Жанр: Детская
Приключения Оливера Твиста
...овщика.
Здесь положение дел отнюдь не изменилось к лучшему. Сауербери еще не
вернулся, а Оливер с прежним рвением колотил ногами в дверь погреба.
Ярость его, по словам миссис Сауербери и Шарлотт, была столь ужасна, что
мистер Бамбл счел благоразумным сперва начать переговоры, а потом уже
отпереть дверь. С этой целью он в виде вступления ударил ногой в дверь,
а затем, приложив губы к замочной скважине, произнес голосом низким и
внушительным:
- Оливер!
- Выпустите меня! - отозвался Оливер из погреба.
- Ты узнаешь мой голос, Оливер? - спросил мистер Бамбл.
- Да, - ответил Оливер.
- И ты не боишься? Не трепещешь, когда я говорю? - спросил мистер
Бамбл.
- Нет! - дерзко ответил Оливер.
Ответ, столь не похожий на тот, какой он ждал услышать и какой привык
получать, не на шутку потряс мистера Бамбла. Он попятился от замочной
скважины, выпрямился во весь рост и в немом изумлении посмотрел на присутствующих,
перевода взгляд с одного на другого.
- Ох, мистер Бамбл, должно быть, он с ума спятил, - сказала миссис
Сауербери. - Ни один мальчишка, будь он хотя бы наполовину в здравом
рассудке, не осмелился бы так разговаривать с вами.
- Это не сумасшествие, миссис, - ответил мистер Бамбл после недолгого
глубокого раздумья. - Это мясо.
- Что такое? - воскликнула миссис Сауербери.
- Мясо, миссис, мясо! - повторил Бамбл сурово и выразительно. - Вы
его закормили, миссис. Вы пробудили в нем противоестественную душу и
противоестественный дух, которые не подобает иметь человеку в его положении.
Это скажут вам, миссис Сауербери, и члены приходского совета, а
они - практические философы. Что делать беднякам с душой или духом? Хватит
с них того, что мы им оставляем тело. Если бы вы, миссис, держали
мальчика на каше, этого никогда бы не случилось.
- Ах, боже мой! - возопила миссис Сауербери, набожно возведя глаза к
потолку. - Вот что значит быть щедрой!
Щедрость миссис Сауербери по отношению к Оливеру выражалась в том,
что она, не скупясь, наделяла его отвратительными объедками, которых
никто другой не стал бы есть. И, следовательно, было немало покорности и
самоотвержения в ее согласии добровольно принять на себя столь тяжкое
обвинение, выдвинутое мистером Бамблом. Надо быть справедливым и отметить,
что в этом она была неповинна ни помышлением, ни словом, ни делом.
- Ах! - сказал мистер Бамбл, когда леди снова опустила глаза долу. -
Единственное, что можно сейчас сделать, - это оставить его на день-другой
в погребе, чтобы он немножко проголодался, а потом вывести его оттуда
и кормить одной кашей, пока не закончится срок его обучения. Он из
дурной семьи. Легко возбуждающиеся натуры, миссис Сауербери! И сиделка и
доктор говорили, что его мать приплелась сюда, невзирая на такие препятствия
и мучения, которые давным-давно убили бы любую добропорядочную
женщину.
Когда мистер Бамбл довел свою речь до этого пункта, Оливер, услыхав
ровно столько, чтобы уловить снова упоминание о своей матери, опять заколотил
ногами в дверь с таким неистовством, что заглушил все прочие
звуки.
В этот критический момент вернулся Сауербери. Когда ему поведали о
преступлении Оливера с теми преувеличениями, какие, по мнению обеих леди,
могли наилучшим образом воспламенить его гнев, он немедленно отпер
дверь погреба и вытащил за шиворот своего взбунтовавшегося ученика.
Одежда Оливера была разорвана в клочья во время избиения; лицо в синяках
и царапинах; всклокоченные волосы падали ему на лоб. Но лицо его
по-прежнему пылало от ярости, а когда его извлекли из темницы, он бросил
грозный взгляд на Ноэ и казался нисколько не запуганным.
