Жанр: Детская
Звери в моей жизни
...расписан серебряными полосами лунного света, мелькают
черные контуры скользящих из тени в тень животных, вдруг все они сливаются
вместе, и волки, закинув голову, издают дикий жалобный вой, который отдается
между стволами, будто в пещере. Сверкают выхваченные луной глаза, шире и
шире раскрываются глотки, по мере того как волки, все больше возбуждаясь, с
растущим воодушевлением предаются пению. Глядя на них в такие минуты,
недолго и поверить во все, что когда-либо писалось про волков.
Среди звучаний, издаваемых животными, волчий вой - одно из самых
красивых, и я ничуть не удивился, обнаружив, что волки, судя по всему,
разделяют мое критическое отношение к волынке. В 1624 году, когда в Англии и
Ирландии повсеместно водились волки, сэр Томас Фэйрфэкс записал такую
историю о солдате, который направлялся из Ирландии в Англию:
"...идя через лес с котомкой за плечами, он сел под деревом отдохнуть и
развязал котомку, чтобы подкрепиться своими припасами. Внезапно он увидел
двух или трех волков, которые направлялись к нему, и стал бросать им хлеб и
сыр, пока его припасы не кончились. Но волки подошли еще ближе; тогда, не
зная, как быть, солдат взял в руки свою волынку и принялся играть на ней.
Перепуганные насмерть волки бросились наутек, и тогда солдат сказал: "Чума
вас забери, знать бы, что вы так любите музыку, я сыграл бы вам до обеда"".
Видно, волки эти здорово изголодались, раз стали есть хлеб с сыром;
наша стая была куда разборчивее в еде.
Помню, одна почтенная старушка, затаив дыхание смотрела, как я качу
через Волчий лес тачку с кровавым грузом и разбрасываю мясо. Когда я вышел
из вольера и закрыл за собой ворота, она обратилась ко мне:
- Простите, молодой человек, а каким мясом вы кормите волков?
В тот день у меня было особенно шутливое настроение, и я ответил с
каменным лицом:
- Это мясо служителей, мэм. Режим экономии... Когда служители
состарятся и уже не в состоянии работать, мы скармливаем их волкам.
Лицо ее выразило ужас и недоверие, но в следующий миг она догадалась,
что я ее разыгрываю.
Как бы то ни было, напоминающие флейту волчьи голоса придавали
волшебное очарование лунной ночи - когда ты мирно лежал в уютной постели.
По сравнению с волками наши медведи представляли собой довольно
разношерстную компанию. Как будто их родословная сочетала в себе и
европейские, и азиатские, и североамериканские виды. Самым крупным был
самец, которого в приливе гениальности, посещающей даже весьма заурядных
людей, когда они крестят животных, назвали Тедди. Могучий косолапый олух с
рыжеватой шерстью, маленькими умоляющими глазками деревенского дурачка и
большим, курносым розовым носом, он отрастил чрезвычайно длинные когти цвета
черепахи и без конца сосал их, делая себе маникюр. Из-за его вихляющей
женоподобной походки когти гремели, словно кастаньеты, повергая публику в
веселое изумление.
- Глянь. Билл... медведь чечетку отбивает.
- Не угадал, приятель, это медведь с заводом. Слышишь - моторчик
работает. Небось служитель заводит его по утрам.
На мою долю выпало открыть то, о чем и раньше можно было догадаться,
глядя на тяжелую поступь и осанистую фигуру Тедди и на то, как он любит
сидеть, положив лапу на сердце: Тедди был переодетый оперный тенор.
Проезжая однажды на велосипеде мимо медвежьего вольера, я вдруг услышал
крайне необычный звук- тонкий писк комара с более низкими обертонами,
перемежаемый фальцетным повизгиванием, напоминающим предсмертный крик
умирающей феи. Озадаченный этим звуком, который никак не вязался с моим
представлением о медведях, я слез с велосипеда и приступил к расследованию.
