Жанр: Детская
Здравствуй, никто
... умру сегодня. Мать не водит машину, поэтому я сама села за руль. Она
болтала без умолку. Вероятно, ее угнетало мое молчание, и она читала вслух названия улиц,
рекламу на щитах и даже номера машин. Я же пыталась заставить себя поверить в то, что это
обычная операция, просто нужно удалить из организма ненужные клетки. И только.
Остановив машину во дворе больницы, я увидела на траве мертвую птицу - маленькое
костлявое тельце без перьев.
Меня взвесили, обследовали и переодели в ночную рубашку. Мать все время была рядом,
мою одежду она сложила к себе в сумку. Мать переночует у своей сестры, тети Пат, которая
живет неподалеку и которая утром отвезет нас домой. Все спланировано.
Вошли доктор с социальным служащим, они уселись напротив и стали разговаривать со
мной, ну, конечно, спросили, абсолютно ли я уверена, что хочу этого. Губы меня не слушались.
Интересно, они меня презирают? Вот тоже придумали работу - проводить такие
собеседования.
Мать взяла меня за руку и сказала, какая я храбрая девочка и как все будет хорошо, когда
я на следующей неделе снова пойду в школу, как будто ничего и не произошло. Мне только
было обидно, что она не поцеловала меня на прощание, я так ждала этого. Мне хотелось ее
обнять и попросить остаться, мне было страшно.
Кровать была непривычно высокая. Простыни накрахмаленные, почти бумажные. Я
закрыла глаза и комочком свернулась под одеялом. Я пыталась представить, какой ты там,
внутри меня. Тебе двенадцать недель. Ты похож на маленького розового головастика, я
специально смотрела в медицинской энциклопедии. Девять сантиметров в длину. Четырнадцать
грамм.
Я вспомнила, как скакала на коне, как меня бросало из стороны в сторону, и представила,
как ты там внутри держишься за меня изо всех сил. Держишься, хотя еще ничего не знаешь и
ни о чем не думаешь.
Тут мне пришло в голову, что, может быть, это я на самом деле держалась за тебя, как
будто ты и есть мое настоящее я. Как будто в тебе уже заключается тайное знание, еще для
меня недоступное. Я почувствовала, как моя личность раздваивается.
Я все еще пыталась разглядеть тебя в себе, преодолеть страх, прозреть его причину, когда
вошла медсестра с каталкой. Слишком скоро, я не готова еще. Она ничего не сказала, просто
подошла к кровати и достала шприц. Свет ламп ослепил меня, меня обдало жаром и страхом.
Паника накатывала удушливой волной, я спросила, зачем укол, и она ответила, что пора делать
операцию.
Крис, где ты?
Я сказала, что мне срочно нужно с кем-то поговорить. Она попросила меня не шевелиться
и обещала, что все будет хорошо, больно не будет и все займет не больше минуты. Ее голос
звучал по-другому, не так, как мой. Я поняла, что мои слова звучат только у меня в голове, а
вслух я не могу произнести ни слова. Я рыдала во весь голос и отталкивала ее руку. Она
сказала, что если мне нужно с кем-то поговорить, она сейчас кого-нибудь приведет. Как только
за ней закрылась дверь, я почувствовала, что снова могу дышать. Я соскочила с кровати и
нацепила тапочки. В моем шкафчике лежали только моя сумка через плечо и пакет с
умывальными принадлежностями, я схватила и то и другое и выскочила в коридор. Сначала я
думала спрятаться в туалете, но тут услышала, что медсестра уже возвращается, с кем-то
возбужденно беседуя, и проскочила мимо уборных прямо в приемную. На мое счастье,
регистраторша за столиком искала что-то, отвернувшись к шкафчику с медицинскими картами,
и мне удалось незамеченной выскользнуть на улицу. Ключи от машины лежали у меня в сумке.
Дрожащими руками я открыла машину, завела мотор и выскочила на дорогу.
Помню, я однажды смотрела такой фильм, который сначала был черно-белым, а потом
постепенно становился цветным. Неожиданно, я заметила, что листва на деревьях зеленого
цвета.