- Нечего сказать, хорош парень! - произнес Сауербери, встряхнув Оливера
и угостив его пощечиной.
- Он ругал мою мать, - ответил Оливер.
- Ну так что за беда, если и ругал, неблагодарная, негодная ты тварь?
- воскликнула миссис Сауербери. - Она заслужила все, что он о ней говорил,
и даже больше.
- Нет, не заслужила, - сказал Оливер.
- Нет, заслужила, - сказала миссис Сауербери.
- Это неправда! - крикнул Оливер. - Неправда!
Миссис Сауербери залилась потоком слез. Этот поток слез лишил мистера
Сауербери возможности сделать выбор. Если бы он хоть на минутку поколебался
сурово наказать Оливера согласно всем прецедентам в супружеских
размолвках, то заслужил бы, как поймет искушенный читатель, наименование
скотины, чудовища, оскорбителя, гнусной пародии на мужчину и другие
лестные отзывы, слишком многочисленные, чтобы их можно было уместить в
пределах этой главы. Нужно отдать ему справедливость: поскольку простиралась
его власть, - а она простиралась недалеко, - он был расположен
щадить мальчика, может быть потому, что это отвечало его интересам, а
быть может потому, что его жена не любила Оливера. Однако поток ее слез
поставил его в безвыходное положение, и он отколотил Оливера так, что
удовлетворил даже миссис Сауербери, а мистеру Бамблу в сущности уже незачем
было пускать в ход приходскую трость. До наступления ночи Оливер
сидел под замком в чулане в обществе насоса и ломтя хлеба, а вечером
миссис Сауербери, стоя за дверью, сделала ряд замечаний, отнюдь не лестных
для памяти его матери, затем - Ноэ и Шарлотт все это время осыпали
его насмешками и остротами - приказала ему идти наверх, где находилось
его жалкое ложе.
Оставшись один в безмолвии и тишине мрачной лавки гробовщика, Оливер
только тогда дал волю чувствам, которые после такого дня могли пробудиться
даже в душе ребенка. Он с презрением слушал язвительные замечания,
он без единого крика перенес удары плетью, ибо сердце его исполнилось
той гордости, которая заставила бы его молчать до последней минуты,
даже если бы его поджаривали на огне. Но теперь, когда никто не видел и
не слышал его, Оливер упал на колени и заплакал такими слезами, какие
мало кто в столь юном возрасте имел основания проливать - к чести нашей,
бог дарует их смертным.
Долго оставался Оливер в этой позе. Свеча догорала в подсвечнике,
когда он встал. Осторожно осматриваясь и чутко прислушиваясь, он потихоньку
отпер дверь и выглянул на улицу.
Была холодная, темная ночь. На взгляд мальчика, звезды были дальше от
земли, чем он привык их видеть; ветра не было, и мрачные тени, отбрасываемые
на землю деревьями, казались призрачными и мертвыми - так были
они неподвижны. Он тихо запер дверь. При слабом свете догорающей свечи,
увязав в носовой платок коекакую свою одежду, он сел на скамейку и стал
ждать утра.
Когда первый луч света пробился сквозь щели в ставнях, Оливер встал и
снова снял дверные засовы. Робкий взгляд, брошенный вокруг, минутное колебание
- и он притворил за собой дверь и очутился на улице.
Он посмотрел направо, потом налево, не зная, куда бежать. Он вспомнил,
что повозки, выезжая из города, медленно поднимались на холм. Он
избрал этот путь и, дойдя до тропинки, пересекавшей поле, которая, как
он знал, дальше снова выходила на дорогу, свернул на эту тропинку и
быстро пошел вперед.
Оливер прекрасно помнил, что по этой самой тропинке он бежал рысцой
рядом с мистером Бамблом, когда тот вел его с фермы в работный дом. Путь
его лежал как раз мимо коттеджа. Сердце у него сильно забилось, когда он
об этом подумал, и он чуть было не повернул назад. Но он уже прошел немалое
расстояние и потерял бы много времени на обратный путь. К тому же
было очень рано, и вряд ли были основания опасаться, что его увидят.
