Жанр: Биография
Биография
...ной спиной, помятая женщина. Замечательными
были у нее расширенные глаза, она не смотрела ими, а всасывалась. Она
исступленно ревновала Картошина ко всем проституткам. Иногда, среди ночи,
он посылал ее на улицу за горячими сосисками. Мура накидывала пальто прямо
на рубашку и бежала вниз, на угол, где всю ночь стоял бойкий малый с
медной кухонкой, окруженный продрогшими и голодными девушками.
Она покупала четыре горячих сосиски на картонной тарелочке с горчицей,
булочку-шриппе и с тоской вглядывалась в мутно-бледные под шляпками с
розами, тощие лица проституток. "Которая, - думала она, - которая -
смертный враг?"
Картошин положил огромные подошвы на спинку кровати.
- Мура!
- Что тебе нужно?
- А этот с деньгами, с золотыми-то зубами. Хорошо бы подбить его на
издательство. (Мура неопределенно передернула плечами.) Ты бы с ним
поговорила как-нибудь. А? Взяла бы аванс. Знаешь, - я хочу начать писать
что-нибудь крупное, листов на десять. Психологический роман. (Картошин
зевнул.) По-моему, его подбить можно. Мурка!
- Что тебе?
- Сбегай за папиросами.
- Не хочу.
- Почему?
- Скучно.
- А ты не гляди в окошко. Мура, а Мура! Он сказал, - у него два вагона
бумаги куплено здесь. Надо ему объяснить, черту, - гораздо выгоднее
издательство, чем просто спекулировать на бумаге. Устроили бы
ярко-антисоветское издательство. Купили бы типографию. При ней - журнал. А
потом, глядишь, через год - переносим дело в Москву.
Часа полтора, лежа на постели, Картошин развивал планы деятельности.
Мура молчала, потому что, точка в точку, эти разговоры повторялись каждый
день. Наконец лежать без папирос надоело. Картошин надел непромокаемый
плащ и вышел на улицу.
В этот час на Фридрихштрассе проститутки шли густыми толпами. Их было
столько, что исчезало даже любопытство к этим промокшим женщинам с
бумажными розами на шляпах или просто на животе. Но, видимо, эти остатки
доброй, старой романтики все еще привлекали сизобритых господ в котелках,
с тросточками, и озабоченных семейственных немцев, запиравших конторы и
меняльные лавки, и оборванных молодых людей с небритыми щеками, - они
появлялись на перекрестках, у табачных лавок, глядя куда-то мимо
свинцовыми глазами.
Картошин остановился перед витриной с шикарными дорожными вещами.
Сейчас же его ущипнули через пальто ниже спины. Он обернулся. Плечистая и
костлявая женщина лет сорока глядела на него желтыми глазами и вдруг
принялась хмыкать, вытягивая губы трубкой, хихикать, - прельщала. Картошин
попятился, людской поток увлек его.
У ювелирного магазина другая женщина, полная, под вуалью, в упор
сказала ему: "Алло, я очень развратна". Картошин миновал и это обольщение.
Он зашел купить папирос.
Он долго выбирал, - "Маноли", "Мурати", "Бочари" - все это была
одинаковая труха из липовых листьев, - купил десять папирос и сигару
почернее, для работы. Затем вошел в пассаж - посмотреть на пенковые
трубки. Давно уже было решено, - как только получит аванс, купить пенковую
трубку.
Пассаж, построенный еще в восьмидесятых годах, когда-то был бойким
местом развлечения берлинцев. Здесь находился знаменитый паноптикум, лавки
"парижского шика" и модные кафе. Счастливое, полное надежд было время.
Крыша блестела, яркие фонари освещали нарядных людей, построивших прочную
жизнь на долгие века. Эти люди верили в добро, в любовь и в безгрешность
золотой марки, когда в длинных сюртуках, с баками, с брелоками на
цепочках, пробегали по пассажу поглядеть на модную новинку.
