Жанр: Детская
Звери в моей жизни
...злу надо
было куда-то пройти, а на пути оказывался Питер, он поступал куда
решительнее. Наклонит голову и бодает огромную пятнистую ногу, пока Питер не
посторонится с виноватым видом. У Билли были веселые желтые глаза, короткая
щегольская бородка и нескладное, почти квадратное тело. Трудно представить
себе более резкий контраст: Питер - аристократ, как говорится, до кончика
ногтей, благовоспитанный денди. Билли - просто-напросто обыкновенный
прожорливый козел. Но никогда не падающий духом козел с чувством юмора и с
козлиной бесцеремонностью, которая не признает никаких препятствий. Не было
никакого сомнения в том, кто хозяин в доме Питера. Уверен: окажись Билли в
одном помещении с носорогом, он в двадцать четыре часа подчинил бы того
своей воле.
Узнав меня поближе. Билли иногда на несколько минут отрывался от
главного дела своей жизни, то есть от попыток съесть что-нибудь несъедобное,
и снисходил до игры со мной. Его представление об игре было своеобразным и
требовало немалого напряжения от партнера. Попросту говоря, он наклонял
голову и бросался на меня. Мое участие выражалось в том, что я должен был
принимать всю силу удара на ладони, делая при этом шаг в сторону. Маневр
этот требовал немалой прыти и навыка, и, когда я почему-либо бывал не в
форме, мне грозили неприятности: лежишь, судорожно глотая воздух, на спине,
а Билли стоит и трясет бородой над твоим лицом, и желтые глаза его полны
злорадного смеха. И если замешкаешься в простертом положении - рискуешь
остаться без половины галстука, потому что всякого рода физические
упражнения развивали у Билли чудовищный аппетит.
Смотреть, как Питер ест, было необычайно интересно. Длиннейший
ярко-голубой язык с невероятной бережностью обвивал клок сена. Казалось,
язык живет сам по себе, потому что он безошибочно выбирал и отбраковывал
корм, меж тем как сам Питер стоял будто в трансе. Еще одно увлекательное
зрелище - как он подбирал корм с пола. Питер применял два способа. Первый
заключался в том, что он сгибал в коленях передние ноги, пока не дотягивался
до корма головой. Но чаще Питер прибегал к другому, более сложному и
опасному способу, а именно: все шире и шире, сантиметр за сантиметром,
раздвигал в стороны свои огромные передние ноги, потом наклонял длинную шею
и подбирал лакомство языком. Жираф соблюдал при этом крайнюю осторожность,
ведь поскользнись он - так и рухнул бы с раскоряченными ногами, а это
грозило переломом обеих лопаток, ног, да, пожалуй, и позвоночника.
Даже после того как я убедился, что Питер меня признал, убирать в его
доме все равно было страшновато. Энергично работая метлой, я не слышал, как
мягкие копыта тихо шоркают по паркету. Жираф ухитрялся подойти совсем
бесшумно, и только тогда поймешь, что он рядом, когда услышишь у себя за
плечами глубокий задумчивый вздох. Оглянешься - над тобой на четыре метра
возвышается пятнистая махина; сюрприз, который отнюдь не успокаивающе
действовал на мои нервы. Большие влажные глаза исполнены любопытства, нижняя
челюсть ритмично двигается, обрабатывая жвачку, раздувшиеся ноздри обдают
тебя жарким дыханием с запахом сена. Но вот могучая шея относит голову
метров на пять в сторону, и жираф, сутулясь, удаляется, чтобы порыться в
кормушке своим голубым языком. За все время, что я работал в доме Питера, он
ни разу не проявлял злобы, но я-то знал, что меткий удар его огромного
копыта способен при нужде убить льва, а потому обращался с ним осторожно.