Итак, он двинулся вперед.
Он поравнялся с домом. По-видимому, в такой ранний час все обитатели
его еще спали. Оливер остановился и заглянул в сад. Какой-то мальчик полол
грядку; когда Оливер остановился, он поднял бледное личико - это был
один из его прежних товарищей. Оливер обрадовался, что увидел его, прежде
чем отсюда уйти: мальчик был моложе его, но Оливер жил с ним в дружбе
и часто они вместе играли. Много раз их обоих били, морили голодом, сажали
под замок.
- Тише, Дик! - сказал Оливер, когда мальчик подбежал к калитке и просунул
между перекладинами худую руку, чтобы поздороваться с ним. - Никто
еще не встал?
- Никто, кроме меня, - ответил мальчик.
- Дик, не говори, что ты меня видел, - сказал Оливер. - Я сбежал. Меня
били и обижали, и я решил искать счастья где-нибудь далеко отсюда. Не
знаю только где. Какой ты бледный!
- Я слышал, как доктор сказал, что я умру, - слабо улыбнувшись, ответил
мальчик. - Я рад, что повидался с тобой, но уходи, уходи!
- Нет, я хочу попрощаться с тобой, - сказал Оливер. - Мы еще увидимся,
Дик. Знаю, что увидимся! Ты будешь здоровым и счастливым!
- Надеюсь, - ответил мальчик. - После того как умру. Я знаю, доктор
прав, Оливер, потому что мне часто снятся небо, ангелы и добрые лица,
которых я никогда не вижу наяву. Поцелуй меня, - сказал мальчик, вскарабкавшись
на низкую калитку и обвив ручонками шею Оливера. - Прощай,
милый! Да благословит тебя бог.
Это благословение произнесли уста ребенка, но Оливер впервые услышал,
что на него призывают благословение, и в последующей своей жизни, полной
борьбы, страданий, превратностей и невзгод, он никогда не забывал его.
ГЛАВА VIII Оливер идет в Лондон. Он встречает на дороге странного мо-
лодого джентльмена
Оливер добрался до перелаза, которым кончалась тропинка, и снова вышел
на большую дорогу. Было восемь часов. Хотя от города его отделяло
почти пять миль, но до полудня он бежал, прячась за изгородями, опасаясь,
что его преследуют и могут настигнуть. Наконец, он сел отдохнуть у
придорожного столба и впервые задумался о том, куда ему идти и где жить.
На столбе, у которого он сидел, было начертано крупными буквами, что
отсюда до Лондона ровно семьдесят миль. Эта надпись вызвала у мальчика
вереницу мыслей. Лондон!.. Величественный, огромный город!.. Никто - даже
сам мистер Бамбл - никогда не сможет отыскать его там! Старики в работном
доме говаривали, что ни один толковый парень не будет нуждаться,
живя в Лондоне, и в этом большом городе существуют такие способы зарабатывать
деньги, о каких понятия не имеют люди, выросшие в провинции. Это
было самое подходящее место для бездомного мальчика, которому придется
умереть на улице, если никто ему не поможет. Когда эти мысли пришли ему
в голову, он вскочил и снова зашагал вперед.
Расстояние между ним и Лондоном уменьшилось еще на добрые четыре мили,
прежде чем он сообразил, сколько он должен претерпеть, пока достигнет
цели своего путешествия. Слегка замедлив шаги, он задумался о том,
как ему туда добраться. В узелке у него была корка хлеба, грубая рубашка
и две пары чулок. Кроме того, в кармане был пенни - подарок Сауербери
после каких-то похорон, на которых Оливер особенно отличился. "Чистая
рубашка, - подумал Оливер, - вещь прекрасная, так же как две пары заштопанных
чулок и пенни; но от этого мало пользы тому, кто должен пройти
шестьдесят пять миль в зимнюю пору".