За кустом терновника сидел на своем тучном рыжем седалище Тедди и напевал
про себя, положив на грудь одну лапу и засунув в рот когти другой.
Невероятная картина: этакая махинища - он весил добрых полтораста
килограммов - издает столь странные, чисто женские звуки. Крохотные кнопки
глаз были полузакрыты, и медведь слегка покачивался. Я постоял, наблюдая,
потом окликнул его. Тедди испуганно открыл глаза, вынул когти изо рта и
воззрился на меня с явным замешательством. Я подозвал его к ограде и угостил
ягодами терновника. Сидя передо мной с видом этакого могучего рыжего Будды,
он бережно брал чуткими губами блестящие черные ягоды с моей ладони. Когда
он управился с ними, я сделал глубокий вдох, постарался возможно лучше
настроить голосовые связки и воспроизвел, как мог, мелодию из "Трактира
Белая Лошадь".
Тедди озадаченно взглянул на меня, потом, к моему великому восторгу,
положил на грудь жирную лапу, сунул в рот когти другой лапы, зажмурился и
стал подпевать. Это было вдохновенное исполнение, и мы оба, сдается мне,
огорчились, когда из-за недостатка воздуха в моих легких пение оборвалось.
С той поры я не раз устраивал маленькие концерты с участием косолапого.
Когда я собирал бумажки и прочий мусор между отжимом и оградой, Тедди
скрашивал однообразие этой работы, сопровождая меня и лихо распевая.
Однажды, когда мы, прислонясь к ограде и глядя друг другу в глаза, довольно
согласно исполняли "Пусть ты не ангел", я случайно обернулся и увидел на
дорожке трех монахинь, которые оцепенело смотрели на нас. Заметив мой
взгляд, они поспешно подобрали свои юбки и засеменили прочь. Правда, ничто в
их лицах не говорило о том, что они стали свидетелями необычного зрелища, но
все же мы с Тедди чувствовали себя очень неловко.
Так велико было обаяние Тедди, что я почти готов был поверить в историю
о косолапом сердцееде, рассказанную Топселлом:
"Филипп Коффеус из Констанса поведал мне как о вполне достоверном деле,
что в Савойских Альпах один Медведь силой унес в свое логово юную девушку и
сделал ее предметом своих плотских вожделений, и пока он держал ее в логове,
каждодневно носил ей самые лучшие яблоки и иные плоды, какие мог раздобыть,
и потчевал ее, как истинный влюбленный; но всякий раз, отправляясь за
провиантом, он закрывал вход в логово огромным камнем, чтобы девушка не
могла бежать. В конце концов родители после долгих поисков нашли свою юную
дочь в логове Медведя и спасли ее от заточения у дикого зверя".
Интересно, что сходную историю рассказывают живущие на японском острове
Хоккайдо айны, которые поклоняются медведю. Правда, в айнской легенде
говорится о женщине, родившей сына от косолапого, и многие горные айны
гордятся тем, что будто бы произошли от медведя. Их так и называют
"Потомками Медведя". Вот как они говорят о себе: "Что до меня, то я сын Бога
Гор. Я происхожу от божественного правителя гор". Впрочем, самим косолапым
от этого поклонения мало радости, если судить по ежегодному Празднику
медведя у айнов.
Предварительно айны ловят медвежонка и доставляют его в деревню. Если
он очень маленький, его кормит грудью какая-нибудь из женщин или же ему дают
корм из рук либо изо рта. Став побольше, он играет с детьми в лачуге и
пользуется всеми привилегиями комнатного животного; когда же еще подрастет,
его заточают в деревянную клетку и два-три года откармливают, как говорится,
на убой. И наконец приходит время для праздника, приуроченного к сентябрю
или октябрю.
