Жанр: Биография
Биография
...скусство - в агитку. Как говорит в
романе столяр Капралов: "Без умственности мы далеко не уйдем". В силу этого
столь велика роль интеллигенции на крутом историческом повороте и так опасно
недооценивать ее.
Такова концепция романа.
Несмотря на полемические страсти, разгоревшиеся вокруг романа после его
публикации, большинство увидело в нем одно из первых крупных художественных
полотен, объективно рисующих Октябрь и гражданскую войну. Но на рубеже
20-х - 30-х годов сталинское руководство, как отмечают сегодня историки, уже
откровенно пошло вспять от революционных завоеваний. Ложь становилась
государственной политикой. Люди превращались в винтики. Культивировались как
раз те ростки, которые так тревожили В.Вересаева. Они расцветали пышным
цветом, но полагалось считать, что их вроде бы и нет, а есть энтузиазм масс,
есть светлое будущее, до которого рукой подать - стоит лишь побороть
отчаянное сопротивление агонизирующих "врагов народа". Роман "В тупике" и
подобные ему явления мешали заменять действительность мифами. Чтобы
обезвредить роман, ему была создана дурная слава, родились всевозможные
литературоведческие небылицы, например, об антисоветском духе романа. И он
был отправлен в заточение на долгие годы.
И после романа "В тупике" В.Вересаев продолжал искать ответы на
мучившие его вопросы: что ждет страну завтра, куда и как она идет?
Создавалось общество, которого, - говорил он на вечере, посвященном
пятидесятилетию его литературной деятельности, - "никогда в истории не
было". Стремясь глубже понять новую жизнь, шестидесятилетний писатель, как
вспоминал Б.Леонтьев - директор издательства "Недра", "на целую зиму
отправился" "на московскую калошную фабрику "Богатырь" в Богородском.
Покинув хорошую квартиру, расставшись с привычными удобствами, снял каморку
в тесной квартирке рабочего. И "нанялся" на фабрику санитарным врачом.
Ежедневно бывал в комсомольской ячейке завода, ходил по цехам, в общежитие.
Результатом явилась целая серия произведений о советской молодежи, где
симпатии автора несомненно на стороне новой интеллигенция, - рассказы
"Исанка" (1927), "Мимоходом" (1929), "Болезнь Марины" (1930), роман "Сестры"
(1928 - 1931). В произведениях о молодежи В.Вересаев сумел уловить многие
острейшие проблемы дня, включился в шедший тогда спор о новой морали любви,
семье.
Внимательно следил писатель за современной ему советской литературой,
особо выделяя М.Шолохова, М.Пришвина, И.Ильфа и Е.Петрова, В.Катаева...
Как-то он с грустью сказал, что о удовольствием бы "юношествовал" вместе с
литературной молодежью.
В 20-е и 30-е годы В.Вересаев отдает много сил публицистической работе.
Он стремился говорить с самым широким читателем. Статья о мужском эгоизме в
семье - "Разрушение идолов", - напечатанная в 1940 году "Известиями",
породила горячую дискуссию. А с заметками "О культурности в быту" и "О
культурности на производстве" писатель выступал по радио.
С увлечением занимался В.Вересаев и переводами, что тоже тесно связано
с его настойчивым стремлением утвердить идеи "живой жизни", понять ее роль в
социальном развитии человечества. Еще в гимназические годы он проявил
интерес к философии и поэзии древних греков, обострившийся в конце 1900-х
годов и особенно после путешествия писателя в 1910 году по Греции. Он
утверждается в мысли, что мироощущение древних греков как раз и воплощало
радостное единение человека о окружающей его природой - совсем в духе "живой
жизни". В.Вересаев вновь, как и в юности, увлекся переводами (в 1912 году,
например, вышли в свет его переводы "Из Гомеровых гимнов") и потом уже
никогда не расставался с эллинской поэзией. В 1926 году был издан отдельной
книгой перевод "Работ и дней" Гесиода, а в 30-е - 40-е годы писатель перевел
"Илиаду" и "Одиссею" Гомера. Переводы В.Вересаева получили высокую оценку
эллинистов. Академик И.И.Толстой писал в одном из писем: сделанные
В.Вересаевым "переводы Сафо, Архилоха, Гесиода и Гомеровых гимнов... я
считаю, по точности передачи и стилистическому чувству подлинника, лучшими
переводами с древнегреческого во всей нашей русской литературе".