Главное - не испугать его. Конечно, это правило относится к любому
животному, находящемуся у вас на попечении, но жирафы особенно нервны, они
способны от испуга сорваться в панический, неудержимый галоп, грозящий им
переломом ноги, а то и разрывом сердца от изнеможения. Правда, это крайний
случай, обычно же испуганный жираф автоматически брыкает задними ногами или
ударяет противника головой - буквально косит его, как траву.
В зоопарке, разумеется, жираф выделяется среди других животных
благодаря своему огромному росту и великолепной окраске, напоминающей яркий
гобелен, но в естественном состоянии его пестрая окраска служит превосходной
маскировкой. Гордон Камминг сообщает:
"...что касается жирафа, который водится в старых лесах с множеством
обветренных стволов и поваленных деревьев, то много раз только подзорная
труба позволяла мне с уверенностью различить стадо этих животных; даже
опытный глаз местных проводников ошибался - то примут гнилой ствол за
камелеопарда, то настоящего камелеопарда спутают с почтенным ветераном
лесов".
Примечательная молчаливость Питера оттенялась привычкой Билли, вечно
занятого поисками пищи, негромко блеять себе под нос. А еще, как мне
кажется, молчаливость Питера была так заметна потому, что он не только
помалкивал, но и вообще не шумел. Его широкие подковы мягко гладили паркет;
взмахнет хвостом, рассекая воздух со свистом,- от неожиданности даже
вздрогнешь. Но чаще всего он стоял недвижимо и глядел сквозь тебя,
погруженный в какие-то свои увлекательные воспоминания. Вот осторожно, даже
как-то рассеянно изо рта высунулся голубой язык, изящно обвился вокруг клока
сена, возвратился с ним в рот, и Питер принимается машинально жевать все с
тем же отсутствующим выражением в глазах. Высокий, стройный, длинная чуткая
морда, мягкий взгляд, широкая, плавная поступь... Если бы меня попросили
охарактеризовать его одним словом, я сказал бы - интеллигент.
Вульгарным, да и то с большой натяжкой, Питера можно было назвать, лишь
когда он жевал жвачку. Стоит, задумчиво наблюдая, как я подметаю пол в его
доме, и ритмично работает нижней челюстью. Но вот прожевал, челюсть
останавливается, Питер делает глоток, и глаза его стекленеют. Поглядеть на
него можно подумать, что он весь ушел в мир прекрасной поэзии. Стоит, будто
чего-то ждет. И вот наконец дождался - совсем не того, что вы воображали,
глядя на его вдохновенную морду. До смешного: в желудке у поэта раздавалось
странное урчание, потом хлопок, в основании длинной шеи вздувался ком и
поднимался вверх с величавостью грузового лифта. Ком жвачки размером с
кокосовый орех заканчивал свой путь во рту жирафа. Задумчивость гения
сменялась выражением самого ординарного удовлетворения, и нижняя челюсть
Питера возобновляла свое монотонное движение.
Я так и не мог установить, управляет ли Питер подачей жвачки из желудка
в рот. Представьте себе смущение дикого жирафа, если, скажем, его объяснение
в любви внезапно прерывается великолепной громкой отрыжкой!
Именно работая с Билли и Питером, когда представилась возможность их
сравнивать, я обратил внимание на своеобразие походки жирафа. В первый же
день, глядя, как Билли в поисках съестного трусит по паркету, сопровождаемый
Питером, я уловил какую-то странную несогласованность их движений.
Присмотрелся и понял, в чем дело. Билли шел, как ходят все млекопитающие,
одновременно перенося вперед правую переднюю и заднюю левую ногу, а Питер
одновременно переносил обе правые ноги. Получался своеобразный, очень
широкий и развалистый маховый шаг. Недаром жираф так причудливо
раскачивается на бегу. Когда обе правые ноги одновременно оторваны от земли,
весь вес приходится на левые ноги, поэтому шея и голова для противовеса
наклоняются вправо. И наоборот: левые ноги отрываются от земли - шея и
голова наклоняются влево. Так и бегут жирафы враскачку по степи, размахивая
шеей, словно огромным пятнистым маятником.
