздник всего-навсего несколько ржавых селедок.
То же самое повторилось и на другой день. Старостиха снова поклялась,
что никто даже полпальта не получит, пока вор не приползет к ней на коленях
и не признает свою вину. Затем в ожидании повинной она опять уселась
наверху и ела - ела без конца, не желая ни с кем разговаривать. Кубышка
сама много раз подсматривала в замочную скважину и видела, как лакомые
гостинцы, посланные мамой Эмиля, один за другим исчезали в широкой
пасти старостихи. Но теперь она, видно, испугалась, что Юкке пошел в
Каттхульт ябедничать, и наказала Кубышке живым или мертвым немедленно
доставить его обратно.
- Так что лучше всего пойти сразу, Юкке, - сказала Кубышка.
- Эх, дед, ну и дела, - вздохнул Альфред. - Нет счастья тому, кто ходит
с сумой!
Эмиль не сказал ничего. Он сидел на лавке и только скрежетал зубами.
Еще долго после того, как Юкке и Кубышка ушли из дому, он не вставал с
места и, видно, что-то обдумывал. Наконец он хватанул кулаком по лавке и
воскликнул:
- А я знаю, кто закатит пир на весь мир!
- Кто? - спросила Ида.
Эмиль снова ударил кулаком.
- Я! - ответил он.
И Эмиль рассказал им о том, что придумал. Он устроит такой пир, что о
нем долго будут вспоминать в округе! Пусть все бедняки из Леннебергской
богадельни приходят к ним в гости, и точка!
- Эмиль, Эмиль, - боязливо спросила Ида, - а это не новая проделка?
Альфред тоже побаивался, как бы это не оказалось новой шалостью. Но
Эмиль уверял, что никакая это не проделка, а, наоборот, доброе дело. И
ангелы на небесах захлопают в ладоши так же громко, как прежде плакали.
- Да и мама обрадуется, - добавил Эмиль.
- Ну а что скажет папа? - спросила Ида.
- Гм, - хмыкнул Эмиль. - Хотя все равно никакая это не проделка.
Потом он умолк и снова задумался.
- Труднее всего будет вытащить их из этой львиной пещеры, - сказал
он. - Пошли, может, там что придумаем!
Между тем Командорша уплела все подчистую: колбасу и пальты, ветчину
и студень, все шафранные булочки с изюмом и пряники; она вынюхала до
последней крошки табак ДурняЮкке. Теперь она сидела на чердаке мрачнее
тучи. Так бывает со всяким, кто совершил подлость и к тому же объелся
пальтами. Вниз к беднякам ей спускаться не хотелось, потому что они
только вздыхали и осуждающе смотрели на нее, не говоря ни слова.
Так вот и сидела она насупившись на чердаке, как вдруг кто-то постучал
в дверь, и она быстро спустилась вниз по лестнице - посмотреть, кто
пришел.
На крыльце стоял Эмиль, Эмиль из Каттхульта. Командорша перепугалась
не на шутку. Видать, Юкке или Кубышка наябедничали, а то зачем бы ему
было приходить?
Маленький Эмиль поклонился и вежливо спросил:
- Не оставил ли я свой складной ножик, когда был здесь в последний
раз?
Надо же, какой хитрец был этот Эмиль! Ножик преспокойно лежал у него
в кармане брюк, это уж точно, но ему как-то надо было объяснить, зачем
он сюда пришел.
Командорша заверила его, что никто никакого ножа не видал. И тогда
Эмиль спросил:
- Ну как, понравилась вам колбаса? А свиной студень и другие гостинцы?
Командорша опустила глаза и уставилась на свои здоровенные ножищи.
- Как же, как же, - поспешно забормотала она, - ведь дорогая хозяйка
из Каттхульта знает, чем порадовать бедняков. Передай ей низкий поклон!
И тогда Эмиль сказал то, ради чего он пришел сюда, но упомянул об
этом вскользь, будто невзначай, а вовсе не как о важном деле:
- Мама и папа в гостях в Скорпхульте.
Командорша оживилась:
- Неужто в Скорпхульте нынче пируют? А я и не знала!
"Это уж точно, иначе ты давно уж была бы там", - подумал Эмиль.
Как и все в Леннеберге, он хорошо знал, что случись где-нибудь в округе
праздник, так на кухне без Командорши не обойтись. Она точна как
часы. И не отвяжется, пока не отведает хотя бы сырной лепешки. Ради лепешки
она готова была пойти хоть на край света. Если ты бывал когданибудь
на празднике в Леннеберге, то знаешь не хуже Командорши, что на
стол там обычно выставляют длинные ряды сверкающих медных мисок с громадными
сырными лепешками, которые гости привозят в подарок хозяевам. В
Леннеберге их называют гостинцами.
- На столе там семнадцать сырных лепешек, - сказал Эмиль. - Вот здорово,
верно?!