Алые тюльпаны пылали на грядках перед домами. Остановившись на красный свет, я
заметила, как девушка в соседней машине поглядела на меня, толкнула мужчину на соседнем
сиденье и указала на меня пальцем. Они засмеялись: видно, моя ночная рубашка их
развеселила. Она мне и самой, кстати, понравилась, хотя я обычно сплю в длинной футболке,
но рассказать им об этом я не могла, включился зеленый. Вести машину было непросто:
подошвы тапочек были слишком мягкие. Я включила радио, опустила стекла и запела.
Особенно неприятно было скакать в этих тапочках от машины до дома по острой
кирпичной крошке, рассыпанной во дворе.
Я приняла ванну. Я врубила внизу сидишник на полную громкость и оставила дверь
ванной открытой. Ты ведь любишь музыку?
Искупавшись, я надела свою любимую бархатную юбку (я сама купила ее в "Фифтиз",
наверное, совсем скоро я буду выглядеть в ней ужасно), потом села в машину и поехала к отцу
в библиотеку. Он был в зале краеведения, помогал какому-то студенту найти нужную книгу.
Увидев его, я опять занервничала. Присела за стол и стала ждать, когда он меня заметит.
Сложив руки за спиной, он просматривал книжные полки, перебирая пальцами рук, будто бы
играя на фортепиано. Может быть, он и в самом деле играл про себя какую-то мелодию. Отец
слишком горбится. И он очень худой. Очень спокойный и скромный человек, по-моему.
Студент сказал что-то, что развеселило отца, он поднес руку ко рту, закашлялся - и в эту
секунду увидел меня. Извинившись, он осторожно, почти что на цыпочках, подошел ко мне.
- А ты что тут делаешь?
Я протянула ему ключи от машины.
- Мама у тети Пат, - сказала я. - Скоро она позвонит тебе и попросит, чтобы ты отвез
ее домой.
- То есть как - позвонит? - удивился отец. - Она же сказала, что вы уезжаете к Пат
вместе, на два дня.
Я-то надеялась, что он просто возьмет ключи, но он явно пребывал в таком недоумении,
что я решила ему все объяснить.
- Я не была у тети Пат. - Я помедлила. - Отец, у меня будет ребенок.
Мои слова потрясли его. Он так смутился, что я взяла его руки в свои и попыталась
успокоить. Я рассказала ему про больницу и про аборт. Отец немного отклонил голову назад и,
словно не узнавая, пристально смотрел на меня. Он выглядел совершенно растерянным.
Именно он, а не я, нуждался сейчас в утешении.
К нам подошла одна из библиотекарш, деликатно покашляла. Она сообщила, что отца
срочно зовет к телефону жена. Он сразу же устремился из комнаты, даже не оглянувшись на
меня.
...Когда я ушла из библиотеки, было уже три часа, и я решила сходить встретить Криса у
школы. Я пошла через парк, так короче. Сегодня он был заполнен молодыми женщинами с
колясками. В жизни не видела столько колясок зараз.
Встречаясь, женщины улыбались друг другу, будто все они были участниками какого-то
шпионского заговора или состояли в каком-то секретном обществе.
Крис вышел из школы одним из последних. Похоже, сегодня он не выспался. Он шел
один, повесив голову и закинув сумку на плечо, мысли его явно блуждали где-то далеко. Если
бы я его не окликнула, он бы так и прошел мимо, не заметив. Увидев меня, он побледнел. Я
подождала, пока он придет в себя, бросит сумку и обнимет меня. И тогда я ему все рассказала.
Все, милый Никто. Теперь я никому не позволю отнять тебя у меня.
- Что же нам теперь делать? Это были первые слова, которые пришли мне в голову.
- Не знаю. Придумай что-нибудь.
Я сказал, что уже придумал: мы убежим в нашу пещеру и будем там жить среди
дербиширских пустошей. Конечно, это я шутил, просто чтобы развеселить ее.