Сперва жители деревни приносят извинения своим богам - дескать, они
содержали медведя столько, сколько позволял им скудный достаток, но теперь
вынуждены убить его. Если деревня небольшая, в празднике участвует вся
община. Все собираются около клетки, и деревенский трибун сообщает медведю,
что ему предстоит отправиться к предкам. Просит его быть снисходительным и
не гневаться. После чего - странное противоречие! - медведя опутывают
веревками, выводят из клетки и осыпают градом тупых стрел, чтобы разозлить.
Когда медведь истощит свои силы в тщетной попытке избавиться от пут, его
привязывают к столбу, затыкают пасть кляпом и подвергают беднягу удушению,
сжимая его шею между двумя жердями. Вся деревня с великим рвением участвует
в этой процедуре. Затем сердце медведя пронзают стрелой, но так, чтобы не
пролилась даром ни одна капля крови. Иногда мужчины пьют горячую медвежью
кровь, чтобы к ним перешла отвага и прочие достоинства косолапого, а также
намазываются кровью, чтобы им сопутствовал успех в охоте.
С мертвого зверя снимают шкуру, голову отрубают и выставляют в
обращенном на восток окне жилища вместе с частью туловища, миской вареной
медвежатины, клецками из просяной муки и сушеной рыбой.
К убитому зверю обращаются с молитвами, в частности взывают к его
великодушию и просят косолапого после свидания с родителями вернуться на
землю, чтобы его можно было снова поймать и откормить для жертвоприношения.
Замечено, что в начале праздника женщина, выкормившая медвежонка, громко
рыдает, однако это не мешает ей с великой энергией участвовать в удушении
медведя, после чего она вскоре вновь обретает былую жизнерадостность.
Мне посчастливилось работать в медвежатнике как раз в то время, когда
ощенились супруги Тедди. Гарри знал, что они беременны, однако о дне
предстоящих родов можно было лишь гадать. Но вот мы заметили, что медведицы
собирают листву для своих логовищ, и поняли: близится долгожданное событие.
Устроенные между кустами куманики логовища напоминали каменные ульи,
присыпанные землей и дерном. Медведицы присаживались в нескольких метрах от
логовищ и принимались сгребать листья и траву, прижимая охапки к своим
толстым животам. Сгребут все вокруг себя - отодвигаются на седалище назад и
снова приступают к работе. Набрав столько, что ноша едва помещалась в лапах,
медведицы несли ее в логовище. В итоге получилась постель толщиной
тридцать-сорок сантиметров, шириной около полутора метров. Закончив
благоустройство, медведицы на некоторое время успокоились. А затем, в один
прекрасный день, когда мы проходили мимо медвежьего вольера, Гарри вдруг
остановился и наклонил голову набок.
- Слышишь, старик? - спросил он.
Я прислушался: из одного логова доносился высокий, пронзительный звук,
словно пищала резиновая игрушка.
- Ощенились,- заключил Гарри довольным голосом.
В честь такого события я отправился в деревенский трактир и купил две
бутылки пива к нашему второму завтраку. Поднимая тост, я с волнением спросил
Гарри, когда же мы увидим медвежат.
- Придется подождать, старик, пока у них глаза прорежутся,- ответил он.
- А когда это будет? - нетерпеливо осведомился я, доставая тетрадь,
чтобы записать столь важный факт
-Недели через три,-сказал Гарри.-Через три недели можно будет войти к
ним и определить пол.
Я считал дни. Знай я, что меня ждет, не рвался бы так на свидание с
медвежатами... Но вот настал великий день,
- Сегодня пойдем к медведям,- небрежно бросил Гарри утром.
Я понял, что он говорит про медвежат.
- Определять пол? - спросил я.
- Вот именно, старик,- ответил Гарри.- К половине одиннадцатого приедет
один фотограф из лондонской газеты, так ты отнеси к вольеру две лестницы и
запри Тедди в одну клетку, а медведиц в другую. Понял?