Боюсь, тот факт, что Питер проживал совместно с Билли, сбивал с толку
благородную английскую публику. После первого взгляда на них посетители
спешили сделать неверный вывод.
- О-о, посмотри! Детеныш... детеныш жирафа! О-о, правда, он
очарователен! - кричали зрители, на что Билли чаще всего отзывался
проникновенным блеянием, подчеркивая, что не имеет ничего общего с жирафами.
Однако зрители стояли на своем.
- Интересно, почему у него нет пятен, как у матери? - вопрошали они
друг друга.
- Может, потом появятся, со временем.
- Интересно, почему у него шея такая короткая?
- Да ведь он совсем малыш, не видишь, что ли. Отрастет еще.
Питер осуждающе глядел на них издалека, отнюдь не помышляя, вопреки их
ожиданиям, проявлять материнский инстинкт. А Билли был слишком занят
вымогательством, чтобы прислушиваться, за кого люди его принимают.
Билли был великий попрошайка. На моих глазах, расправившись с тремя
увесистыми репами, он через пять минут спешил к ограде встречать посетителя,
причем шатался и закатывал глаза так убедительно, словно постоянно жил
впроголодь.
- У него жутко голодный вид,- произносит жертва его обмана, весьма
выразительно глядя на вас.
- Да, он вечно голодный,- отвечаете вы, весело смеясь. - Он все готов
сожрать. На-ка, Билли, угощайся.
И вы протягиваете козлу еловую шишку.
В другое время он вцепился бы в нее зубами, как в самое любимое
лакомство. В другое время... Теперь же, бросив на шишку беглый взгляд, он
отворачивается.
- И это все, чем вы его кормите? - осведомляется посетитель.
- Боже мой, конечно, нет, - возражаете вы. - У него великолепный
рацион, такой же, как у жирафа.
В эту минуту Билли, порывшись в своем корыте, возвращается с тряпкой во
рту, которую он ритмично жует с видом последнего мученика. И вы убеждаетесь,
что состязаться с козлом бесполезно.
Если Питер был благородным аристократом, то о его ближайших соседях по
секции, африканских буйволах, я бы этого не сказал. На вид они являли собой
прямую противоположность Питеру. Черные, как нечистая сила, они производили
довольно-таки жуткое впечатление, когда угрюмой, темной чередой пересекали
зелень своего загона. Вереницу из пяти коров возглавлял могучий старый бык,
великолепный и грозный зверь. Толстенные бугристые рога свисали над
маленькими воспаленными глазками, и рваные уши с зловещим вниманием
обращались в вашу сторону, когда вы проходили мимо загона. Из-за привычки
кататься по земле в неубранном сарае его бока покрывала корка засохшего
навоза, и сетка трещин придавала этой корке сходство с какой-то бурой
мозаикой. Стадо распространяло вокруг себя характерный густой, сладковатый
запах домашнего скота - настолько сильный, что он ощущался издалека даже на
открытом воздухе.
За что я мог бы похвалить буйволов, так это за их поведение в стаде,
ибо они соблюдали почти военную дисциплину. Другие стада в нашем парке вели
себя как беспорядочный сброд, животные толкались и сбивались в некое подобие
клина, в котором каждый стремился занять наиболее удобную позицию. Буйволы
вели себя совсем иначе; когда они шли через загон на водопой, это был
образец упорядоченного движения. Идут к воде колонной по одному, впереди -
старый бык, за ним - остальные по старшинству. Ни суеты, ни грубой толкотни,
ничего похожего на манеры бизонов, которые можно было выразить формулой
"уйди-с-дороги-не-то-как-бодну". Подойдя к пруду, развертываются шеренгой и
пьют, пьют со вкусом, не спеша, потом входят по колено в воду и размышляют,
напоминая причудливое резное изделие из черного янтаря.