Разумеется, Эмиль не мог точно знать, было ли там семнадцать лепешек,
но он и не настаивал, врать он не хотел. Он лишь намекнул:
- ...семнадцать сырных лепешек. Вот здорово, верно?!
- Ну и ну! - обрадовалась Командорша.
С тем Эмиль и ушел. Он добился чего хотел и не сомневался, что через
полчаса Командорша будет шагать по дороге в Скорпхульт.
Ясное дело, он не ошибся. Эмиль, Альфред и маленькая Ида притаились
за поленницей и вскоре увидели, как из дома вышла Командорша, закутанная
в свою самую толстую шерстяную шаль, с нищенской сумой под мышкой, и
направилась в Скорпхульт. Но вот ужас-то: она заперла за собой дверь на
ключ и бросила ключ в свою суму. Нечего сказать, хорошенькое дельце! Теперь
все они, эти несчастные бедняки, оказались взаперти, как в тюрьме.
Старостиха, видно, считала, что так оно и должно быть. Пусть только Дурень-Юкке
попробует выбраться из дома, он увидит, кто здесь командует и
с кем шутки плохи.
И она резво засеменила толстыми ногами по дороге в Скорпхульт.
Эмиль подошел к двери и дернул ее. Он сразу понял, что она заперта
крепко-накрепко. Потом Альфред и маленькая Ида тоже попытались ее открыть.
Да, дверь, без сомнения, была заперта на ключ.
Тем временем к окну прильнули бедняки и испуганно уставились на троицу,
которая пыталась проникнуть к ним в дом. Эмиль закричал:
- Гулять вам на пиру в Каттхульте, если мы вызволим вас отсюда!
И в лачуге зажужжали, словно растревоженные пчелы в улье. Вот радость-то
нежданная-негаданная! И беда - непоправимая! Ведь все равно они
заперты, и, как ни ломай голову, им отсюда не выбраться.
Ты, может быть, спросишь, почему они не открыли окно и не вылезли во
двор? Ведь это не так уж и трудно? Сразу видно, что ты никогда не слыхал
о внутренних рамах. В зимнюю пору невозможно было открыть окна в богадельне
именно изза этих внутренних рам. Они были плотно вставлены и заклеены
бумажными полосками, чтобы ветер не проникал в щели.
"Ну а как же тогда проветривали комнаты?" - вероятно, удивишься ты.
Дорогое дитя, ну как можно задавать такие глупые вопросы! Кто тебе сказал,
что в богадельне проветривали каморки? Кто станет заниматься такой
ерундой! Ну кому это нужно, если свежий воздух и так проникал в дом через
печную трубу и щели в полу и стенах?
Нет, куда там, через окно этим несчастным старикам не выбраться!
Правда, в доме одно маленькое оконце все же открывалось и зимой, но
оно было высоко над землей в чердачной каморке Командорши, и ни один
бедняк, как бы он ни был голоден, не решился бы прыгнуть с такой высоты,
чтобы отправиться в гости. Потому что это уж точно был бы прыжок прямо
на тот свет.
Но Эмиль не отступил перед таким пустячным препятствием. Он тотчас
отыскал лестницу, запрятанную под дровяным сараем, и приставил ее к чердачному
оконцу, которое радостно распахнула Кубышка. Альфред забрался
наверх. Он был рослый и сильный, и ему ничего не стоило осторожно спустить
по лестнице маленьких тощих старичков и старушек. Понятно, они охали
и причитали, но все, как один, благополучно вылезли из окна и оказались
внизу на земле. Все, кроме Блаженной Амалии. Она боялась высоты и
ни за что не хотела вылезать в окно. Виберша пообещала принести ей всего,
что только сможет захватить с собой, и Амалия успокоилась.
Случись кому-нибудь ехать по дороге в Каттхульт в конце этого праздничного
дня, когда уже стало смеркаться, он, наверно, подумал бы, что
повстречал вереницу серых призраков, которые, хромая, пыхтя и отдуваясь,
карабкались по склону на вершину холма, где стоял хутор. И в самом деле,
они были похожи на привидения в своих рубищах, эти жалкие нищие, зато
они щебетали, будто жаворонки, и резвились, словно дети. Ох-хохо, ведь
столько лет минуло с тех пор, как они были на праздничном пиру. Они радовались,
представляя себе, как перепугается Командорша, когда вскоре
вернется домой и найдет лачугу пустой, если не считать одной бедной старушки.
- Хи-хи-хи, так Командорше и надо, - сказал Юхан-Грош. - Хи-хи-хи,
одна без бедняков, то-то ей будет сладко!
Довольные, они все вместе смеялись над старостихой. Потом они вошли в
празднично убранную кухню Каттхульта и оторопели. А когда Эмиль зажег
пять больших свечей в подсвечнике и их пламя отразилось в начищенных до
блеска медных тазах, а посуда засверкала и засияла на свету, все затихли,
а Дурень-Юкке даже подумал, уж не угодил ли он прямо на небеса.
- Гляньте-ка, здесь свечи и вечное блаженство, - сказал он и заплакал,
потому что плакал теперь Юкке и в радости, и в горе.