- Понял,- послушно отозвался я, хотя мне очень хотелось бы узнать, на
что нам две лестницы.
Тедди мне удалось заманить в клетку при помощи ягод терновника и
мелодии из "На острове Капри". Его не столь доверчивые супруги долго
упирались, но все же жадность взяла верх, когда я пустил в ход подкуп в виде
больших липких фиников. Наконец показалась коренастая фигура Гарри; его
сопровождали долговязый фотограф и Денис, служитель одной из секций.
- Все готово, старик? Ты отделил их, как я велел? - спросил Гарри.
- Полный порядок,- ответил я.
Гарри проверил запоры на клетках и энергично потер руки.
- А теперь, старик,- сказал он,- спускай лестницы в вольер.
Здесь надо пояснить, что медвежий вольер площадью с полгектара был
обнесен с трехсторон четырехметровой железной оградой, причем заостренные
вверху прутья загибались внутрь. С четвертой стороны был насыпан укрепленный
цементом земляной вал; поднимаешься на несколько ступенек и смотришь на
медведей с высоты четырех метров. С вала открывался также вид на весь
участок. Именно тут Гарри и попросил меня спустить лестницы в вольер.
По-прежнему недоумевая, для чего они нам, я тем не менее послушно установил
их и проверил надежность упора.
- Так, старик, теперь пошли.
С этими словами Гарри перемахнул через отжим и скатился вниз по
лестнице с быстротой многоножки.
Увидев, что мы проникли в вольер и направляемся к логовищам, медведицы
зловеще зарычали с этаким подвыванием, красноречиво давая понять, что они
сделали бы с нами, если бы могли вырваться из клетки. Подойдя к первому
логову, Гарри опустился на четвереньки и забрался внутрь. Минутная тишина,
затем он неловко пополз обратно, волоча за собой двух ворчащих, упирающихся
зверенышей, при виде которых у меня перехватило дыхание. Моему изумленному
взору предстали два голубоватых плюшевых медвежонка из игрушечного магазина.
Присмотревшись внимательнее, я заключил, что окраской их мех скорее
напоминает шерсть персидской кошки. Длинные, как у отца, острые когти -
светло-янтарного цвета; глаза - круглые, фарфорово-голубые. Казалось бы,
создания, словно вышедшие из сказки, должны обладать очаровательным и
кротким нравом. Ничего подобного: они визгливо огрызались и норовили
зацепить нас своими длинными, крючковатыми, как шипы терновника, когтями,
или цапнуть острыми, как иголка, хрупкими белыми зубами.
- Ну-ка, старик,- Гарри поднял вверх два прелестных, но отнюдь не
безобидных комочка,- ты держи этих, а я достану двух остальных.
И он небрежно сунул медвежат мне в руки. У меня было такое чувство,
словно я обнимаю две меховые шубки, начиненные тугими мускулами и
рыболовными крючками. Тем временем Гарри извлек из другого логова еще двух
медвежат, и мы направились к лестницам.
До этого дня я совершенно не представлял себе (что значит жить без
тревог и забот!), как непросто карабкаться вверх по лестнице, держа на руках
двух злобных медвежат. Мы с Гарри выбрались наверх искусанные, исцарапанные,
окровавленные, но в общем-то непокоренные. И стали позировать, изображая
веселье, пока медвежат фотографировали под всевозможными углами. Вот когда я
обнаружил (и с тех пор у меня не было причин пересмотреть свою точку
зрения), что фотографы - жестокие и бесчувственные существа. Небрежно
бросая: "Поверните ему голову, чтобы можно было снять в профиль",- репортер
меньше всего думает о том, что вы при этом рискуете потерять один-два
пальца.
Наконец фотограф закончил съемку. Во всяком случае, я так решил. Однако
он обратился к Гарри:
- Ну, а как насчет того, чтобы снять их вместе с матерями?
- Все в порядке,- ответил Гарри,- сейчас будет сделано.