Оливер, как и большинство людей, отличался чрезвычайной готовностью и
уменьем подмечать трудности, но был совершенно беспомощен, когда нужно
было придумать какой-нибудь осуществимый способ их преодолеть. И после
долгих размышлений, оказавшихся бесплодными, он перебросил свой узелок
через другое плечо и поплелся дальше.
В тот день Оливер прошел двадцать миль, и за все это время у него во
рту не было ничего, кроме сухой корки хлеба и воды, которую он выпросил
у дверей придорожного коттеджа. Когда стемнело, он свернул на луг и, забравшись
в стог сена, решил лежать здесь до утра. Сначала ему было
страшно, потому что ветер уныло завывал над оголенными полями. Ему было
холодно, он был голоден и никогда еще не чувствовал себя таким одиноким.
Но, очень устав от ходьбы, он скоро заснул и забыл о своих невзгодах.
К утру он озяб, окоченел и был так голоден, что поневоле обменял свой
пенни на маленький хлебец в первой же деревне, через которую случилось
ему проходить. Он прошел не больше двенадцати миль, когда снова спустилась
ночь. Ступни его ныли, и от усталости подкашивались ноги. Прошла
еще одна ночь, которую он провел в холодном, сыром месте, и ему стало
еще хуже; когда наутро он тронулся в путь, то едва волочил ноги.
Он подождал у подножия крутого холма, пока приблизится почтовая карета,
и попросил милостыню у пассажиров, сидевших снаружи, но мало кто обратил
на него внимание, да и те сказали, чтобы он подождал, пока они
поднимутся на вершину холма, а тогда они посмотрят, так ли он быстро побежит,
чтобы получить полпенни. Бедный Оливер старался не отставать от
кареты, но потерпел неудачу: он очень устал, и у него болели ноги. Наружные
пассажиры спрятали в карман свои полпенни, заявив, что он - ленивый
щенок и ровно ничего не заслуживает. И карета с грохотом укатила,
оставив за собой только облако пыли.
В некоторых деревнях были прибиты большие цветные доски с предупреждением
всем, кто просит милостыню в этой округе, что им грозит тюрьма.
Оливера это всякий раз очень пугало, и он спешил поскорее покинуть эти
места. В других деревнях он стоял у гостиниц и горестно смотрел на прохожих;
обычно это кончалось тем, что хозяйка гостиницы приказывала одному
из форейторов, слонявшихся поблизости, прогнать мальчишку, потому что
- в этом она уверена - он хочет что-нибудь стащить. Если он просил милостыню
у двери фермера, в девяти случаях из десяти грозили натравить на
него собаку, а когда он просовывал нос в лавку, заходила речь о бидле,
после чего у Оливера от страха пересыхало во рту, а ведь частенько у него
во рту ничего, кроме слюны, не бывало.
В конце концов не будь добросердечного сторожа у заставы и милосердной
старой леди, страдания Оливера закончились бы гораздо скорее, так же
как и страдания его матери, - иными словами, он упал бы мертвым на королевской
большой дороге. Но сторож у заставы накормил его хлебом и сыром,
а старая леди, внук которой, потерпев кораблекрушение, скитался босой в
какой-то далекой стране, пожалела бедного сироту и дала ему то немногое,
что могла уделить; и самое главное, она подарила ему добрые, ласковые
слова и слезы сочувствия и сострадания, запавшие в душу Оливера глубже,
чем все перенесенные им доселе мучения.
На седьмой день после ухода из родного города Оливер, прихрамывая,
медленно вошел рано утром в городок Барнет. Ставни на окнах были закрыты,
улицы пустынны: никто еще не просыпался для повседневных дел. Солнце
вставало во всем своем великолепии, но свет заставил Оливера только
сильнее почувствовать свое полное одиночество и заброшенность, когда он
с окровавленными ногами, покрытый пылью, сидел на ступеньках у какойто
двери.