- Не знаю, по-моему, ты должен что-то решить всерьез. - Ее голос звучал напряженно и
устало. Конечно, у нее был тяжелый день. - Ты, конечно, романтик. Но пора взглянуть на
вещи с реальной стороны.
- Ну, у меня есть двадцать фунтов, - прикинул я. - А в августе еще будет день
рождения, кто-нибудь подкинет деньжат. И я найду на лето какую-нибудь работу.
Между прочим, у нас с этим не так легко. Большинство наших соседей сидели вообще без
работы и зимой, и осенью, а летом тем более. Надо будет отправиться на юг и подыскать
что-нибудь там. Непонятно, правда, где я буду жить.
- А потом? - тихо спросила Элен - Когда ребенок родится? Что потом, Крис?
Когда я вернулся домой, отец и Гай сидели вместе на диване в гостиной и рассматривали
старые фотографии. В основном, это были фотографии бабушки и дедушки, которые умерли
еще до того, как я родился. Там были и детские снимки отца. Я плюхнулся в кресло и вяло
смотрел, как они разбирают пыльные коробки. Отец рассказывал Гаю истории, связанные с тем
или иным снимком, мы их все уже по несколько раз слышали. Их голоса доносились откуда-то
издалека; я то дремал, то засыпал, то опять просыпался. Я бы давно заснул, если бы не их
болтовня.
- Смотри-ка, а вот тут мы с Крисом - просто одно лицо, - сказал отец. - Крис,
хочешь поглядеть, каким я был в твоем возрасте?
Мне ни на что не хотелось глядеть. Даже глаза открывать не хотелось. Гай подполз ко мне
и подергал за плечо. Я прекрасно знал, какую фотографию отец имеет в виду, мне даже не надо
было глаз для этого открывать. Это фотографию снимал дедушка: отец в военной форме,
подстриженный "под ежик", с бравым выражением лица, уходит на военную службу.
Действительно, он здесь как две капли воды похож на меня. Раньше, когда я смотрел на эту
фотографию, мне казалось, что отец на ней уже взрослый. А теперь я видел, что он такой же
мальчишка, как и я, с юношеским лицом и застенчивой улыбкой.
- Ты воевал с немцами? - спросил Гай.
- Что ты, какое там воевал! - ужаснулся отец. - Я все-таки не такой старый. И неужели
ты думаешь, что я бы вот так стоял - рот до ушей, если бы знал, что меня посылают на эту
мясорубку?
Он потянулся ко мне и забрал фотографию обратно. Замечтавшись, отец поглаживал ее
пальцами, словно надеясь дотронуться до лица этого молодого юноши в военной форме.
- Сам себя не могу представить! - засмеялся он. - Другая жизнь. Наверное, я считал
себя тогда властелином мира, как вот Крис.
Я закрыл глаза.
- Только у тебя сейчас, Крис, шансов в сто раз больше, чем было у меня, - продолжал
отец. Не в силах больше слушать, я вновь отдался убаюкивающим волнам сна. - Смотри, не
растеряй их. А то потом не наверстаешь.
Здравствуй, Никто.
Когда она вернулась от тети Пат, моя мама, которая твоя бабушка, даже не взглянула на
меня, словно мы не знакомы. Я сидела в кухне и ждала ее возвращения, а когда услышала, что к
дому подъехала машина, пошла и открыла ей дверь. Я привела себя в порядок, чтобы ей было
приятно на меня смотреть, и заварила чай. Но она прошла мимо и направилась прямо к себе
наверх. Уже с лестницы она сказала мне, не оборачиваясь:
- Элен, ты меня очень серьезно подвела.
Вот и все. Что ж поделаешь, кого-то я должна была подвести.
Отец вошел следом, бренча ключами от машины. Он встревоженно взглянул на меня и
направился в соседнюю комнату, где его ждало фортепиано. Видно, решил, как всегда,
отгородиться от неприятностей своей музыкой. Я поспешила следом и опередила его, усевшись
на фортепьянный стульчик.
- Что она сказала? - спросила я отца.
- Мама очень расстроена, Элен.
- Ясно, что она расстроена, но что она решила? Позволит она мне здесь оставаться?