Помню, я подумал, что Гарри излишне самоуверен: ведь стоит нам
выпустить медвежат, как они махнут прямиком в кусты куманики, а уж тогда ни
о каких съемках не может быть и речи.
- Пошли вниз, старик,- сказал мне Гарри.- И не отпускай медвежат, пока
я не скажу.
Показав чудеса балансировки, которые были бы встречены овацией в любом
цирке, я слез по лестнице в вольер и с облегчением опустил медвежат на
землю, крепко держа обоих за загривок. Гарри с двумя отбивающимися малышами
присоединился ко мне и небрежно плюхнул их рядом с моими.
- Теперь слушай, старик,- продолжал он,- что мы сделаем дальше. Будем
держать медвежат, пока Денис выпускает медведиц из клетки, понял?
Я недоверчиво воззрился на него, держа железной хваткой горланящих
близнецов. Нет, не шутит, всерьез говорит...
-Гарри,-сказал я,-ты свихнулся. Как только эти окаянные медведицы
выйдут из клетки, а тут медвежата кричат... да они... они...
У меня перехватило голос при мысли о том, что сделают медведицы, но
Гарри даже слушать меня не стал.
- Денис,- крикнул он,- ты готов?
- Готов,- донесся слабый голос со стороны клетки.
- Гарри...- лихорадочно начал я.
- Слушай, старик,- мягко произнес Гарри,- ты держи медвежат, пока я не
велю тебе отпускать, понял? Медведицы нас не тронут, как только заполучат
их.
- Но, Гарри...- начал я опять.
- Все в порядке, старик. У нас две лестницы, верно? По моей команде ты
отпускаешь медвежат и драпаешь вверх по своей лестнице. Только и всего. Ты
готов?
- Но, Гарри...
- Ладно, Денис, выпускай! - крикнул Гарри.
Последующие минуты были насыщены событиями. На мой взгляд, мы с Гарри
вели себя по меньшей мере как душевнобольные. Медведица, у которой отняли
медвежат,- в этом случае две медведицы - о боже! Сам Шекспир не придумал бы
более безумного сюжета.
Между тем медведицы перестали рычать, и я услышал хорошо знакомый звук:
звон поднимаемой двери. Его сменила зловещая тишина. Кусты куманики
заслоняли нам клетку.
- Сейчас появятся, старик,- весело заметил Гарри.
- Гарри...- сделал я последнюю попытку.
- Ага! - удовлетворенно воскликнул Гарри.- Вот и они.
До этой минуты я как-то не представлял себе, что две целеустремленные
дюжие медведицы способны прорваться сквозь густые заросли двенадцатилетней
куманики, словно через папиросную бумагу. Кстати, на слух казалось, что речь
идет именно о бумаге. А затем Гарри, я и четыре медвежонка оказались лицом к
лицу с разъяренными мамашами, от которых нас отделяло чуть больше пяти
метров. Малыши при виде родительниц стали отчаянно вырываться, издавая
приветственный писк. Медведицы приостановились, чтобы разобраться в
обстановке, возмущенно фыркнули не хуже "Ракеты" Стивенсона и с хриплым
рычанием пошли на нас. Они не бежали - развив поразительную скорость, они
прыгали, будто два огромных волосатых мяча, и от этого мне стало еще
страшнее. С каждой секундой все ближе и все громаднее... И когда разделяющее
нас расстояние сократилось до трех с половиной метров, я решил, что все
кончено.
- Ну, а теперь отпускай, - сказал Гарри и выпустил своих медвежат.
В жизни не отпускал я зверей с такой поспешностью и с таким
облегчением. Сгоряча я чуть не швырнул медвежат навстречу мамаше. После чего
ринулся к лестнице и взлетел по ней с ловкостью и быстротой мартышки.
Наверху я остановился и поглядел вниз. Все вышло, как предсказывал Гарри.