В середине 1920-х годов задумывает В.Вересаев и своеобразную в жанровом
отношении книгу, состоящую из трех циклов: "Невыдуманные рассказы о
прошлом", "Литературные воспоминания" и "Записи для себя". В этой книге, над
которой он работал до конца своих дней, писатель развивал центральный мотив
романа "В тупике" да и всего своего творчества - революция и нравственный
облик человека, - как бы суммируя все написанное им ранее. Все три цикла
проникнуты историческим оптимизмом: Октябрем 1917 года "не страница истории
переворачивалась, а кончался один ее том и начинался другой", - подчеркивает
писатель. Но, рассуждает он дальше, любая истина, в том числе и
социально-политическая программа, теоретически относительна и только при
практическом ее применении обнаруживает свою настоящую ценность. Поэтому так
важно целесообразно распорядиться предоставленными революцией возможностями.
Прогресс в области этической идет, естественно, медленнее прогресса
социального: революция победила, а люди пока еще отягощены пережитками
старого.
В.Вересаев и размышляет о необходимых условиях для духовного и
нравственного роста человека. И хотя он опять напоминает, что человек - дитя
природы, что рассудочность, пришедшая с цивилизацией, подавила в нем многие
светлые задатки, но акцент делает на другом: мы еще очень мало знаем о
заложенных в человеке потенциальных силах. Нужно раскрепостить здоровую
часть "природного", инстинктивного в человеке, подавленную разумом, и
одновременно помочь людям постепенно изживать в себе хищнические начала. И
здесь могучую роль предстоит сыграть искусству, науке, вообще культуре,
которые должны стать главным оружием победившей революции.
Когда-то на заре своей литературной деятельности В.Вересаев больше
всего рассчитывал на моральное совершенствование человечества. Позже он
пришел к выводу, что без революционного слома действительности не обойтись,
но ему должен предшествовать долгий период воспитания народа. И после
Октября писатель продолжает считать, что создание общества людей-братьев еще
потребует огромных усилий: мало изменить государственный строй, надо
изменить человека, его отношение к ближнему. Он остается верен "живой
жизни", в которой теперь переставлены компоненты, - сначала революция, а
потом совершенствование человека. Революционный переворот - не финал борьбы,
а только начало строительства нового общества.
Еще в период работы над романом "В тупике" обратился В.Вересаев к
Пушкину. В письме М.Горькому от 23 мая 1925 года он объяснял это так:
"Слышал я, что вы пишете большой роман из современной жизни. Очень
интересно. Трудно это сейчас почти до непреодолимости, - столько и
внутренних и внешних препятствий. Первых даже еще больше. Я махнул рукою и
занялся изучением Пушкина и писанием воспоминаний, - самое стариковское
дело". Вскоре - в 1926 - 1927 годах - вышел четырьмя выпусками "Пушкин в
жизни" и в печати разразилась буря. Вот вам и "стариковское дело":
невозможно человеку уйти от себя, не мог и В.Вересаев отказаться от поиска
непроторенных дорог, чем бы он ни занимался.
Как когда-то после выхода "Записок врача" в разгоревшемся споре медики
обрушились на публицистическую повесть В.Вересаева, а широкий читатель стал
на ее защиту, так и теперь большинство пушкинистов возмутились "литературным
монтажом" В.Вересаева, читатели же, пресса - не специально литературная, а
общего профиля - как правило, встречали книгу с восторгом. Мнения были
поистине крайние. "Субъективная затея" В.Вересаева, отличающаяся
"критической беспомощностью и решительным отсутствием какого-либо
методологического подхода", способна лишь "измельчить, даже принизить образ
Пушкина - на радость и смакование обывателю", - заявляли одни. Их и слушать
не хотели другие: "усердные пушкинисты", "старательные археологи могиломаны"
"своими "академическими" комментариями" "отучают от Пушкина", превращая его
в "музейную ценность, которую охраняют, но не читают", а вот в книге
В.Вересаева "живой Пушкин встает перед читателем в ореоле легенд, окруженный
пламенной любовью друзей и тяжелою злобой врагов", "часто противоречивый, но
неизменно обаятельный"; эта "чудесная книга" "представляет высокую
культурную и общественную ценность", она встречена "с громадным сочувствием
обширной читательской аудиторией".
