Жанр: Детская
Мы одной крови - ты и я!
...не за эти дни куча народу пробивалась и все больше мальчишки, а я всех с
ходу отсылал. - Ну да, ты, наверное, говорил, что Барса хочешь посмотреть?
А если б сразу сказал, в чем дело...
- Да как-то неловко было.
- Эх ты, чудило! - покровительственно сказал Валерка. - Со мной бы хоть
посоветовался, а то молчишь, как могила. Заявился только уж в крайности...
Долго думал - быстро сообразил.
- А что Мурчик еще умеет? - поинтересовался я.
- Да разное... Так, ничего особенного! Я еще просто не успел даже
придумать.
Я же с ним всего четыре дня занимаюсь, и только один день более или
менее на свободе был, а потом бабка приехала, пришлось все украдкой да
урывками. Но тут ведь что самое главное: что он все понимает, о чем я
думаю, и все готов сделать. Такой замечательный кот!
- Кот действительно замечательный! - согласился я. - А если я с ним
попробую пару номеров проделать, для проверки, ты не будешь возражать?
- Не буду, - сказал Герка, но без особого энтузиазма.
Это, впрочем, можно было и не проверять: если уж меня более или менее
слушались всякие случайные коты и собаки - ну, хотя бы тот боксер,
которого я заставил подать лапу, - то Мурчик наверняка воспримет внушение.
Но уж очень меня поразило, что я воспринимал эмоции Мурчика! Довольно
смутно, но все же... нет, я не мог ошибиться: это от него шли ко мне
эмоции - удовлетворение, что-то даже вроде гордости успехом, а рядом,
подспудно, тревога, глухой страх.
- А ты его понимаешь? - спросил я Герку.
Герка быстро вскинул на меня глаза: он понял.
- Значит, вы тоже? - сказал он не то с радостью, не то с обидой. - Вот
я же говорил Валерке, а он не верит.
- Потому что у вас этого нет, - поспешно ответил Валерка.
- А я что - эталон? Теперь и у меня есть.
- Ну, не говорил я вам, что Мурчик гениальный кот! - в восторге
закричал Валерка.
- Ты как ему внушаешь: представляешь себе в уме всякие действия?
- Ага. Это Валерка рассказал, как вы делаете, вот я и попробовал. И
сразу получилось. А потом я его начал учить танцевать, и вот...
- Но что же они подумали, твои родители? - недоумевал я. - Ты не мог им
сказать, что это дрессировка?
- Да я говорю-говорю, а бабка все кричит: "Нет, это нечистая сила!"
- Так кто же нечистая сила? Почему один Мурчик - а ты тогда кто?
- Это вы правильно заметили! - с убеждением заявил Герка. - Начнет она
с Мурчика, потому что с котом, она считает, легче справиться, а потом за
меня возьмется, если я сам из дому не сбегу. А постепенно она всех
истребит, ну, может, только отца одного оставит, а то ее из квартиры из
этой выселят.
Валерка слушал все это, приоткрыв рот от восторга, а я уж просто не
знал, что тут говорить и что делать.
- Не сочиняй, чего не следует! - сказал я. - Ну, вредная и глупая
старуха, допустим, а ты уж из нее не то бабу-ягу, не то шпионку сделал.
Ерунда какая!
Злился-то я на самом деле вовсе не на Герку, а на его семью. Неужели уж
действительно дикари этакие, не соображают, что делают! Поддались темной,
злобной старухе и душу мальчишке калечат. Вот он что навыдумывал себе с
горя да со страху за своего дружка.
Валерка украдкой заснул. Я поглядел на часы - ох ты, без десяти
двенадцать, ребятам спать давно пора, да и мне бы уже не вредно. И что же
тут делать, интересно? Герку-то я вполне мог бы у себя уложить, а вот
насчет Мурчика - что Барс скажет, неизвестно.
- Домой ты идти, как я понимаю, сегодня не намерен? - спросил я Герку.
- Вообще я туда не пойду! - упрямо потупившись, прохрипел Герка.
Голос у него был какой-то чудной: то он басил, то хрипел - больше,
впрочем, хрипел. И такой неказистый парнишка, белесый и бледноватый, будто
выцветший слегка - вид, в общем, болезненный, в лице ничего особенного,
только глаза необычные: зеленоватые, почти как у кота, очень яркие и
какие-то вроде рассеянные, не на тебя смотрят, а куда-то сквозь.