Заполучив медвежат, медведицы остановились и принялись утешать и облизывать
их, не обращая на нас никакого внимания. Мы подтянули лестницы, и я вытер
вспотевшее лицо.
- Гарри,- твердо сказал я, когда мы возвращались к сараю зебр,- я не
повторил бы этот номер даже за тысячу шиллингов!
- Пока что ты его проделал за два фунта десять,- усмехнулся Гарри.
- Как это понимать, за два фунта десять?
- Столько заплатил фотограф,- объяснил Гарри.- Пятерку на двоих.
Половина твоя, старик.
Эти деньги позволили мне сводить в кино свою подружку, но я по-прежнему
считаю, что не был вполне вознагражден.
7. ЖИВОПИСНЫЙ ЖИРАФ
Такое кроткое животное
И какое рассудительное.
Шекспир. Сон в летнюю ночь
Сразу после того как супруги Бейли, к моему великому сожалению, уехали,
и я познал нелюдимую, отдающую исправительным домом атмосферу "лачуги", меня
перевели в другую секцию. Называлась она секцией жирафов, и заведовал ею
некий Берт Роджерс, уравновешенный, добрый человек с румяным, обветренным
лицом и глазами цвета полевого цикория. Несмотря на несколько робкий и
застенчивый нрав, он с великим терпением и юмором отвечал на все мои вопросы
и страшно гордился порученными ему животными.
Центр секции находился не в самом удачном месте, а именно в
Колокольчиковом лесу. Совершенно прелестный весной, этот лес оставлял желать
лучшего в начале зимы. Окруженный со всех сторон лугами, он продувался
насквозь резким, пронизывающим ветром. В ту пору, когда я пришел в эту
секцию, название "Колокольчиковый лес" звучало явным эвфемизмом. Вы,
конечно, представляете себе зеленые дубы, вздымающиеся над голубой дымкой из
миллионов цветков... На самом деле стволы поблескивали от дождя и по ним
расползлись пятна ярко-зеленой плесени. В этом угрюмом, плакучем лесу жались
в кучки недовольные кенгуру и сновали смирные мунтжаки, совсем миниатюрные
на фоне могучих деревьев.
В прямом и переносном смысле среди всех обитателей секции выделялся
жираф Питер. Он занимал самую просторную, красивую и разумно спланированную
постройку в Уипснейде. Здание было деревянное, в виде полумесяца, с
великолепным паркетным полом. Естественно, к нему примыкал обширный загон,
однако капризы английского климата во все времена года, особенно же в первые
зимние месяцы, вынуждали Питера большую часть времени мерить шагами свою
обитель, напоминающую бальный зал.
В первое же утро Берт, поведав о наших многочисленных обязанностях,
объявил:
- А теперь, дружище, прежде всего нам надо произвести уборку у Питера.
-А что, - осторожно спросил я, - вы, э-э... прямо так к нему и входите?
- Конечно,- слегка удивился Берт.
- Он что же... гм, ручной? - Памятуя недавнее приключение с медведями,
я стремился к полной ясности.
- Кто? Старина Питер? Да он мухи не обидит.
С этими словами Берт вручил мне метлу, открыл дверь и ввел меня в
огромное гулкое помещение, служившее домом Питеру.
Супруга Питера умерла задолго до моего прихода в зоопарк. Без нее жираф
стал раздражительным, потерял аппетит. Видя, что он томится одиночеством,
ему привели нового товарища - козленка сомнительного происхождения и
причудливой окраски. К тому времени, когда я пришел в эту секцию, козленок
(его, конечно, назвали Билли) вырос в здоровенного козла, отнюдь не
красивого, зато достаточно властного и по-своему обаятельного.
Когда мы в то утро вошли в дом жирафа, Питер стоял в дальнем углу и с
отсутствующим видом ритмично пожевывал свисающий изо рта клок сена. Ни дать
ни взять столичный денди, раздумывающий о том, какой галстук надеть сегодня.