- Бог с тобой! - отец всплеснул руками. -Не выкинет же она тебя на улицу!
- То есть позволит ли мне с ребенком жить здесь?
- Милая, неужели ты действительно решила его оставить? - умоляюще посмотрел на
меня отец.
Я почувствовала, как на меня накатывает удушливая волна, и понимала, что если я сейчас
заплачу, то это надолго, успокоиться уже не получится. Рыдания уже подступали к горлу, и,
развернувшись на стуле, я открыла крышку фортепиано и начала играть. Разговоры все равно
не помогут. Я понимала, что поступаю точно так же, как отец поступил бы на моем месте, но
меня это уже не смущало. 'Я просто ничего не могла с этим поделать: музыка жила во мне, вот
как ты живешь, мой милый Никто, в ней была моя кровь, мое дыхание. Я не знала, что я играю,
импровизация лилась сама собой, голос отца звучал где-то далеко-далеко, по ту сторону океана
музыки.
- А я бы отдал все на свете - абсолютно все, чтобы учиться в музыкальном колледже.
Понимаешь ты это или нет?
В жизни не слышала, чтобы отец говорил с таким гневом в голосе. Или это была горечь?
Но мне было все равно. Темные мрачные аккорды падали в колодец моей души.
- Ты не имеешь права бросать свою жизнь на ветер!
МАЙ
С этого дня мы с Элен использовали каждую возможность, чтобы побыть вместе. Мне
кажется, что неделя после того, как она сбежала из больницы, была для нас самой счастливой
неделей. Мы словно слились воедино и делили пополам все наши каждодневные радости и
горести. Прошлое и будущее словно перестали существовать для нас.
- Что же нам все-таки делать? - спрашивала меня порой Элен, или я задавал ей этот
вопрос, но ответ оставался прежним. Мы ничего не знали, вселенная казалась нам слишком
огромной и хаотичной, чтобы пытаться управлять ею.
- Но что бы ни случилось, мы будем вместе.
Мне так и не позволили приходить к ним в дом, звонить Элен тоже было бесполезно. Но
мне хотелось как можно больше быть рядом с нею. Вот почему, встретив однажды по дороге из
школы ее брата, Робби, я попробовал подкупить его, чтобы он передал Элен мое послание.
Сначала он вел себя осторожно, судя по всему, миссис Гартон снабдила его особыми
инструкциями на мой счет.
- А я тебе за это дам батончик "Марс". - Такое предложение его немного смягчило. -
Понимаешь, Робби, это действительно очень важное секретное задание. Кроме тебя, никто с
ним не справится.
Я просил ее встретиться со мной на железнодорожной станции 15 мая в восемь часов. И
когда я ее там увидел, я чуть не запрыгал от радости. Она стояла рядом с книжным стендом и
читала Томаса Гарди.
- Нервничаешь? - спросила она, когда подошел наш поезд.
- Просто с ума схожу.
- Ладно тебе, все будет в порядке.
Поезд был битком набит, было шумно и душно. Мы с облегчением вздохнули, когда
вышли в Манчестере, чтобы сделать пересадку.
- Что ты обо всем этом думаешь? - спросил я.
- Стоит попробовать, - улыбнулась Элен.
Мы стояли на платформе, держась за руки и думая о своем.
Вскоре подошел поезд. Мы сели в вагон и не расцепляли рук до самого Карлайла. По Элен
еще ничего не было заметно. Глядя со стороны, невозможно было определить, что в ней было
что-то необычное, но мы-то знали. Эта тайна, она заставляла нас то и дело незаметно для
других переглядываться и сжимать ладони друг друга.
Мне всегда казалось, что в этом есть что-то глубоко интимное, в держании за руки то есть.
Всегда чувствуешь, даже не глядя, что ощущает тот, кого ты держишь за руку. Когда я только
встретил Элен, я сразу почувствовал, что она необычная девушка, в ней было спокойствие и
постоянная расположенность к людям, я раньше ни в ком такого не встречал. С ней никогда не
боишься, что она надуется, если ты, допустим, что-то не то сказал или как-то не так посмотрел.