Надежды обманули. Мир оказался изменчивым и непрочным. Плодились злые
поколения. Беспечность и радость жизни отошли в туман прошлого вместе с
сюртуками, баками и брелоками. Пассаж обветшал, тускло горели фонари под
грязной крышей. Пыль легла на окна и карнизы. Истлела материя на куклах в
паноптикуме, моль источила их волосы. И только мрачный юноша, иностранец,
да иззябшая девка приходили сюда погреться, не веря ни в бюст президента
Карно, ни в каску Бисмарка, ни в дремлющих в банках спирта раздутоголовых
младенцев.
Все же, когда Картошин вошел в пассаж, множество молчаливых людей брело
мимо окон, где выставлена дрянь и дребедень. Пыльный свет был холоден,
лица - серые, унылые. Шли, глядели на никому в этот час не нужный хлам,
зевали...
Картошин прилип к окну с трубками. В это время его хлопнули по плечу, и
хохотливый голос прокричал:
- Трубочки? Это - навоз. Я вам привезу трубочку из Голландии. Идет?
Это говорил в свете витрины Адольф Задер. От золотых зубов его шли
лучи. Картошин крепко пожал ему руку и сейчас же пожал еще раз, - так ему
показалась заманчивой эта встреча.
- Идемте, я хочу угостить вас хорошим вином, - сказал Адольф Задер и
покрутил тростью.
АДСКИЕ МУКИ
"Ушел за папиросами. К обеду не явился. Полночь, его нет..."
Мура металась по комнате, не зажигая света. Ледяными пальцами сжимала
то горло, то лицо. Прижималась лбом к ледяной печке и тогда видела:
...Гнусный свет газа... Картошин сидит, - красный, взволнованный... На
коленях у него - женщина в черном модном корсете. Волосы взбиты, шея в
жилах, нос - туфлей, в пудре... Оба хохочут, курят, целуются...
Мура стонала, металась, прижималась лбом к зеленым изразцам печки и
слышала...
Картошин. Ты чудная, ты моя мечта, целуй меня, целуй...
Она (хохочет). Ужасно приятный мужчина...
Он. А вот у меня дома так - драная кошка.
Она. Жена твоя? Ха-ха-ха. Почему она драная кошка?!
Он. Нервная, волосы висят. Никакого влечения. Не женщина, а
понедельник...
Она. Какая она странная. Как я ее жалею... Хи-хи...
Он. Давай над ней смеяться. Хо-хо-хо, она думает, я за папиросами
пошел. Ха-ха-ха...
(Целуются, смеются, она гордится красотой, бельем, он - красный,
счастливый - обещает ей книгу с надписью.)
Она. Твоя жена бумазейное белье носит, конечно?
Он. Бумазейное. Ху-ху-ху.
Она. Чулки сваливаются?
Он. Английскими булавками прикалывает. Хм-хм-хм.
Она. Из корсета кости торчат? Рубашка желтая?
Он. У, ты, моя радость, счастье!
Она. А ты жену брось, брось, брось...
Мура кидалась на кровать, ничком. Кусала подушку. Кабы дома быть, в
России, - в прислуги бы пошла. А здесь - некуда, никому не нужна, все -
чужие, каменные. Мечись по комнатешке. Весь твой мир - кровать, печка,
диван, стол... За окном - ночь, дождь, немцы.
Мура соскочила с кровати, вплотную придвинулась к зеркалу, всасывалась
в свое отражение и не видела ничего, как слепая.
ВТОРАЯ АВТОБИОГРАФИЯ
В это время Картошин и Адольф Задер сидели у "Траубе", ели шницель
по-гамбургски и пили мозельское вино. Адольф Задер говорил:
- Уж если я поведу, - будьте спокойны: напою и накормлю. Я кутил во
всех городах Европы.
- Я сразу понял, Адольф Адольфович, когда увидел вас за обедом, - вот,
думаю, человек, который умеет жить...
- Живем, хлеб жуем, как говорится. Вы слышали, что я рассказывал этим
двум дурам? Оставьте. Я взглянул на роскошные плечи Сони Зайцевой, и мне
точно кто-то сразу продиктовал мою биографию. Эти плечи нужно целовать!