Кто же был прав - специалисты или читатели? Как ни странно, правы,
думается, были по-своему и те и другие.
Можно понять пушкинистов. Книга, в подзаголовке которой значилось
"Систематический свод подлинных свидетельств современников", воспринималась
специалистами как научное исследование, опирающееся на документы и
исторические факты. И в этой точки зрения в работе В.Вересаева виделось
немало явных слабостей: ряд свидетельств современников о Пушкине ненадежен,
а исследовательский анализ попросту отсутствует, автором сделан лишь монтаж
отрывков из воспоминаний, строк из писем и других документов эпохи. Словом,
как научный труд книга действительно весьма уязвима.
Но ведь В.Вересаев в данном случае и не претендовал на создание научной
биографии великого поэта, что специально отметил в предисловии. Даже в
сборнике своих статей о Пушкине "В двух планах" (1929) он счел нужным
недвусмысленно заявить: "Я не исследователь и не критик по специальности".
В.Вересаев смотрел на Пушкина как художник и не стремился анализировать его
творчество, а старался дать представление о повседневной жизни поэта,
пытался воспроизвести его характер, образ - как это и полагается, скажем, в
романе. Только вот роман вышел необычным по форме. Однако В.Вересаеву
казалось, что монтаж свидетельств современников дает яркое представление о
"живом Пушкине, во всех сменах его настроений, во всех противоречиях
сложного его характера, - во всех мелочах его быта..." Причем сам автор
монтажа подчеркивал в предисловии, что "многие сведения, приводимые в этой
книге, конечно, недостоверны и носят все признаки слухов, сплетен, легенды.
Но ведь живой человек характерен не только подлинными событиями своей
жизни, - он не менее характерен и теми легендами, которые вокруг него
создаются, теми слухами и сплетнями, к которым он подает повод. критическое
отсеивание материала противоречило бы самой задаче этой книги".
Отвергая "лишь явно выдуманное", В.Вересаев писал не монографию о
Пушкине, а своеобразное художественное произведение, воссоздающее
"пушкинскую легенду", смесь фактов и рожденных современниками вымыслов, из
которой возникает образ "невыразимо привлекательного и чарующего человека".
Это, так сказать, вересаевский Пушкин, одна из возможных версий, как
выдвинул свою, версию Моцарта и Сальери сам Пушкин в его знаменитой
"маленькой трагедии", как предлагал свою версию Кутузова и Наполеона
Л.Толстой, а М.Булгаков - Мольера. Недавно А.Штейн так и назвал пьесу о
Блоке - "Версия". Трудно оспаривать право художника на собственное отношение
к изображаемому, даже если изображается крупная историческая фигура.
Право на свой взгляд вовсе не означает, конечно, что автор романа или
пьесы свободен от обязанности тщательно изучить биографию и деяния своего
героя. И уж В.Вересаева-то меньше всего можно заподозрить в поверхностном
знакомстве с жизненным и творческим путем Пушкина. Со свойственной ему
редкой добросовестностью он самым внимательным образом освоил все известное
о великом поэте. И не только освоил, но и выдвинул немало оригинальных
трактовок пушкинских произведений, предложил ряд любопытных уточнений в
биографии Пушкина. О детальном изучении пушкинского наследия говорит такой,
например, выразительный факт: в двадцатые годы В.Вересаев посещал кружок
ведущих наших пушкинистов, они собирались раз в две недели, вместе читали
"Евгения Онегина" и так тщательно обсуждали каждую строчку, что за два года
успели пройти всего три главы. В.Вересаевым написано более двух десятков
статей о Пушкине, комментарии к изданию его произведений, двухтомник
литературных портретов "Спутники Пушкина", неоднократно выходила отдельной
книгой и биография великого поэта, подготовленная В.Вересаевым. Многие годы
он возглавлял Пушкинскую комиссию Союза советских писателей. Но даже в этой
своей, казалось бы, литературоведческой работе В.Вересаев смотрел на Пушкина
глазами художника, сочетая знание с интуицией, объективный взгляд с глубоко
личным отношением. А уж в книге "Пушкин в жизни" этот художнический подход к
материалу был основным, хотя по внешнему впечатлению она больше похожа на
научный труд.