Терпеть не могу девчонок, которые вдруг, ни с того ни с сего, начинают на тебя дуться, а когда
спросишь их, в чем дело, молчат как рыбы. Но спустя какое-то время я понял, что больше всего
меня сводит с ума ее улыбка. Вообще-то, она, как и ее отец, очень серьезная девушка, и когда с
ней говоришь, она так внимательно на тебя смотрит, что начинает казаться, будто она читает
твои мысли; это, по правде сказать, меня немножко нервирует. В таких случаях, я всегда
начинаю пороть полную чушь, придумывать абсолютно тупые шуточки, чтобы хоть как-то ее
отвлечь. И когда она наконец улыбнется, то совершенно преображается. У нее просто
сногсшибательная улыбка. Сколько же недель она не улыбалась! Жутко было день за днем
видеть ее напряженные глаза, как у неизлечимо больной. Я знал, что виноват в этом, и оттого
становилось совсем паршиво. Но теперь она снова счастлива, и, сжимая ее руку, я чувствовал,
что она улыбается, хотя бы я в этот момент читал книгу, а она смотрела в окно. И от этого
делалось тепло и уютно, и голова немного кружилась. Я не мог отпустить ее руку. Не мог не
прикасаться к ней.
Она не рассказывает, как она ладит со своими родителями. А меня они и на порог не
пускают. Я всерьез думаю, что ее мать от всей души желает мне сломать где-нибудь шею.
Вскоре после той эпопеи с больницей ее родители побывали у нас дома. Меня не было. Не
устаю благодарить небеса за это. Меня заставили судить футбольный матч под дождем. Помню,
я страшно досадовал, что не вовремя подвернулся, но зато, когда я вернулся домой, они уже
ушли. Судя по всему, визит был недолгим. Миссис Гартон подготовила разгневанную речь и
без запинки продекламировала ее от начала до конца. Говорят, она была страшна в праведном
гневе. Мистер Гартон больше молчал, лишь время от времени прочищал горло и протирал очки
галстуком. Отец сидел и слушал. Когда я пришел, он оставался в той же позе. Напротив
беззвучно работал телевизор. Отец сидел, невидящим взглядом наблюдая за мельканием красок
на экране и словно бы пытаясь укутаться от окружающей его холодной тишины в какую-то
невидимую шубу, но по его недовольному виду казалось, что время от времени снежинки все
же попадают ему за шиворот. Я тут же почувствовал, что здесь только что побывали Гартоны, и
попытался неслышно проскочить к себе наверх, но отец легонько махнул мне рукой, и я сменил
курс и устроился на ручке невысокого кресла рядом с ним.
- Жаль, что не ты рассказал мне обо всем. - Его голос звучал совсем слабо. -
Появляется какая-то женщина, какие-то крики, ничего не поймешь. Говорит, что ты должен
жениться на Элен. А я все думаю, о чем это она?
- Я хотел рассказать. - Я не мог выдавить ни слова. Словно какая-то лягушка забралась
мне под кадык, сидит в горле, как в водосточной трубе, и глазками мигает.
- С парнями такое дело, что они всегда могут, если захотят, спрятаться в кусты, -
грустно сказал отец. - Или им кажется, что могут.
Телевизор мелькал перед глазами, словно бешеный зверь, запертый в клетку, но не
теряющий надежды вырваться на волю. Я прочистил горло.
- Я не хочу в кусты.
- Правда? Очень интересно. И что же, ты действительно собираешься жениться в
восемнадцать лет?
Поженимся, снимем квартиру. Займу денег, будем выплачивать в рассрочку. Может быть,
расплачусь когда-нибудь, вот будет мне столько же лет, сколько отцу. Впору было ужаснуться.
Или подумать о реинкарнации. Что же, в следующей жизни буду поумнее.
- Ну, и какие у тебя планы? Как насчет образования? Насчет Ньюкасла?
Я закрыл глаза. Ну, хватит уже, отец, остановись.
- Может, ты думаешь взять ее с собой? И что там девочке делать? Нянчить ребенка в
студенческой каморке посреди Ньюкасла, без друзей, без семьи?