Чего она ждет, о чем думает ее мамаша? Чокнемся. Я не художник. Я родился
в Новороссийске, в семье известного хлеботорговца - вы, наверно, слыхали:
знаменитый Чуркин. Я его приемный сын. Это была такая любовь ко мне со
стороны хлеботорговца, что вы никогда не поверите. Он говорил постоянно:
"Адольф, Адольф, вот мои амбары, вот мой текущий счет, бери все, только
учись". Широкая, русская душа. Но я презирал деньги, я был и я умру
идеалистом. Чокнемся. В гимназии я - первый ученик, я - танцор, я -
ухажер. Вы могли бы написать роман из моего детства. Незабываемо! У меня
был лучший друг, князь Абамелек, не Лазарев, а другой, его отец -
осетинский магнат. Половина Кавказа - это все его. Эльбрус - тоже его.
Дворец-рококо в диких горах. Я там гостил каждое лето. Бывало, скачу
вихрем на коне. Черкеска, газыри, кинжал, - удалая голова. Находили, что я
красив, как бог. Старый князь меня на руках носил. "Адольф, Адольф, ты
должен служить в конвое его величества". Поди спорь со стариком. Так и
зачислили меня в конвой. А там - Петербург, салоны, приемы... Николай
Второй постоянно говорил среди придворных: "У меня в Петербурге две
кутилки - Грицко Витгенштейн и Адольф". Наконец я опомнился (после дуэли
на Крестовском из-за одной аристократки). Зачем я гублю лучшие силы? Двор
мне опротивел, - дегенераты. Чуркин - ни слова упрека, но постоянно пишет:
"Адольф, займись полезным делом". Тогда я кинулся в издательскую
деятельность. Я основываю издательства, журналы, газеты, Маркс, Терещенко,
Гаккебуш со своей "Биржевкой"... Наконец между нами - Суворин... Я
организую, я даю деньги, я всюду, но я - инкогнито... Бывало, Куприн
кричит в телефонную трубку: "Адольф, выручай: не выпускают из кабака".
Пошлешь ему двадцать пять рублей. Великий князь Константин
Константинович... Но об этом я буду писать в своих мемуарах... Я все
потерял в революцию, но у меня колоссальные деньги были переведены в
английский банк... Сейчас я приехал в Берлин - осмотреться. Хочу навести
порядок среди здешних издательств... Что вы на это скажете?
У Картошина вспотели даже глаза. Он оставил стакан с вином и, царапая
скатерть, стал развивать план небольшого, но красивого издательства, с
ярко антисоветским направлением. Адольф Задер, не слушая, барабанил
ногтями...
- Бросьте, - сказал он, - это мелочь. Мы будем издавать учебники. Не
вытягивайте физиономии. Я поставлю дело на миллионный оборот. А вы
извольте организовать мне художественный отдел. Издавайте хоть черта,
дьявола, но чтобы это было нарядно, денег не пожалею...
- Я бы мог начать писать роман, захватывающая тема...
- Я вижу - вы хотите аванс. Вы не знаете Адольфа Задера. Обер, чернила
и бумагу. Пишите, - вы продаете мне роман... Условия... - поставьте цифру
сами, я погляжу после того, как подпишу... Обер, еще вина... Можете этим
мозельвейном вымыть себе ноги. Дайте нам шампанского. Картошин, скажите
прямо - сколько вам нужно на ближайшие два дня? Возьмите двести долларов.
Проглотите вашу расписку. Ну, идем, я хочу спать.
Адольф Задер, отдуваясь, повалился в автомобиль. Картошин, растерянно и
блаженно улыбаясь, сел рядом с этим чудо-человеком. Всю дорогу он говорил
об организации дела, но Адольф Задер не слушал. Он сразу заснул на ветру,
шляпа сползла ему на нос.
КИПУЧАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ
Адольф Задер проснулся от треска будильника в без четверти девять. С
закрытыми глазами вылез из постели, вставил золотые зубы, натянул шелковые
носки и лакированные штиблеты, сопя пошел к умывальнику и вылил на голый
череп графин воды.