Постепенно начали открываться ставни; поднялись шторы на окнах, и на
улице появились прохожие. Иные на минутку приостанавливались и смотрели
на Оливера или на ходу оборачивались, чтобы взглянуть на него; но никто
не пришел ему на помощь и не спросил, как он сюда попал. У него не хватало
духу просить милостыню. И он по-прежнему сидел у двери.
Долго он сидел, съежившись, на ступеньке, удивляясь количеству трактиров
(в каждом втором доме города Барнета помещалась таверна, большая
или маленькая), равнодушно посматривая на проезжающие мимо кареты и размышляя
о том, как странно, что им ничего не стоит проделать в несколько
часов то, на что ему понадобилась целая неделя, в течение которой он
проявил мужество и решимость, несвойственные его возрасту. Вдруг он заметил
мальчика, который, безучастно пройдя мимо него несколько минут назад,
вернулся и теперь очень пристально следил за ним с противоположной
стороны улицы. Сначала он не придал этому значения, но мальчик так долго
Занимался наблюдением, что Оливер поднял голову и тоже посмотрел на него
в упор. Тогда мальчик перешел улицу и, подойдя к Оливеру, сказал:
- Эй, парнишка! Какая беда стряслась?
Мальчик, обратившийся с этим вопросом к юному путешественнику, был
примерно одних с ним лет, но казался самым удивительным из всех мальчиков,
каких случалось встречать Оливеру. Он был курносый, с плоским лбом,
ничем не примечательной физиономией и такой грязный, каким только можно
вообразить юнца, но напускал на себя важность и держался как взрослый.
Для своих лет он был мал ростом, ноги у него были кривые, а глазки острые
и противные. Шляпа едва держалась у него на макушке, ежеминутно грозя
слететь; это случилось бы с ней не раз, если бы ее владелец не имел
привычки то и дело встряхивать головой, после чего шляпа водворялась на
прежнее место. На нем был сюртук взрослого мужчины, доходивший ему до
пят. Обшлага он отвернул до локтя, выпростав кисти рук из рукавов,
по-видимому с той целью, чтобы засунуть их с вызывающим видом в карманы
плисовых штанов, ибо руки он держал в карманах. Вообще это был самый
развязный и самоуверенный молодой джентльмен, ростом около четырех футов
шести дюймов и в блюхеровских башмаках.
- Эй, парнишка! Какая беда стряслась? - сказал сей странный молодой
джентльмен Оливеру.
- Я очень устал и проголодался, - со слезами на глазах ответил Оливер.
- Я пришел издалека. Я иду вот уже семь дней.
- Семь дней! - воскликнул молодой джентльмен. - Понимаю. По приказу
клюва, да? Но, кажется, - добавил он, заметив удивленный взгляд Оливера,
- ты не знаешь, что такое клюв, приятель?
Оливер скромно ответил, что, по его сведениям, упомянутое слово обозначает
рот у птиц.
- До чего же он желторотый! - воскликнул молодой джентльмен. - Да
ведь клюв - это судья! И если идешь по приказу клюва, то идешь не прямо
вперед, а к петле, и с нее уж не сорваться. Ты никогда не бывал на ступальном
колесе?
- На каком колесе? - спросил Оливер.
- На каком? Да, конечно, на ступальном, на том самом, которое занимает
так мало места, что может вертеться в каменном кувшине. И чем лучше
оно работает, тем хуже приходится людям, потому что, если людям хорошо
живется, для него не найти рабочих... Но послушай, - продолжал молодой
джентльмен, - тебе нужно задать корму, и ты его получишь. Я и сам теперь
на мели - только и есть у меня, что боб да сорока, но уж коли на то пошло,
я раскошелюсь. Вставай-ка! Ну!.. Вот так!.. В путь-дорогу!