Этот необычный жанр книги и смутил исследователей, оценивших ее как
факт науки, а не писательского творчества. Читатели же, не вдававшиеся в
тонкости жанровых особенностей, восприняли книгу, по словам одного из
рецензентов, именно как "увлекательнейшее художественное произведение".
Предложенный В.Вересаевым своеобразный жанр монтажа документов и фактов
сегодня уже узаконен в литературе - в таком ключе написана, к примеру, целая
серия пьес М.Шатрова о В.И.Ленине, - а тогда это был новаторский шаг, но для
В.Вересаева по-своему логичный и закономерный. В этом нетрудно убедиться,
обратившись к особенностям его стиля, к его художнической манере.
В.Вересаева называли писателем-общественником. В его произведениях все
внимание обычно сосредоточивалось на идейных исканиях героев, а излюбленной
формой повествования оказывался диалог, жаркий спор героев о жизни, о
политике, о проблемах социально-экономических. Такая всепоглощающая
устремленность на решение социальных проблем приводила иногда даже к тому,
что философ, общественник, публицист побеждал в его творчестве художника.
Произведения В.Вересаева порой привлекали внимание не столько яркостью
образов и языка, тонкостью психологического рисунка, сколько остротой и
глубиной постановки социальных проблем.
С этим ярко выраженным социально-политическим пафосом его произведений
связано и тяготение В.Вересаева к документально точному изображению жизни, к
использованию реальных фактов, свидетелем которых он был сам или о которых
слышал от близких людей. "До 17 лет непрерывно, а потом много лет летом, рассказывал
он в одном из писем, - я жил в Туле и Тульской губернии и,
конечно же, насквозь пропитался именно тульской природой. Везде, где я
изображал провинциальный город ("Без дороги", "На повороте", "К жизни"),
материалом служила Тула. Зыбино, с его характерным старинным помещечьим
домом, усадьбой и окрестностями, описано в "Без дороги" и "На повороте".
Показательно, что повесть "Без дороги", написанная в форме дневника героя,
включила немало эпизодов из личного дневника писателя, причем с той же
датой. Многие рассуждения героя "Записок врача", сцены были дословно
переписаны из дневника 1890 - 1900 годов, а судьба молодого врача
поразительно напоминает судьбу самого В.Вересаева после окончания им
медицинского факультета в Дерпте. Кстати, роман "В тупике" тоже очень
автобиографичен. Как и профессор Дмитревский, сам В.Вересаев в те годы
работал в Феодосийском наробразе и, по свидетельству члена ревкома
Б.Горянова, "все события, имевшие место в описываемую Вересаевым эпоху в
Феодосии и ее окрестностях, изложены фотографически точно", только, на его
взгляд, ряд акций, совершенных белыми, приписаны красным ("Книга и
революция", 1929, № 1, стр. 30). Прообразом Дмитревского был Н.А.Маркс видный
ученый-археолог, генерал царской армии, перешедший на сторону
Советской власти и приговоренный за это белогвардейцами к смертной казни
(между прочим, с него же писал своего профессора Горностаева К.Тренев в
"Любови Яровой").
Да и вообще большинство героев вересаевских произведений обычно имело
вполне определенных прототипов. "Нужно настойчиво, не уставая, искать
подходящего человека - на улице, в театре, в трамвае, в железнодорожном
вагоне, пока не найдешь такого, который совершенно подходит к воображаемому
тобой лицу", - так характеризовал В.Вересаев в "Записях для себя" свой метод
работы. Это не значит, что просто "фотографировалась" жизнь. В письме 1928
года к исследователю его творчества В.Вересаев объяснял: "Какими
произведениями можно пользоваться как автобиографическими? Только "В юные
годы" и "На войне". Во всех остальных "правда" настолько перемешивается с
"вымыслом", что можно брать только общее настроение, жизнеотношение и т.п.".