Затем со спущенными подтяжками сел пить кофе, но, отхлебнув глоток,
погрузился в чтение каких-то цифр на бумажке. Пошел к двери и крикнул:
"Эмилия, мои газеты!" Взял протянутую в щель пачку газет, вернулся к кофе,
отхлебнул еще и развернул биржевые бюллетени. Повторяя: "А! а! а!" -
сильно ладонью потер череп, потел к зеркалу, и в это время ему удалось
пристегнуть одну из половинок подтяжек. Шепча ругательства, надел воротник
и галстук, - синий с золотыми диагоналями. Вернулся к газетам... И так
далее, до половины десятого, Адольф Задер непрерывно боролся с закоренелой
неврастенией.
К десяти ему удалось привести себя в волевое состояние. Он надел
широкое пальто, закурил сигару и спустился на улицу, где крикнул
автомобиль.
Шофер повез его на биржу и ждал его там два часа, затем ждал около
банкирской конторы, около парикмахерской, затем повез его за
Александерплац и ждал около прокопченного кирпичного здания, от первого до
пятого этажа занятого типографиями и складами бумаги; затем Адольф Задер
приказал повернуть к Моабиту и ехать не шибко, причем опустил окно
автомобиля и все время оглядывал проезжие унылые улицы, точно что-то
выискивал. Затем крикнул адрес пансиона. Но по пути вдруг застучал в
стекло, выскочил из автомобиля, взял под руку какого-то прохожего с
морщинистым, прокисшим лицом, зашел с ним в кафе. Шофер видел через окно,
как прокисший человек развернул крошечный узелок и Адольф Задер
рассматривал, щурясь от дыма сигары, камни и перстни, надел два кольца на
палец, бросил пачку денег и вышел, посвистывая.
В пансионе Адольф Задер появился в час, когда ударил гонг к обеду. За
столом все уже знали, что Адольф Задер швырнул огромный куш на
издательство и вообще, видимо, швыряет деньги.
Фрау Штуле положила перед его прибором вместо бумажной камчатную
салфетку с серебряным кольчиком покойного коммерции советника. Фрейлейн
Хильда вышла к обеду в цыплячье-желтом джемпере. Полковник Убейко, мрачный
человек, похожий на льва с коробки спичек, не сводил во все время обеда с
Адольфа Задера выпуклых фронтовых глаз, - взял его на прицел, с силой
разглаживал на две стороны черную бороду. Картошины счастливо и растерянно
улыбались, ели бессознательно. Вчерашнюю замученность Мура постаралась
скрыть под пудрой, которая сыпалась ей на платье. Соня Зайцева поминутно
вставала из-за стола к телефону, - ее теряющие свои бретельки плечи и
роскошные бедра двигались гораздо больше, чем нужно для перехода через
комнату.
После обеда Анна Осиповна подошла к Адольфу Задеру и предложила выпить
у себя чашечку кофе. Картошин сказал Муре сквозь зубы: "Иди к себе", взял
газету и сел в прихожей в плетеное кресло, откуда была видна дверь
Зайцевых. Три четверти часа он слушал за дверью громкий голос Адольфа
Задера и платком вытирал себе ладони. Время от времени в другом конце
прихожей неслышно появлялась черная раздвоенная борода полковника,
выпученные глаза его медленно мигали и исчезали вместе с бородой. Когда
раздавался серебристый хохоток Сони, Картошин быстро опускал локти на
колени и - голову в руки, а густой голос за дверью говорил, говорил,
вытачивая, как песок, у Картошина всю душу.
Наконец зазвенели ложки, задвигались стулья. Адольф Задер вышел и не
удивился, что к нему мгновенно придвинулись Картошин и Убейко.
- Помещение для редакции найдено? Что же вы все утро дремлете? - сказал
он, таща с вешалки пальто... У Картошина мелко зазвенело в голове. -
Обегайте весь город, две комнаты под контору, третья под склад, завтра я
хочу иметь редакцию.