- Ты на кого похож, на отца? - спросил я.
- Не-а... Мама говорит: в точности на ее брата Андрея. Его под Берлином
убило.
Я на минуточку себе представил всю эту ситуацию. Вот мне тринадцать
лет, и есть у меня любимый кот... Тогда у нас был бурый пушистый кот, по
имени Савка, ничего выдающегося... Нет, вот именно такой гениальный
Мурчик. И вдруг, откуда ни возьмись, является бабка, которой я раньше и в
глаза не видал. И эта бабка все в доме вверх дном переворачивает, меня и
Мурчика преследует, грозится убить, и вся семья вдруг против меня
ополчается, отец меня бьет, и вот я сижу в чужом доме и думаю, что же
делать, как спасти своего друга и как я буду дальше жить, когда такое
случилось... Нет, в нашей семье такое не могло случиться, но все же... Так
мне жалко стало этого Герку! Захотелось вот сейчас, в полночь, пойти в его
квартиру, поднять всех на ноги и отругать как следует за дурость и
дикость. Поднять на ноги... а ведь они, может, и не спят, может, ищут
Герку. "Ну и шут с ними, побегают да пускай попереживают как следует,
авось умнее станут!" - решили.
- Ладно, сейчас выясним отношения с Барсом и тогда как-нибудь
определимся на ночлег. Ты голодный небось?
- Не-а, - прохрипел Герка.
- Нас мама пельменями здорово накормила, - сообщил Валерка.
Я отправился в другую комнату, включил свет. Барс лениво приоткрыл
глаза, увидев меня, и томно перекатился на спину, подставляя мне брюхо.
Но, когда я подошел поближе, он насторожился и начал подозрительно
обнюхивать мои руки.
Потом вдруг вскочил и молча, крадущейся походкой пошел к двери, по пути
тревожно обнюхивая пол и подергивая спиной.
- А ну-ка, постой! - Я схватил его на руки. - Там гость, понял? Будь
вежливым, не скандаль.
Барс весь напрягся и взъерошился. Он не был так напуган, как тогда при
встрече с Барри, но явно злился и жаждал подраться. Я поглядел ему в глаза
и начал внушать: вон там сидит большой черный кот Мурчик, он хороший, он
очень хороший, он твой и мой друг, и на него нельзя сердиться и шипеть.
Эмоции Барса я по-прежнему не воспринимал, но догадаться и без того
было нетрудно: кот был глубоко возмущен моим поведением и очень медленно,
под усиленным нажимом примирился с неизбежностью. Насчет Мурчика я
особенно не беспокоился: никакой кот, очутившись на чужой территории, не
станет первым нападать на хозяина; да и Герка рядом. А войдя в комнату, я
сразу уловил, что Мурчик излучает не ярость, а усилившуюся тревогу и
страх. "Вот бедняга!"
-подумал я с сочувствием. А так по нему ничего этого не было видно:
держался он спокойно и с достоинством.
Я еще раз мысленно приказал Барсу хорошо относиться к гостю и спустил
его на пол. Барс, припадая на брюхо, подобрался к Мурчику и осторожно
обнюхал его, вздергивая верхнюю губу. Я опять поразился - до чего Мурчик
громадный и величественный! Даже Барс рядом с ним кажется котом некрупным.
А ведь ему всего два года с небольшим, он еще подрастет или, вернее,
раздастся в ширину и потолстеет.
Коты долго глядели друг на друга, шевеля усами. Потом Мурчик дружелюбно
и вопросительно мяукнул. Барс жалобно, тоненько простонал, отпрянул от
него и с протяжным воплем кинулся ко мне. Я взял его на руки - он дрожал и
все косился на Мурчика. Я пытался уговаривать его, внушать ему
спокойствие, но получалось это плохо - видно, я совсем выдохся, устал.
Наконец я сдался.
- Валерка, у вас ночевать негде?
- Да не знаю... - нерешительно ответил Валерка. - Со мной если, на
диване?
Как-нибудь уляжемся вдвоем. Только я маме ничего не сказал, а она
небось спит.