Билли, выступая в привычной для него роли заведующего отделом информации и
личного секретаря, издал приветственное блеяние и поспешил мне навстречу,
чтобы проверить - вдруг я или что-нибудь из моего облачения годится в пищу
- Ты, главное, веди себя тихо и спокойно,- объяснил Берт.- Знай
подметай себе потихоньку. Не делай резких движений, он их не любит, резкие
движения его пугают, и он может брыкнуть. Да он сам потом подойдет и
поздоровается с тобой.
Глядя на пятнистого верзилу в другом конце помещения, я отнюдь не
испытывал острого желания познакомиться с ним поближе.
- Ну ладно, я пошел кормить буйволов,- сказал Берт.
- Как? Вы не останетесь? - испугался я.
-Зачем? Тут двоим делать нечего. Да ты в два счета управишься.
Управлюсь, подумал я. Если меня раньше не забрыкают насмерть.
И я остался один в обители жирафа. Питер по-прежнему задумчиво стоял в
углу. Билли усиленны старался выдернуть из моего башмака шнурок, чтобы
съесть его.
Берт не ограничил меня никаким сроком, а подмести паркет - пара
пустяков, поэтому я решил сперва потратить несколько минут на то, чтобы
наладить отношения с Билли и дать Питеру привыкнуть к появлению в его доме
незнакомого лица. В кармане у меня нашлось несколько кусков сахара, они
помогли заложить прочную основу для моей дружбы с козлом. Он набросился на
сахар с таким восторгом, будто в жизни ни разу не ел досыта, хотя его
покрытое своеобразной рыжевато-желтой шерстью тело, величиной с круп
шетландского пони, отнюдь не производило впечатление истощенного. И вот пока
я потчевал Билли сахаром, Питер решил тронуться с места. Проглотил остаток
сена и пошел мерить шагами разделявшее нас пространство. Зрелище было
жутковатое и даже сверхъестественное, как будто дерево вдруг выдернуло корни
из земли и поплыло через поле. Да-да, Питер плыл. Поразительный механизм
управлял этими огромными конечностями: самое высокое млекопитающее на свете,
направляясь ко мне, двигалось легко и грациозно, как лань, и бесшумно, как
облачко. Ни капли неуклюжести, сама плавность, и красота движений Питера
заставляла забыть про его непропорциональные конечности и огромный рост.
Казалось бы, жираф создан быть неповоротливым, однако угловатости не было и
в помине.
Питер остановился метрах в четырех от меня (при этом голова его
очутилась прямо надо мной), медленно опустил голову и заглянул мне в лицо.
Надо было видеть эти длинные толстые ресницы, эти прекрасные, огромные,
влажные темные глаза, которые изучали меня с кротким вниманием. Жираф
чрезвычайно учтиво и осторожно обнюхал меня, заключил, очевидно, что я не
опасен, повернул кругом и удалился. Его хвост напоминал плавно
покачивающийся длинный маятник из шелковистых волос цвета слоновой кости;
замысловатый набор пятен медового и кремового цвета составлял красивейшую
неповторимую мозаику, С этой минуты я на всю жизнь был очарован Питером и
всеми жирафами вообще.
Работая в этой секции, я с восхищением наблюдал взаимоотношения Питера
и Билли. Удивительная привязанность Питера к далеко не привлекательному на
вид козлу бросалась в глаза; не менее очевидно было, что козел относится к
Питеру совершенно спокойно. У Билли было одно - извините за бесхитростный
каламбур - всепоглощающее хобби: он непрестанно искал что-нибудь хоть в
какой-то мере съедобное. Питер поглядит сверху на одетую в соломенного цвета
шерсть коренастую фигурку друга своими ясными глазами, обнюхает ее с великой
нежностью и осторожно-осторожно перешагнет через Билли. Если же ко
...Закладка в соц.сетях