Лягушка под кадыком беспокойно заерзала.
- Все знают, что она толковая девчонка, эта твоя Элен. У нее должно было быть
грандиозное будущее.
- Да, она замечательная, - пробормотал я. - Таких больше нет.
- Ты хочешь, чтобы она тоже выбросила на помойку все свои планы? О чем ты думал,
черт тебя возьми?
Вся комната расплывалась передо мной. Мерцание телевизора резало глаза.
- Ты знаешь, что говорит ее мать? Или ты женишься на ней, или больше никогда ее не
увидишь. И я ее понимаю, Крис. Такова жизнь: сделал - значит, отвечай.
Я протянул руку, чтобы погладить кота, ощутить тепло и покой, которых мне так
недоставало, и тот очень нежно и спокойно схватил мой палец зубами. Он не станет кусать,
если не злить его. Я высвободил палец и поднялся с кресла. Отец поднялся следом, выключил
наконец телевизор и подошел ко мне. Он немного хромает, совсем немного, какой-то
несчастный случай на работе. Помню, когда я был маленьким, некоторые из моих друзей из-за
этого его боялись. Он подошел ко мне, укоризненно качая головой, и я в первый момент
почему-то отшатнулся в испуге. Но отец просто положил мне руку на плечо и сказал:
- Ты не думай, Крис, я на самом деле очень тебе сочувствую, но что делать?
И мне снова захотелось увидеть мать.
15 мая
Здравствуй, Никто.
Наверное, я была не в себе, когда согласилась на эту поездку. Я поехала потому, что
хотела побыть с Крисом. Матери я наврала, что это школьная экскурсия, и хотя я бог весть
сколько не была в школе, это сработало. Жутко себя чувствуешь, когда приходится врать
родной матери. Мне действительно стыдно. Но у нее такой характер, что ей практически
никогда нельзя говорить правду. Она не хочет ее знать, не хочет знать о тебе, милый Никто.
Для нее ты не существуешь. Поэтому мы о тебе и не говорим.
Но разговаривать нам больше не о чем, стало быть, мы и вообще больше не
разговариваем. Да, как это ни прискорбно, похоже, я окончательно потеряла ее. Мы
встречаемся и расходимся, как чужие. Ем я у себя, потому что с тех пор, как я стала изгоем в
собственной семье, есть за общим столом стало невыносимо. Отец ведет себя так, будто я
хрустальная: все время спрашивает, как я себя чувствую, подкладывает мне за спину подушки,
подтыкает одеяла. Но когда я играю Шопена, он больше не пускается выделывать джазовые
вариации левой рукой на верхних клавишах, и он больше не подшучивает над нашими
отношениями с Крисом и не ставит свои любимые пластинки, под которые он раньше мог
часами выбивать чечетку, сам над собой потешаясь.
И во всем этом виновата я одна.
Поэтому, когда Крис позвал меня поехать с ним в Карлайл в гости к его матери, я, не
задумываясь, согласилась. Наверное, в тот момент мной уже полностью завладело отчаяние.
Может быть, эта поездка поможет мне снова найти общий язык с моей матерью, решила я.
Когда мы добрались до угла улицы, где она жила, Криса залихорадило. Если бы не я, он
бы, вполне возможно, потоптался бы вокруг дома и отправился обратно на первом же поезде.
- Да ладно тебе, можно подумать, ты к зубному идешь, - попыталась я встряхнуть его.
Но я прекрасно понимала, что происходит у него в душе. Милый Никто, я надеюсь, что мы
никогда не станем друг для друга чужими.
Оказалось, что мать Криса курит, из-за этого она сразу потеряла в моих глазах несколько
очков. Когда она открыла дверь, я сразу почувствовала сигаретный запах у нее изо рта, да и от
одежды тоже несло табачищем. Мне чуть плохо не стало. Такая симпатичная - и такая от нее
вонь... Хотя, в каком-то смысле, это даже придало мне уверенности. Можно не бояться, что
сейчас она начнет давать нам указания: делайте то-то и то-то. Потому что те, кто отравляют
себя и других никотином, не имеют права давать окружающим никаких указаний, вот что я
думаю. Поэтому я успокоилась, унюхав этот ее запах. Никто не смеет отравлять тебя всякими
ядовитыми газами, я им не позволю.