- А если Валерка возьмет с собой Мурчика, а ты у меня переночуешь? -
спросил я Герку без особой, впрочем, надежды.
- Не-а. Мурчик без меня всю ночь плакать будет, никому спать не даст.
Так я и знал! Вот еще история! Куда же их девать, да еще ночью? К Ивану
Ивановичу можно бы - так у него опять же свои коты, и собака еще...
Барс все дрожал и умоляюще глядел на меня. Мурчик, я чувствовал, тоже
очень тосковал и тревожился: ну еще бы, он в чужом доме, да тут еще
кот-хозяин его не хочет принимать, а домой не вернешься. Интересно,
неужели он и это понимает?
- Ладно, ребята! - решил я наконец. - Была не была, пойду я поговорю с
Ксенией Павловной, авось найду с ней общий язык... А Барса я пока с собой
возьму.
Заспанная Ксения Павловна слушала меня, конечно, без малейшего
восторга, но и без злости.
- Ладно уж, ведите его сюда, кошатника вашего! - сказала она, моргая
слипающимися веками. - Да вот еще, помогите мне с антресолей раскладушку и
матрасик стащить... Добрые люди, поди, третий сон видят, а вы тут с котами
да с ребятами по ночам валандаетесь... И эти еще нескладехи, Пестряковы,
Геркины родители, до чего себя допускают. Татьяна уж тут ко мне прибегала,
спрашивала про Герку, а я нарочно сказала, что был, мол, да пошел, а куда,
неизвестно - пускай побегают, поищут, дураки такие! Вс„ на бабку валят, но
бабка бабкой, а сами-то они с Петром маленькие, что ли?
Ксения Павловна сердито напялила наволочку на подушку и вынула из шкафа
чистенькую, аккуратно заштопанную простынку.
- Пускай мальчуган хоть одну ночку в чистоте поспит! - ворчала она,
застилая постель. - Я уж его, пока он тут с Мурчиком вас дожидался,
сгоняла мыться, майку и трусы ему чистые дала, Валеркины старые, три года
назад куплены, а ему как раз пришлись. Батюшки светы, ну до чего ж он
худой и грязный, прямо как беспризорник. Да что, Татьяна в молодости
халдой была, халдой и осталась. Моются ли они когда или так живут, даже и
не знаю, всегда на них столько грязи, что хоть репу сажай. А в квартиру
небось и войти страшно...
Вы что же, говорить с ними собираетесь? Да разве с ними сговоришься?
Время зря потратите, только и всего... Хоть один-то к ним не добивайтесь,
возьмите кого посолиднее.
- Ивана Ивановича если? - вслух подумал я.
- Вот, правильно, его! Тем более, у него дочка учительница, в случае
чего он может через школу воздействовать.
- Ладно, я с ним сговорюсь. А Мурчика вы у себя подержите до вечера?
- Несите уж! И ребят гоните спать. А то ваш Барсик совсем извелся: что
ж это, чужого в дом пустили, а его, хозяина, из дому выставили!
Барс действительно места себе не находил - метался по комнате, то и
дело подбегал к двери и жалобно мяукал.
- Пойдем, котенька, спать, - сказал я, беря его на руки. - У нас-то с
тобой есть свой дом, и никто нас не обижает, и все нас любят, хорошо нам с
тобой, а вот другим плохо, братец!
- Да уж, - вздохнула Ксения Павловна, - чего только в жизни не бывает!
И мальчуган тоже с характером! Я ему говорю: отдай, мол, кота нашему
Валерке, будешь сюда ходить, с ним играть. Он думал-думал, а потом: "Нет,
говорит, я лучше сам из дома уйду". И никаких резонов не слушает!
Самостоятельный чересчур.
Она открыла мне дверь и, стоя на пороге, вдруг спросила:
- И неужели же это все теперь коты и собаки будут людей понимать?
- Да они и раньше нас понимали, только мы этого не замечали, - сказал я.
- Ох, навряд ли! - Ксения Павловна недоверчиво покачала головой. -
Никогда я про такое и слыхать не слыхала, разве что в сказках. А сейчас,
от радиации от этой, что ли, не разберешь, что и делается: коты
разговаривают, надо же!
Вот вы говорите: бабка Пестрякова кота испугалась. А и мне ведь, по
совести-то говоря, теперь все же боязно в вашу квартиру заходить.