Но Эмиль сказал:
- Будем пировать!
И праздник начался. Эмиль, Альфред и маленькая Ида принялись таскать
из кладовой все, что только могли унести. И я хочу рассказать тебе, что
они поставили на стол.
Блюдо с пальтами.
Блюдо со свиной колбасой.
Блюдо со свиным студнем.
Блюдо с печеночным паштетом.
Блюдо с жареной колбасой.
Блюдо с котлетами.
Блюдо с телячьими фрикадельками.
Блюдо с копченой грудинкой.
Блюдо с крупяной колбасой.
Блюдо с картофельной колбасой.
Блюдо с селедочным салатом.
Блюдо с солониной.
Блюдо с присоленным говяжьим языком.
Блюдо с большим рождественским окороком.
Блюдо с головкой рождественского сыра.
Блюдо с белым хлебом.
Блюдо со сладкими хлебцами на патоке.
Блюдо с ржаным хлебом.
Кувшин можжевелового кваса.
Кувшин с молоком.
Миску рисовой каши.
Поднос с сырными лепешками.
Вазу с черносливом.
Блюдо с яблочным пирогом.
Вазу со взбитыми сливками.
Вазу с клубничным вареньем.
Вазу с имбирными грушами.
Запеченного целиком молочного поросенка, украшенного сахарной глазурью.
Вот, кажется, и все. Я могла забыть три, ну от силы четыре, самое
большее пять блюд, но остальное я все перечислила.
Они сидели за столом, эти старички и старушки из богадельни, и терпеливо
ждали, пока все принесут. При виде каждого нового блюда их глаза
разгорались все сильнее.
Наконец Эмиль пригласил их:
- Пожалуйста, налетайте!
И они принялись уплетать угощение так, что только за ушами трещало.
Альфред, Эмиль и маленькая Ида тоже сидели за столом. Но Ида съела
всего несколько фрикаделек. Она все думала, уж не новая ли это проделка
Эмиля, на самом деле. Она вдруг вспомнила: ой, и верно, ведь завтра утром
к ним в Каттхульт на третий день праздника приедут в гости родственники
из Ингаторпа! А тут вся праздничная еда исчезала прямо на глазах!
Она слышала, как за столом хрустели, грызли, причмокивали и глотали. Казалось,
стая хищных зверей набросилась на миски, блюда и подносы. Маленькая
Ида понимала, что так жадно едят лишь изголодавшиеся люди, но
это все равно было ужасно. Она дернула Эмиля за рукав и зашептала ему на
ухо, чтобы никто не услышал:
- Ты уверен, что опять не напроказничал? Вспомни-ка, ведь завтра к
нам приедут гости из Ингаторпа!
- Они и так толстые, хватит с них! - спокойно ответил Эмиль. - Куда
лучше, если еда достанется тому, кому она и вправду нужна.
Но все же он немного испугался, так как, судя по всему, к концу пиршества
не останется и полпальта. То, чего гости не могли съесть, они
распихивали по карманам и сумам, блюда и миски опустошались в мгновение
ока.
- Ну вот, я слопал грудинку, - вымолвил Калле-Лопата, дожевывая последний
кусочек.
- А я слопала селедочный салат, - сказала Пройдоха-Фия.
Они говорили "слопал", "слопала", и это значило, что они съели все до
крошки и что на блюде было пусто.
- Теперь мы слопали все дочиста, - сказал в конце концов Придурок-Никлас,
и правдивее этих слов он никогда в жизни не произносил.
Вот почему это пиршество прославилось на долгие времена как "великое
опустошение Каттхульта", и о нем, к твоему сведению, долго не прекращались
толки как в Леннеберге, так и в других приходах.
Лишь одно блюдо оставалось нетронутым - целиком запеченный молочный
поросенок. Он лежал на столе и печально глядел своими сахарными квадратиками
вместо глаз.
- Чур меня, нечистая сила, упаси и помилуй! Поросенок похож на крошечное
привидение, - сказала Пройдоха-Фия. - Я и прикоснуться к нему боюсь.
Ни разу в жизни не пришлось ей видеть запеченного целиком молочного
поросенка, да и другим беднякам тоже не выпадало такого случая. Поэтому-то
и оробели они перед ним и даже не дотронулись до него.
- У вас случайно не осталось больше колбасы? - спросил Калле-Лопата,
когда все блюда были уже пусты.
И тогда Эмиль ответил, что на всем хуторе уцелела лишь одна колбаска,
да и та насажена на колышек, который торчит из его волчьей ямы. Там она
и останется как приманка для волка, которого он с нетерпением ждет, поэтому
ни Калле и никто другой ее не получит.
Но тут Виберша всполошилась.
- Блаженная Амалия! - запричитала она. - Про нее-то мы совсем забыли!
Она растерянно поглядела по сторонам, и взгляд ее остановился на поросенке.
- Пусть уж он
...Закладка в соц.сетях