У старого быка, как я вскоре убедился, душа была такая же черная, как и
шкура; на него периодически накатывало, и тогда он стремился во что бы то ни
стало кого-нибудь убить, все равно кого. Обычно он вел себя довольно смирно:
чешешь ему голову и уши - стоит себе с прищуренными глазами. Широкая морда,
обтянутая лакированной кожей, всегда влажно поблескивала, и у него была
скверная привычка брызгать пеной изо рта и ноздрей. Зазеваешься, почесывая
ему голову,- вдруг раздается глубокий, удовлетворенный вздох, и твоя куртка
спереди становится белой от лопающихся пузырьков слюны. Но временами, как я
уже говорил, в него вселялся дьявол, и тогда лучше было держаться подальше
от ограды, потому что буйвол был быстр и опасен.
Вдоль ограды буйволового загона тянулась одна из главных дорожек; по
ней я каждый вечер катил на велосипеде домой. Когда бык пребывал в
благодушном настроении, я мог спокойно покрывать эту сотню метров, и он даже
ухом не поводил. Если же бык был не в духе, он отделялся от стада и с
грохотом мчался тяжелым галопом вдоль ограды, мотая огромными рогами и
издавая низкий рев, который нисколько не ласкал мой слух. Издали этот
тяжеловесный галоп не казался таким уж быстрым, но какую бы скорость я ни
развивал на велосипеде, буйвол шутя поспевал за мной: рога колотят по
ограде, из открытой пасти вырывается грозный рев, толстые ноги-обрубки с
силой ударяют по земле, и копыта растопыриваются, оставляя черные шрамы на
яркой зелени травы. Старый бык числился безымянным, и я окрестил его
Чингизом, не сомневаясь, что при желании он мог бы причинить столько же
опустошений, сколько любая татарская орда.
В те дни, когда мизантропия овладевала им с особенной силой, он
исполнял крайне своеобразный ритуал. Наклонит свою массивную башку и с
немалым напряжением закидывает ногу в изгиб рога, после чего принимается
кивать с риском опрокинуться. Или исполняет странный вальс, кружится и
кружится на трех ногах, делая вид, будто копыто застряло, и его никак не
выдернуть. Обычно такие представления длились около получаса. Я так и не
понял их смысла; во всяком случае, ни одна из коров не пыталась ему
подражать. Больше того, похоже было, что их смущает такое ребячество вожака
и они норовят на это время уйти от него подальше. Остается предположить, что
бык устраивал это представление по той же причине, какая побуждает льва
ходить взад-вперед по клетке или белого медведя и слона покачиваться из
стороны в сторону: просто чтобы дать себе разрядку и чем-то заполнить время
в ожидании очередной трапезы. Казалось, Чингиз каждый раз с глубоким
интересом ждал, чем все кончится. Удастся ему выдернуть копыто из рога или
нет? "Конец этого захватывающего фильма смотрите через неделю."
В гареме старого вожака была корова с одним рогом; вскоре после того,
как я перешел в эту секцию, она родила теленка, который очень походил на
обычных телят, если не считать несоразмерно больших ушей. Шкура -
симпатичного шоколадно-коричневого цвета, большие круглые коленные суставы и
дивный непослушный хвост. Однако на второй день, хотя теленок уже трусил по
загону за матерью, нам показалось, что он все-таки слабоват. Мы с Бертом
внимательно наблюдали за ним.
- Как ты думаешь, Берт, что с ним такое? - спросил я.
- Кто его знает,- ответил Берт.- Но что-то неладно, это точно.
Внезапно, к нашему великому удивлению, мы увидели, что теленок пытается
щипать траву. Да, тут и впрямь что-то очень неладно: двухдневный теленок не
щиплет траву, если получает необходимое питание. Подманив корову овсом и
сеном к ограде, мы установили, что ее соски совсем пустые. Не найдя молока,
отчаявшийся теленок в поисках пищи решил подражать матери...