- А как же вы Мурчика хотите к себе взять? - не удержался я.
- Что ж делать-то? - вздохнула Ксения Павловна. - Мальчишку жалко
очень, да и кот богатый, большущий какой, красивый. А что он на задних
лапах ходит - это ничего, это я в цирке одного такого видала, еще девочкой
была... Ну, давайте, что ли, ребят сюда.
И, глядя мне вслед, она тихо проговорила:
- Ох, чует мое сердце, добром это дело не кончится...
Глава тринадцатая
Чтобы проникнуть в сущность очевидных явлений, требуется весьма
незаурядный ум.
А.Н. Уайтхед
Обыкновенный, средний человек совершенно не сознает размеров
своего невежества.
Г. Лэдбеттер
Наутро я перезвонился с Иваном Ивановичем и сказал ребятам, чтобы они по
пути взяли у него записку и передали в школе Лидии Ивановне, его дочери. Я
уже знал, что Геркин отец возвращается с работы в половине шестого, мать
немного позже. И мы решили, что пойдем к Пестряковым около семи, а Ксения
Павловна забежит к ним утром и скажет, что Герка жив-здоров.
А я к Ивану Ивановичу отправился чуть не с утра. Но сначала, конечно,
накормил Барса, удостоверился, что он за ночь забыл вчерашние переживания,
а потом зашел еще к Соколовым навестить Мурчика.
Мурчик сидел на подоконнике неподвижно, как черная статуя, глядел в
окно и ужасно тосковал.
- До чего же кот смирный и воспитанный! - с одобрением сказала про него
Ксения Павловна. - Ни тебе ни крику, ни баловства. Ваш-то красавчик всю
мебель вам ободрал и орать тоже здоров - как найдет на него, так, не
смолкая, на все голоса кричит, а чего хочет, не поймешь.
Я хотел было поэкспериментировать с Мурчиком, но при Ксении Павловне
счел это неудобным, а поэтому только взял Мурчика на руки, погладил его,
почесал ему баки, поговорил с ним по-хорошему и ощутил, что кот несколько
успокоился.
- Лег бы ты, брат, да поспал как следует! - сказал я вслух, а про себя
начал внушать Мурчику, что он хочет спать, очень хочет спать, долго и
спокойно лежать и спать.
Мурчик вскоре зевнул, блестящие глаза его затуманились.
- Гляди-ка, и в самом деле уговорили! - засмеялась Ксения Павловна. -
Кладите его сюда, что ли, на Валеркин диван.
Кот свернулся клубком в тени у валика, защитив голову от света, и
немедленно уснул, а я отправился к Ивану Ивановичу.
Я позвонил в дверь его квартиры и, пока стоял, ожидая, отчетливо
слышал, как там переговариваются.
- Кто пришел? Кто пришел? - спрашивал кто-то резким, высоким голосом.
И. рокочущий басок отвечал ему:
- Карпуша пришел!
Однако дверь никто не открыл. Я позвонил еще раза два и, недоуменно
пожав плечами, вышел во двор. И тут из ворот показался Иван Иванович с
сеткой, битком набитой всякими пакетами.
- Ох, извините! - сказал он, увидев меня. - Очередь откуда-то собралась
в магазине, я и задержался. Идемте-идемте, я вас кстати со своим
населением познакомлю... Почему не открыли? - Он хитро усмехнулся. - А я
им велел никому не открывать без меня.
Открывать-то было некому, это я вскоре понял. Едва мы ступили за порог
светлой однокомнатной квартирки, как я услышал из комнаты те же голоса.
- Кто там? - крикнул резкий, насмешливый голос. - Кто пришел? Зачем?
- Дуррак! - ответил ему другой голос, низкий, рокочущий. - Я ррад, я
ррад!
Однако никто из комнаты не вышел, а из кухни выбежала снежно-белая
пушистая лайка и, восторженно повизгивая, стала ластиться к Ивану
Ивановичу. Потом бесшумно появились оттуда же два роскошных пушистых кота
- голубовато-серый и палево-желтый - и, брезгливо морщась, принялись
обнюхивать мои ботинки и брюки. Покончив с этим занятием, они
переглянулись, пренебрежительно фыркнули и, задрав пышные хвосты,
направились в комнату.