Молодой джентльмен помог Оливеру подняться и повел его в ближайшую
мелочную лавку, где купил ветчины и половину четырехфунтовой булки, пли,
как он выразился, "отрубей на четыре пенса"; ветчина сохранялась от пыли
благодаря хитроумной уловке, заключавшейся в том, что из булки вытаскивали
часть мякиша, а вместо него запихивали ветчину. Взяв хлеб под мышку,
молодой джентльмен свернул в небольшой трактир и прошел в заднюю
комнату, служившую распивочной. Сюда, по распоряжению таинственного юнца,
была принесена кружка пива, и Оливер, воспользовавшись приглашением
своего нового друга, принялся за еду и ел долго и много, а в Это время
странный мальчик посматривал на него с величайшим вниманием.
- Идешь в Лондон? - спросил странный мальчик, когда Оливер, наконец,
покончил с едой.
- Да.
- Квартира есть?
- Нет.
- Деньги?
- Нет.
Странный мальчик свистнул и засунул руки в карманы так глубоко, как
только позволяли длинные рукава.
- Вы живете в Лондоне? - спросил Оливер.
- Да, когда бываю у себя дома, - ответил мальчик. - Ты бы не прочь
отыскать какое-нибудь местечко, чтобы переночевать там сегодня, верно?
- Очень хотел бы, - ответил Оливер. - Я не спал под крышей с тех пор,
как ушел из своего городка.
- Нечего тереть из-за этого глаза, - сказал молодой джентльмен. - Сегодня
вечером я должен быть в Лондоне, а там у меня есть знакомый, почтенный
старый джентльмен, который приютит тебя даром и сдачи не потребует,
- конечно, если ему тебя представит джентльмен, которого он знает. А
разве он меня не знает? О нет! Совсем не знает! Нисколько! Разумеется!
Молодой джентльмен улыбнулся, давая понять, что последние замечания
были шутливо-ироническими, и допил пиво.
Неожиданное предложение дать приют было слишком соблазнительно, чтобы
его отклонить. К тому же за ним тотчас же последовало уверение, что упомянутый
старый джентльмен несомненно подыщет Оливеру хорошее место в самое
ближайшее время. Это повело к более дружсской и задушевной беседе,
из которой Оливер узнал, что его друга зовут Джек Даукинс и что он
пользуется особой любовью и покровительством вышеупомянутого пожилого
джентльмена.
Наружность мистера Даукинса вряд ли свидетельствовала в пользу
удобств, какие его патрон предоставлял тем, кого брал под свое покровительство.
Но так как он вел довольно легкомысленные и развязные речи и
вдобавок признался, что среди близких своих друзей больше известен под
шутливым прозвищем "Ловкий Плут", Оливер заключил, что это беззаботный и
беспутный малый, на которого поучения его благодетеля до сей поры не возымели
действия. Находясь под этим впечатлением, он втайне решил поскорее
заслужить доброе мнение старого джентльмена, и если Плут окажется
неисправимым, что было более чем вероятно, он уклонится от чести поддерживать
с ним знакомство.
Так как Джек Даукинс не хотел войти в Лондон, пока не стемнеет, то
они ждали одиннадцати часов и только тогда подошли к заставе у Излингтопа.
От "Ангела" они свернули на Сент-Джон-роуд, прошли маленькой уличкой,
заканчивающейся у театра Сэдлерс-Уэлс, миновали Элут-стрит и Копис-Роу,
прошли по маленькому дворику около работного дома, пересекли
Хокли-интеХоул, оттуда повернули к Сафрен-Хилл, а затем к ГрейтСафрен-Хилл,
и здесь Плут стремительно помчался вперед, приказав Оливеру
следовать за ним по пятам.
Хотя внимание Оливера было поглощено тем, чтобы не упустить из виду
проводника, однако на бегу он изредка посматривал по сторонам. Более
гнусного и жалкого места он еще не видывал. Улица была очень узкая и
грязная, а воздух насыщен зловонием. Много было маленьких лавчонок, но,
казалось, единственным товаром являлись дети, которые даже в такой поздний
час копошились в дверях или визжали в доме. Единственными заведениями,
как будто преуспевавшими в этом обреченном на гибель месте, были
трактиры, и в них орали во всю глотку отпетые люди - ирландские подонки.