- Что будем делать? - спросил я Берта.
- Что ж, выход только один,- ответил он.- Забрать теленка и
выкармливать из бутылочки.
Уводить теленка из-под носа у любящей буйволицы - не совсем обычное и
не совсем приятное дело. С великим трудом удалось нам отделить мать и дитя
от стада и заточить в сарае. Разумеется, в это самое время явился Билли, до
которого дошел слух, что происходит нечто необычное. Он весело сообщил, что
пришел посмотреть, как меня пронзят рогами. А не меня, так кого-нибудь еще.
Теперь предстояло самое интересное: надо было войти в сарай и отнять у
буйволицы теленка.
- Так вот,- инструктировал меня Берт, - я вхожу и загоняю ее в угол. Ты
хватаешь теленка и тащишь его наружу, понял?
- Понял,- ответил я.
В памяти промелькнуло все, что я когда-либо читал о свирепости
африканского буйвола. Берт вооружился длинной и весьма хрупкой на вид палкой
и вошел в сарай; я, изо всех сил стараясь выглядеть беззаботно, с дрожащими
коленями последовал за ним. Корова стояла в дальнем конце сарая, теленок
жался к ее морде. Она выглядела раз в пять больше, чем на воле. Когда мы
приблизились, буйволица насторожила уши и фыркнула удивленно и слегка
раздраженно.
- Так вот,- снова заговорил Берт.- Я отвлекаю ее палкой, а ты
подбегаешь и хватаешь теленка. Идет?
Подтвердив, что теоретически его идея выглядит вполне здраво, я вытер о
куртку вспотевшие ладони. Тем временем Берт шагнул вперед, приговаривая
повелительным тоном: "Ну, пошла, девочка, пошла". Его маневр настолько
ошарашил буйволицу, что Берту, к моему великому удивлению, и впрямь удалось
загнать ее в противоположный угол.
- Давай! - внезапно крикнул он.
Воззвав о помощи к небесам, я ринулся вперед, обхватил руками теленка,
попытался оторвать его от земли и с ужасом обнаружил, что он слишком
тяжелый. Теленок приветливо обнюхал меня и грузно наступил мне на ногу.
Убедившись, что его не поднять, я изменил тактику: крепко ухватил теленка за
передние ноги и потащил за собой. Тут до него вдруг дошло, что я намереваюсь
разлучить его с родительницей. Такая перспектива ему нисколько не улыбалась,
он уперся в пол своими обрубками и, сколько я ни тянул, не двигался с места.
- Берт! - в отчаянии крикнул я.- Я не могу его сдвинуть.
Берт оглянулся, и в ту же минуту буйволица решила, что ее достаточно
долго терроризировали. Следующие несколько секунд мы с Бертом были заняты
тем, что старались держаться с той стороны, где у коровы не было рога. В
конце концов нам удалось без серьезных потерь отступить за дверь, после чего
я с некоторым трудом уговорил Билли, чтобы он помог тащить теленка. Снова
Берт вошел с палкой в сарай, и ему опять удалось отогнать буйволицу. Тотчас
мы с Билли ворвались внутрь и схватили строптивого буйволенка. Начало
сложилось не совсем удачно, потому что я нечаянно наступил на ногу Билли, и
тут же теленок ловко подтолкнул меня, после чего мы с Билли шлепнулись в
любимую лужу быка. Ничего не скажешь, роскошная была лужа. Наконец мы
выбрались из нее, вцепились в буйволенка и вытолкнули его из сарая, потные и
вымазанные навозом с ног до головы. Блеющего и отбрыкивающегося младенца
завернули в мешковину, погрузили в фургон и живо отвезли в ту часть
зоопарка, где содержался и выкармливался молодняк. А нам с Билли пришлось
отправляться домой, чтобы принять ванну и сменить одежду, прежде чем в таком
виде снова являться на люди.