- Пушок! Лютик! Это что за манеры! - окликнул их Иван Иванович.
Коты остановились, как по команде, и слабо мяукнули.
- А ну-ка, идите сюда, невежи пушистые! - сказал Иван Иванович.
Коты важно подошли к нему и, оттеснив лайку, начали тереться о его
ноги. Я смотрел на них с удовольствием - красивые, здоровые, ухоженные
звери и живут привольно. Это сразу видно, что они не обиженные, не
запуганные, привыкли к доброте и ласке и сами добрые и ласковые. И не
сидят день-деньской в одиночку, как мой Барс...
- Поздоровайтесь! - скомандовал Иван Иванович и показал на меня. - С
гостем поздоровайтесь, вот с ним!
Коты с сомнением поглядели на меня и недовольно мяукнули.
- Пушок! Лютик! Здоровайтесь! - повелительно повторил Иван Иванович,
указывая на меня.
Коты неохотно подошли ко мне, поднялись на задние лапы и, опираясь на
меня передними лапами, слегка потерлись лбами о мои ноги. Я хотел было
погладить котов, но они укоризненно поглядели на меня и опустились на пол.
- Молодцы! - похвалил их Иван Иванович. - Ах, молодцы ребята! Сейчас я
вас за это почешу.
Он достал из стенного шкафчика узкую щеточку с густой нейлоновой
щетинкой и почесал котов за ушами. Коты совершенно одинаково изогнули шеи,
прижмурили глаза и слегка оскалили острые белые клычки, выражая высшую
степень блаженства. Мурлыкали они зато по-разному: Лютик глухо урчал, как
мотор, а Пушок всхлипывал и тоненько стонал.
В комнате кто-то резко захохотал:
- Ха-ха-ха!
И ему ответил мрачный, рокочущий басок:
- Дурраки! Рредкие дурраки!
Резкий, насмешливый голос отозвался:
- Молодец, Карпуша! Умница, Карпуша! Ха-ха-ха!
Иван Иванович усмехнулся, видя, что я недоумеваю, потрепал котов по
загривку и спрятал щетку. Коты провожали ее алчными, затуманенными глазами
и даже облизывались, как при виде мяса.
- Постепенно я вас со всей своей компанией познакомлю, - сказал он. -
Но сейчас пойдемте-ка на кухню: мне нужно свою поклажу распаковать и всей
этой публике завтрак приготовить. А потом уж мы с вами спокойненько
усядемся и обо всем побеседуем.
Мы пошли на кухню, светлую и очень чистенькую: трудно было поверить,
что хозяин тут холостяк да еще с целой компанией зверей.
Иван Иванович действовал так быстро, точно и аккуратно, что любая
хозяйка позавидовала бы: укладывал продукты в шкафик и в холодильник,
резал и обдавал горячей водой треску для котов, доваривал и остужал
похлебку для лайки, крошил в нее куски колбасы, готовил сложную смесь "для
птахов" и другую - "еще для одной гражданки". Коты ходили за ним по пятам
и беззвучно открывали розовые рты, а лайка улеглась на пороге кухни,
улыбаясь и слегка высунув язык.
- Сейчас, сейчас! - сказал им Иван Иванович. - Вчера я вечер-то у вас
просидел и на утро им ничего заранее не купил и не приготовил... Ну вот, с
этими молодцами вы уже знакомы. Ее зовут Тайга! (Лайка, услышав свое имя,
слегка вильнула хвостом, который лежал свернутый у нее на спине, напоминая
громадную снежно-белую хризантему.) Кто из котов Лютик, кто Пушок, ясно по
масти. В комнате еще трое - Карпуша, Сережа и Соня: две птицы и черепаха.
Ну, кроме того, рыбы. Семейство у меня, как видите, большое и пестрое,
не с моим бы здоровьем его заводить... Нет, я возни не боюсь, это мне
приятно, а вот только - если что со мной случится, куда им всем деваться?
Я тут же высказал свою идею насчет убежищ для животных. Иван Иванович,
оказывается, об этом уже думал и даже статью написал в ту же "Вечерку", но
она так и не пошла.