За крытыми проходами и дворами, примыкавшими к главной улице, виднелись
домишки, сбившиеся в кучу, и здесь пьяные мужчины и женщины буквально
барахтались в грязи, а из некоторых дверей крадучись выходили какие-то
дюжие подозрительные парни, очевидно отправлявшиеся по делам не особенно
похвальным и безобидным.
Оливер подумал, не лучше ли ему улизнуть, но они уже спустились с
холма. Проводник, схватив его за руку, отворил дверь дома около
Филд-лепп, втащил его в коридор и прикрыл за собой дверь.
- Эй, кто там? - раздался снизу голос в ответ па свист Плута.
- Плутни и удача! - был ответ.
По-видимому, это был пароль или сигнал, возвещавший о том, что все в
порядке, так как на стену в дальнем конце коридора упал тусклый свет
свечи, а из-за сломанных перил старой лестницы, ведущей в кухню, выглянуло
лицо мужчины.
- Вас тут двое, - сказал мужчина, вытягивая руку со свечой, а другой
рукой заслоняя глаза от света. - Кто Этот второй?
- Новый товарищ, - ответил Джек Даукинс, подталкивая вперед Оливера.
- Откуда он взялся?
- Из страны желторотых... Феджин наверху?
- Да, сортирует утиралки. Ступайте наверх!
Свечу убрали, и лицо исчезло. Оливер, одной рукой шаря в темноте, в
то время как товарищ крепко сжимая в своей другую его руку, с большим
трудом поднялся по темной ветхой лестнице, по которой его проводник
взбирался с легкостью и быстротой, свидетельствовавшими о том, что она
ему хорошо знакома. Он открыл дверь задней комнаты и втащил за собой
Оливера.
Стены и потолок в этой комнате совсем почернели от времени и пыли.
Перед очагом стоял сосновый стол, а на столе - свеча, воткнутая в бутылку
из-под имбирного пива, две-три оловянные кружки, хлеб, масло и тарелка.
На сковороде, подвешенной на проволоке к полке над очагом, поджаривались
на огне сосиски, а наклонившись над ними, стоял с вилкой для поджаривания
гренок очень старый, сморщенный еврей с всклокоченными рыжими
волосами, падавшими на его злобное, отталкивающее лицо. На нем был засаленный
фланелевый халат с открытым воротом, а внимание свое он, казалось,
делил между сковородкой и вешалкой, на которой висело множество
шелковых носовых платков. Несколько дрянных старых мешков, служивших
постелями, лежали один подле другого на полу. За столом сидели четыре-пять
мальчиков не старше Плута и с видом солидных мужчин курили длинные
глиняные трубки и угощались спиртным. Все они столпились вокруг своего
товарища, когда тот шепнул несколько слов еврею, а затем повернулись
и, ухмыляясь, стали смотреть на Оливера. Так поступил и еврей, не выпуская
из рук вилки для поджаривания гренок.
- Это он самый и есть, Феджин, - сказал Джек Даукинс, - мой друг Оливер
Твист.
Еврей усмехнулся и, отвесив Оливеру низкий поклон, подал ему руку и
выразил надежду, что удостоится чести познакомиться с ним ближе. Вслед
за этим Оливера окружили молодые джентльмены с трубками и очень крепко
пожали ему обе руки - в особенности ту, в которой он держал свой узелок.
Один из молодых джентльменов очень заботливо повесил его шапку, а другой
был столь услужлив, что засунул руки в его карманы, чтобы Оливер
вследствие своего крайнего утомления не трудился вынимать вещи из карманов,
когда будет ложиться спать. Вероятно, их любезность простерлась бы
еще дальше, если бы еврей не пустил в ход вилку, колотя ею предупредительных
юношей по голове и по плечам.
- Мы очень рады познакомиться с тобой, Оливер, очень рады... - сказал
еврей. - Плут, сними сосиски и придвинь ближе к огню бочонок для Оливера.
Ты смотришь на носовые платки, да, миленький? Их много, правда? Мы
их только что разобрали, приготовили к стирке. Вот и все, Оливе
...Закладка в соц.сетях