С наступлением зимы жизнь в "лачуге" все больше угнетала меня.
Спустишься в огромную гостиную на первом этаже - волей-неволей надо
участвовать в малосодержательных беседах с другими жильцами. Оставалась
спальня, напоминающая тюремную камеру и до того холодная, что она вполне
могла бы служить холодильником. Мое жалованье не позволяло мне проводить
долгие зимние вечера в трактире, поэтому чаще всего я уже в семь часов
вечера лежал в постели с книжкой или со своими тетрадями. Немудрено, что я
ждал четверга (когда обедал у Билов) с таким же нетерпением, с каким буддист
грезит о нирване. Теплая, светлая гостиная Билов, занимательный разговор о
животных, шумные карточные игры по правилам, придуманным самим капитаном,
пение у пианино, пожар во рту от капитанского кэрри - все это было великим
событием для человека, заточаемого на ночь в некое подобие концентрационного
лагеря. К тому же время от времени затевались восхитительные вылазки в
Данстейбл или Латон, чтобы посмотреть заинтересовавший капитана новый
кинофильм. В такие дни Билли загодя отыскивал меня в зоопарке и извещал:
- Старикан велел тебе сегодня прийти пораньше, поедем в кино.
Я приходил пораньше и заставал капитана в прихожей, где он нетерпеливо
ждал остальных, в три раза тучнее обычного благодаря толстому пальто и
огромному шарфу.
- А, Даррелл,- рокотал капитан, лихорадочно поблескивая очками из-под
узких полей надвинутой на лоб фетровйй шляпы,- входите, входите. Хоть вы
вовремя. И чем только заняты эти женщины? Чем занята твоя мать, Билли?
- Одевается,- следовал краткий ответ.
Капитан мерил прихожую грузными шагами, ворча и поглядывая на часы.
- Глэдис! - орал он наконец, не в силах больше сдерживаться.- Глэдис!
Где ты там застряла, черт возьми? Глэдис!
Издалека, со стороны спальни, доносился голос миссис Бил,
примирительным тоном объясняющей причину заминки.
- Давай-ка поживей! - ревел в ответ капитан.- Ты знаешь, который час?
Глэдис!.. Глэдис! Я говорю, знаешь, который час? Если не поспешишь, мы
опоздаем к началу... Глэдис!.. Я не кричу... Просто пытаюсь расшевелить вас,
окаянных женщин... Я вовсе не ругаюсь... Просто хочу, чтобы вы
поторапливались!
Наконец появлялась миссис Бил в сопровождении трех щебечущих девушек, и
капитан, словно огромная овчарка, выпроваживал их на улицу и загонял в
машину, ворча себе что-то под нос. Сам он втискивался за руль, Лора и миссис
Бил садились рядом с ним, все остальные жались на заднем сиденье. Мотор
несколько раз грозно взрыкивал, натужно скрежетало сцепление, наконец машина
срывалась с места.
- Ха! - удовлетворенно произносил капитан. - Мигом там будем.
В те дни бензин еще отпускали по карточкам, и это обстоятельство
чрезвычайно раздражало капитана, который воспринимал все виды карточек как
проявление неукротимой ненависти правительства к нему лично и к его семье.
Для экономии бензина он придумал свой способ, одинаково оригинальный и
бесполезный. Там, где дорога шла под уклон, капитан выключал мотор.
- Толкайте! - рокотал он. - Все вместе - толкайте.
Услышав впервые эту примечательную команду, я заключил, что кончился
бензин и капитан хочет, чтобы мы вышли из машины и подталкивали сзади.
Ничего подобного. Капитаново "толкайте" означало, что нам надлежит
раскачиваться взад-вперед на сиденьях. Он уверял, что таким способом мы
сильнее разгоняем автомобиль на спуске.
- Толкайте! Ну же, толкайте,- ревел он, раскачивая свою могучую тушу. -
Толкай, Глэдис!