- Я сначала и не думал заводить такую уйму зверья, - говорил он,
накладывая порции котам и собаке. - Вот Тайгу взял намеренно, еще щенком,
на Карпушу тоже польстился сам - очень уж он интересное создание. Ну, рыб
завел. А остальные все-подкидыши. Эти два красавчика - Пушок и Лютик -
тоже. У каждого из них своя история, очень невеселые обе и, знаете, словно
специально подобраны как иллюстрации к нашему вчерашнему разговору. С
Лютиком дело было так. Поехал я в Мневники навестить мамашу моего
покойного однополчанина. Она там хорошую комнату с балконом получила в
новом доме, а то жила в ужасной развалюхе. Поит она меня чаем,
разговариваем, то да се. И вдруг моя Надежда Леонтьевна вскакивает, бежит
в переднюю, тихонько открывает дверь на лестницу, а потом появляется. И на
руках у нее вот этот самый Лютик. Она ему молочка наливает в блюдечко,
котлетку кладет. Он ест вовсю, а она стоит над ним, охает и причитает: "И
что с гобой будет, горемыка ты мой, зима ведь на носу, пропадешь ты!" А
все дело в этом идиотском суеверии, что за последние годы каким-то образом
распространилось по Москве: как переезжают в новую квартиру, так стремятся
достать кошку и первой ее пустить через порог. Идиотизм тут, можно
сказать, двойной.
Во-первых, вообще откуда такой взрыв суеверия в нашей стране, в наши
дни? А во-вторых, это ж надо так переиначить народное поверье! Ведь прямо
наизнанку его вывернули! Верно: по народной примете кошку надо первой на
порог пускать, чтобы она счастье с собой внесла. Но ведь свою кошку! А эти
берут чужих кошек либо взаймы, либо воруют и потом выбрасывают на улицу!
Так по смыслу-то поверья выходит, что они, наоборот, несчастье на себя
накликают!
Как же: получается, что счастье-то у них заемное либо краденое - да и в
доме не задерживается, сами они его тут же гонят. И кто только сочинил
этот злобный и вредный вздор! А что получается - ведь ужас! По дворам и
лестницам больших новых домов бродят десятки бездомных кошек. В масштабах
Москвы, наверное, счет идет на тысячи, не меньше. Погибают они от холода и
голода, их бьют, увечат, мучают. Но ведь этим негодяям, которые украли
кошку у хозяина, причинили горе человеку, а теперь, потешив свою злобную
темную дурь, выгнали несчастное животное подыхать, - им хоть бы что!
Наказания за такую кражу и за издевательство над беззащитным существом им
бояться нечего, - это нашим законодательством не предусмотрено. Знаете,
Игорь: я ходил к новым домам, когда они заселялись. Специально взял
командировку от газеты.
Беседовал с новоселами, разъяснял им все и про извращение поверья, и
про нелепость суеверий, и про то, что красть вообще некрасиво, а красть
живое существо, чтобы потом бросить его на медленную мучительную смерть, -
это уж просто подлость. Так ведь что удивительно! Воруют кошек, заведомо
чьих-то - холеных, породистых, - не только какие-нибудь полуграмотные
старухи, а кто угодно - солидные деловые люди, студенты, научные
работники. Просто болезнь какая-то, повальный идиотизм! Но если б они из
суеверия воровали, скажем, чужие солонки или пепельницы, это было бы ну
смешно, ну гадко, годилось бы для фельетона, самое большее. Так нет же -
бесцельно, бессмысленно мучают и животных, и их хозяев, и даже в голову им
не приходит, что это - преступление! Вот это-то и есть самое скверное! Вы
себе представляете, что делалось бы в Москве, если бы новоселы из суеверия
начали красть у знакомых и незнакомых солонки, пепельницы или любые другие
предметы, хотя бы рваные наволочки? Да тут и милиция немедленно включилась
бы, и на работу сообщали бы: мол, ваш сотрудник такой-то совершил кражу, а
что из суеверия, так это еще усугубляет его вину. А тут, подумаешь, кошка!