Она выглядела намного моложе, чем отец Криса. На ее лице не было косметики, одета она
была тоже не сказать, чтоб уж как-то особенно модно, но выглядела по-настоящему
привлекательно со своей короткой, мальчишеской стрижкой и огромными черными глазами.
Такими же глазами, как у Криса. На вид она была вполне довольна жизнью. Наверное, это все
из-за скалолазания: свежий воздух, регулярные физические нагрузки и все такое. Даже обидно,
что она курит. А то, глядишь, могли бы и подружиться. Крис, естественно, жутко нервничал:
все время улыбался, а то начинал зачесывать волосы назад всей пятерней. В конце концов они
так у него встопорщились на макушке, что мне самой захотелось подойти и пригладить их.
Интересно, не испытала ли она в тот момент похожее чувство?
Этот ее новый парень тоже был дома. Он оказался точной копией тысяч других
альпинистов, которых я навидалась у нас на Стенеджском обрыве. Даже седеющая бородка у
него была, а ведь это их непременный атрибут. Я не раз видела, как они возятся там со своими
веревками, карабинами, крючьями и еще бог весть с чем.
Было очень жарко, и он нацепил шорты. Ноги у его были здорово волосатыми. Могу на
что угодно поспорить, что он с ног до головы покрыт волосами. Когда он присел, на коленке у
него обнаружился синий узел варикозных вен, словно маленькая виноградная гроздь. Он
поймал мой взгляд и прикрыл коленку ладонью.
Мне не хотелось садиться, и я решила побродить по комнатам. Джоан упорно продолжала
называть Криса Кристофером и все восхищалась, как же он вырос - словно он сам этого не
знал. О Гае она тоже спросила, и о школе, и даже про кота вспомнила. Только об отце Криса
она все же предпочла не упоминать. Что же все-таки между ними произошло? Я никак не могла
представить их вместе, хотя, наверное, они когда-то любили друг друга. Странно, как можно
полюбить человека, а потом вдруг обратно разлюбить? Как любовь может превратиться в
ненависть, и почему люди, которые любят тебя больше всех остальных, могут и ранить сильнее
всех? Мне об этом говорил отец, и в романах я про это читала, но все-таки я не понимаю,
почему так происходит. Например, не понимаю, что общего может быть у отца с мамой. Отец
по-настоящему счастлив, только когда читает или играет на фортепиано. Я не могу
представить, чтобы они целовались, или держались за руки, или шептали друг другу нежности.
Но когда-то они, наверняка, все это делали. Нет, я просто не могу понять, что такое любовь.
Каким образом она подчиняет, захлестывает тебя с головой, как волна, не дает дышать?
Сколько в Йоркшире парней? - тысячи и тысячи, и, наверное, найдется немало таких, которые
мне в принципе могли бы понравиться, а я почему-то влюбилась именно в Криса. Каждую
секунду я могу думать только о нем, мне даже непонятно, о чем я думала раньше, до того как
его встретила. Иногда мне кажется, что я создана не из плоти и крови, а из миллионов
маленьких зеркальных осколков, в каждом из которых с одной стороны отражается Крис, а с
другой - я. Они кружатся и искрятся на солнце, словно конфетти, а я тем временем, допустим,
спокойно иду по улице, и мне даже странно, что никто ничего не замечает.
Джоан продолжала болтать с Крисом о том о сем, а мне казалось, что при этом я
переживаю все то же, что он переживает в эту минуту. Меня охватили Неловкость и
скованность, смешанные с теплым ощущением счастья. Я рассматривала фотографии на
полках. Один из снимков меня особенно заинтересовал, на нем был запечатлен зазубренный
горный хребет, у подножия которого раскинулось прекрасное озеро. Я сняла его с полки и
спросила Джоан, что это за г
...Закладка в соц.сетях