Из-за решительного неприятия любой фальши - "писательства", как говорил
В.Вересаев, - он стремился изображать в своих произведениях только то, что
знал досконально. Отсюда и склонность к документализму. Нередко этот
сознательно отстаиваемый им принцип встречал скептическое отношение критики,
которая порой склонялась к мысли, что В.Вересаев не художник, а просто
добросовестный протоколист эпохи, умеющий сгруппировать факты и в
беллетристической форме пропагандирующий определенные теории. Критика явно
заблуждалась. В искусстве есть два пути к правде: обобщение многочисленных
фактов в вымышленном образе и выбор для изображения какого-то реального
факта, однако содержащего в себе широкий типический смысл. Оба эти способа
типизации достаточно ярко представлены в истории литературы, оба закономерны
и оправданны. Таланту В.Вересаева был ближе второй. Произведения такого
рода, будучи художественным обобщением явлений действительности, приобретают
к тому же и силу документа. Не случайно Л.Толстой и А.Чехов отметили
великолепные художественные достоинства рассказа В.Вересаева "Лизар" и
одновременно В.И.Ленин в "Развитии капитализма в России" сослался на него
при характеристике положения русского крестьянства как на живую и типическую
иллюстрацию. Органическое сочетание сильно выраженного личного начала с
поистине философским взглядом на жизнь делало произведения В.Вересаева
увлекательными и в то же время по-настоящему интеллектуальными.
Не случайно публицистическая повесть полумемуарного характера долгие
годы была жанром, наиболее любимым В.Вересаевым ("Записки врача", "На
японской войне"). Но со временем даже и она перестала отвечать творческим
склонностям писателя. В 1925 году, то есть как раз в период работы над
"Пушкиным в жизни", В.Вересаев, перечитав свою раннюю, неопубликованную
повесть "Моя первая любовь", заметил: "Главная ошибка, - что многое
выдумано, что много беллетристики. Как долго нужно учиться, чтоб научиться
рассказывать правду!" А ведь повесть была построена на чисто
автобиографическом материале! И предисловие к зарождавшемуся тогда же циклу
"Невыдуманные рассказы о прошлом" отразило новый шаг, сделанный писателем в
поисках документальной достоверности искусства: "С каждым годом мне все
менее интересными становятся романы, повести; и все интереснее - живые
рассказы о действительно бывшем... И вообще мне кажется, что беллетристы и
поэты говорят ужасно много и ужасно много напихивают в свои произведения
известки, единственное назначение которой - тонким слоем спаивать кирпичи...
нужно, напротив, сжимать, стискивать, уважать и внимание и время читателя".
Те приемы "сжатия", "стискивания" сюжета, фразы, концентрации образа,
точный отбор фактов и деталей, в которых, как в капле, отражается мир,
делали вересаевские миниатюры удивительно емкими. Писатель и раньше, еще в
конце прошлого века, обнаружил явное тяготение к форме лаконичной записи,
отрывочному эпизоду. Дневник Чеканова ("Без дороги") или "Записки врача" это
далеко не все примеры. Со временем пристрастие к лаконичности
усиливалось: "под старость все больше... развивается склонность писать
афоризмами и очень короткими замкнутыми главками" ("Записи для себя").
"Великим хочешь быть - умей сжиматься" - стихотворная строка, начинающая
одну из заметок В.Вересаева о Пушкине, стала его творческой программой.
Все усиливавшаяся с годами склонность к краткости и документальности,
неприятие словесной "известки" и привели В.Вересаева к мысли, что нет ничего
выразительнее и убедительнее фактов, документов, живых свидетельств. По
принципу монтажа фактов, цитат, отдельных мыслей построена не только книга о
Пушкине, а затем и о Гоголе, но и начатый в 20-е годы цикл "Записей для
себя" - итог многолетних размышлений писателя о природе человека, о любви,
смерти, об искусстве. И подобный метод отнюдь не приводил к объективистскому
изложению материала. Авторская концепция недвусмысленно выявлялась в подборе
цитат и примеров, их композиции.
В такого рода произведениях главное, конечно, не столько степень
достоверности того или иного свидетельства современника, сколько авторская
версия, то есть взгляд автора на своего героя или выбранную тему.