Подумаешь, хозяева горюют, ищут ее, а она подыхает где-то! Пускай себе
подыхает! Вот они мне в таком духе и отвечали, новоселы. Просто никак не
могли понять, чего это я расстраиваюсь, - было бы, мол, из-за чего! Один
дяденька, солидный такой, мне начал лекцию читать на ту же тему, что
Роберт вчера: мол, все в человеке и все для человека! Но я нашел
сочувствующих. Собрали мы всех котов, потом прошли по квартирам, опросили,
кто какого кота привез, где взял. А потом развезли их по домам - либо во
двор, либо даже на квартиру. Но такие вещи я делал, когда попадал в самый
момент вселения, а дальше... дальше мало что удавалось сделать.
Вот и с этим Лютиком. Привезли его, кто и откуда неизвестно, бродит он
бездомный уже с неделю. Надежда Леонтьевна моя его тайком подкармливает, а
взять к себе не может - соседи даже слышать про кошку не хотят. Подумал я,
подумал, жаль мне стало и кота и старушку, решил, что как-нибудь приучу
его и Тайгу жить в мире и дружбе. Вот и взял его к себе. А через полгода
еще и Пушок появился. Его я тоже у старушки забрал. Только это была
совершенно другая старушка, можно сказать -противоположная. Прихожу я
как-то с Тайгой в ветеринарную поликлинику. Гляжу: сидит такая миленькая,
чистенькая старушка и всем ласково улыбается. И этот красавец у нее на
коленях. Я прямо залюбовался. Спрашиваю: чем он болен? "А ничем, ничем,
голубчик, - отвечает старушечка. - Здоровенький он. Укольчик вот принесла
сделать". - "А какой же, спрашиваю, укольчик, если он здоров?" - "А чтобы
помер он, значит.
Ненужный он, кот-то. Хозяйку его вчерась неотложка в больницу забрала
без памяти. А сегодня справлялись мы - инсульт у нее, говорят, не то будет
жива, не то нет, а из больницы все одно не скоро выйдет. А она, голубчик,
видишь, одинокая. Муж у ней помер, сыновей на войне убило. Мне соседи и
говорят:
"Ты, Сергевна, как наиболее свободная, снеси кота в поликлинику, пускай
его ликвидируют, а то выгонишь его на улицу, так он откуда хочешь опять
придет".
Это верно - придет! Мы его уж год назад уносили, когда она, Наталья-то
Петровна, болела. Далеко увезли, в Измайловский парк, а он все равно к нам
на Неглинную через неделю дорогу сыскал". Я и взял кота: что ж было делать!
Узнал, в какой больнице лежит хозяйка, пошел ее навестить, сказал, что
кот у меня и я о нем позабочусь. Но она через месяц умерла, а Пушок так у
меня и остался. И вот ничего, сжились - и коты и пес, будто всю жизнь
вместе... Ну, поели, братцы? - сказал он, потом вымыл и убрал в шкафчик
под раковиной тарелку и миску. - Идемте, Игорь, с другими моими ребятами
знакомиться, а то Карпуша уже нервничает, слышите?
Из комнаты доносились странные лязгающие удары и крики:
- Дурраки, дурраки! Я прротив, прротив!
- Ну, Карпуша, чего расходился? - с порога спросил Иван Иванович. -
Сейчас завтракать дам!
Солнечная комната была вся в зелени - деревянные решетки на стенах
оплетены вьющимися растениями, цветы в ящиках на балконе и на подоконнике,
в углу - кадка с большим кустом японского жасмина. На письменном столе
сидел громадный, иссиня-черный ворон и яростно долбил клювом откидную
металлическую крышку чернильницы. Увидев нас, он захлопал крыльями и
укоризненно пророкотал:
- Порра, порра!
Со шкафа слетела другая птица, тоже черная, но куда поменьше ростом, с
нарядными оранжево-желтыми сережками. Она отрывисто захохотала и уселась
на плечо к Ивану Ивановичу, весело и требовательно заглядывая ему в глаза.
- Кашка готова? - деловито спросила она. - Кашку, кашку Сереже дай, дай!
Иван Иванович достал из кармана конфету "Старт" и, разломив пополам,
отдал одну половинку Сереже, а другую показал ворону.
Ворон, тяжело взмахнув крыльями, снялся с подоконника и перелетел
поближе к нам, на полку с книгами. Там он взял конфету и деловито склевал
ее, держа в лапе, а потом склонил голову набок и стал очень внимательно
разглядывать меня своими те
...Закладка в соц.сетях