- Я толкаю, Вильям,- выдавливала из себя порозовевшая миссис Бил,
дергаясь, точно беспокойный персонаж кукольного спектакля.
- Слабо толкаешь! Эй вы, сзади, давайте толкайте как следует. Сильней!
Сильней!
- Я не могу сильней, Вильям,- задыхалась миссис Бил. -И я не вижу
никакой разницы.
- Разница есть,- рычал капитан. - Разница будет, черт возьми, если как
следует постараться. Давайте сильней... еще сильней!
Но вот кончился уклон, машина начинает взбираться на подъем.
- Дружно... все вместе... сильней... сильней! - лихорадочно вопил
капитан, и мы толкались, словно регбисты в свалке, наполняя машину пыхтеньем
и хрипами.
Наконец машина останавливалась, капитан включал тормоз.
- Ну вот, - недовольно ворчал он, высовывая из окошка ладонь величиной
с лопату. - Глядите, только до этого куста дотянули. А в прошлый раз хватило
разгона вон до того боярышника. Говорил вам, толкайте как следует.
- Но мы просто не можем сильнее толкать, Вильям.
- Ритм - вот чего вам недостает,- объяснил капитан.
- Какой может быть ритм, когда толкаешь, дорогой.
- А я говорю, может, - рокотал капитан. - В Африке последний портовый
грузчик это знает. Ритм и согласованность... Только надо с умом. Ну-ка
попробуем еще раз.
- Хоть бы скорее отменили эти карточки,- шепотом жаловалась мне миссис
Бил.
- Как будто я в этом виноват! - язвительно кричал капитан. - Не моя
вина, что это окаянное правительство отпускает нам бензин чайными ложками. Я
только стараюсь растянуть его.
- Конечно, милый. Не надо браниться. Я не говорила, что ты в этом
виноват.
- Я не виноват, черт возьми. Стараюсь сделать, как лучше, а вы не
хотите помочь толком.
- Хорошо, хорошо, милый. Мы попробуем еще раз. Машина взбиралась на
гребень следующего холма и начинался новый спуск. Капитан опять выключал
мотор.
- Ну,- кричал он,- слушайте мою команду. И не жалейте сил. Все
вместе... раз, два, три - толкнули.. раз, два, три - толкнули... Ты не
толкаешь, Глэдис! Ты толкаешь не в ногу! О каком результате можно говорить,
черт возьми, когда вы толкаете не в ногу? Раз, два, три - толкнули. Глэдис,
внимательнее!
Вот так, дергаясь и пыхтя, мы ползли к цели. И даже самый захватывающий
фильм не мог соперничать с поездкой в кино и обратно.
8. ВЫСОКОМЕРИЕ ВЕРБЛЮДА
А этот труженик верблюд, что вам сказать о нем:
Сиротка, страус, сущий черт - все существа в одном.
Киплинг. Верблюды
Зима нагрянула внезапно, словно вдруг открыли гробницу и дохнуло
могильным холодом. Чуть ли не за одну ночь ветер сорвал с деревьев последние
разноцветные полотнища осенней листвы и насыпал большие гниющие кучи,
которые от хорошего пинка разваливались, словно кекс. Затем пошли утренние
заморозки - высокая трава белела и становилась хрупкой, дыхание повисало в
воздухе светлой паутиной, а кончики пальцев щипало так, будто их прищемило
дверью. А там и снег повалил, большие кружевные снежинки накрывали землю
молочно-белой пеленой; снег лежал по колено, собирался в двухметровые
сугробы и глушил все звуки, только сам хрустел и поскрипывал под ногами.
Ветер без помех больно хлестал вас по лицу, выжимал слезы из глаз,
замораживал тающий снег на ветвях и лепил из него гофрированные сосульки,
миллионы сосулек, похожих на оплывшие свечи.
Мой роман с жирафом кончился, меня перевели в секцию, известную под
названием в
...Закладка в соц.сетях