Свидетельства отбираются и компонуются в соответствии с авторской
концепцией. Какова же вересаевская версия Пушкина?
В упоминавшемся уже сборнике "В двух планах" В.Вересаев писал, что к
Пушкину его привела "общая линия... исканий... В нем я думал найти самого
высшего, лучезарно-просветленного носителя "живой жизни", подлиннейшее
увенчание редкой у человека способности претворять в своем сознании жизнь в
красоту и радость". Однако внимательно знакомясь с жизнью и творчеством
поэта, В.Вересаев начинает сомневаться в своей исходной посылке и вслед за
Ив.Аксаковым и Вл.Соловьевым приходит к выводу, что Пушкин, как часто бывает
в искусстве, - "двупланный" художник: "В жизни - суетный, раздражительный,
легкомысленный, циничный, до безумия ослепленный страстью. В поэзии серьезный,
несравненно-мудрый и ослепительно-светлый, - "весь выше мира и
страстей". В повседневном быту Пушкин не был олицетворением "живой жизни",
зато в творчестве он достигал "вершины благородства, целомудрия и ясности
духа" ("В двух планах") - "несравненная красота подлинной живой жизни так и
хлещет из поэзии Пушкина" (статья "За то, что живой").
В.Вересаев вовсе не считал, что в жизни Пушкин был ничтожен, а в
творчестве велик, как утверждали порой суровые критики его книги. Это было
бы слишком плоско да и просто нелепо: с каких же тогда "мистических высот"
"спускалось на поэта озарение"? Он не был ничтожен, он был противоречив, как
все живые люди, - "под поверхностным слоем густого мусора в глубине души
Пушкина лежали благороднейшие залежи", а потому душа его постоянно
вырывалась "из темной обыденности", сияя "ослепительным светом". В
повседневном быту он бывал разным - и ничтожным, и прекрасным. А вот в
творчестве был чист и велик всегда.
В.Вересаев понимал, что подобная трактовка пушкинского образа скорее
всего будет встречена с раздражением литературоведами, столь склонными
отождествлять творческий и житейский облик художника. Советовался с
М.Горьким: "Черт возьми, - по-моему, именно с дрянными своими недостатками и
смешными пороками крупный человек и интересен, - интересен именно этой
завлекательною сложностью. Я вот сейчас много работаю над Пушкиным,
просмотрел и собрал, можно сказать, почти все, что о нем написано
воспоминателями (меня как раз интересует он как живой человек, - и
взаимоотношение в нем поэта и человека), - и как раздражает это стремление
прихорашивать его и завивать а la Моцарт - "гуляка праздный": да, часто
ничтожен, пошл, даже гадок, - и все-таки, именно при всем этом и через все
это, - очаровательно-прекрасен" (Письмо В.Вересаева от 21 августа 1925 г.).
Пушкинисты действительно обрушились на книгу В.Вересаева не только за
недостоверность части приводимых в ней "свидетельств современников", но и за
трактовку пушкинского образа, точнее говоря - причину неверной трактовки
усматривали отчасти в использовании сомнительных материалов, отчасти в
игнорировании В.Вересаевым каких-то важных свидетельств, которые не были
приведены в книге. Больше всего упрекали за то, что бытовой портрет Пушкина
заслонил его творческий облик, что не нашла должного отражения удушающая
общественная атмосфера, в которой был вынужден жить поэт, но зато
преувеличены его цинизм, склонность к любовным приключениям и шумным
празднествам.
В.Вересаев возражал своим критикам, полагая, что творческий облик поэта
возникает не столько из описания его жизни, чему и посвящен "свод
свидетельств современников", сколько из его произведений: "не перепечатывать
же мне было их в моей книге!". А подробная характеристика эпохи превратила
бы двухтомник о Пушкине в многотомник. Что же касается влюбчивости поэта и
его азартной натуры - так это, по мнению В.Вересаева, во-первых, правда,
подтвержденная не только сомнительными свидетельствами, но и бесспорными, а
во-вторых, "совсем нет надобности скрывать темные и отталкивающие стороны в
характере и поступках Пушкина": "художник, рисуя прекраснейшее лицо, не
боится самых глубоких теней, - от них
...Закладка в соц.сетях