Он пошел к двери. Убейко осторожно преградил дорогу:
- Беру на себя смелость спросить: могли бы вы уделить мне четверть часа
беседы? Весьма важно.
- Шесть часов, кафе "Кенигин".
Адольф Задер вышел на улицу и купил сигар. На углу к нему подошел
сутулый старик в золотых очках и, не здороваясь, сказал:
- Я готов, если вы настаиваете.
Адольф Задер щелкнул языком и, покачиваясь, поглядывая, двинулся по
правой стороне тротуара. Он видел, как на верху автобуса проехал в
незастегнутом пальто и криво надетой шляпе Картошин. Он прищуривался на
чудовищные, с иголочки автомобили, - целые потоки этих новеньких машин
летели по зеркальному асфальту. Он бросил мелочь слепому, с изорванным
ртом солдату, который шел через улицу, держась за ременную лямку большой
собаки с эмалевым красным крестом, - она подвела слепого к углу и лаяла на
проходящих, протягивала им лапу, просила милостыню. Таких собак
правительство дарило патриотам, ослепшим на войне.
Адольф Задер остановился около русского книжного магазина и
презрительно произнес: "Пф, мы им покажем". Непроизвольно сами ноги
поднесли его к другой, блестящей витрине, куда глядела шикарная женщина:
мягкое платье, черный длинный обезьяний мех на шее и подоле, под мышкой -
ручка зонтика из слоновой кости толщиной в полено, маленькая шляпа
парижской соломки - на семьдесят пять долларов без обману, и - роскошь
форм, любовно колышущихся под чудным платьем.
Мутно взглянул было Адольф Задер на эту носительницу прелестей, но
попятился и сейчас нее перешел улицу; он не был охотник до
сорокапятилетних женщин, да еще жен знакомых дельцов.
На углу к нему подошел молодой человек, одетый, как картинка, и, не
здороваясь, пошел рядом:
- Я согласен, если вам нужно.
- Завтра на этом углу, - коротко ответил Адольф Задер и вошел в
универсальный магазин. Выбрал две шелковых пижамы, дюжину рубашек и еще
некоторую мелочь и прошел в салон-парикмахерскую. Здесь он уселся в
квадратное кожаное кресло и положил большие свои руки на подушку
барышне-блондинке с потасканным личиком. Барышня проворно принялась за
маникюр. Беседа с ней была содержательнее знакомства с вечерней газетой.
Адольф Задер вынул из жилетного кармана серебряную коробочку и угостил
барышню карамелькой. Затем не спеша он пошел в "Кенигин" - небольшое
модное кафе, все в зеркалах рококо, шелковых диванчиках. Там оживление
было на исходе, но еще пар десять танцевали на огненно-красном ковре в
слоях сигарного дыма. Адольф Задер сел подальше от музыки, спросил кофе.
Почти сейчас же подошел Убейко.
- Садитесь. Я вас слушаю, - сказал Адольф Задер, придвинув золоченый
стульчик, протянул ноги, засунул пальцы в жилетные карманчики и, закусив
сигару, прищурился на двух купидонов на потолке...
ЧТО МОЖНО РАССКАЗАТЬ В ПЯТНАДЦАТЬ МИНУТ
- Положение крайне тяжелое, - отчетливо сказал Убейко, сложил короткие
пальцы на потертом жилете, уперся выпученными глазами в стол и сидел
прямо. Львиное лицо его было красное, измятый воротничок врезался в шею,
заросшую жестким волосом. - Ответственность перед членами семьи удерживает
от короткого шага. Смерти не боюсь. Был в шестнадцати боях, не считая
мелочей. Смерть видел в лицо. Расстрелян, закопан и бежал.
- Мой принцип, - сказал Адольф Задер, - никогда не оказывать
единовременной помощи.
- Не прошу. Не в видах гордости, но знаю, с кем имею дело. Хочу
работать. Разрешите вкратце выяснить обстановку. В тридцати километрах от
Берлина у меня семья, - супруга и четыре дочки, младшей шесть месяцев,
старшая слабосильна, в чахотке, две следующие хороши собой, в настоящих
условиях только счастливой случайностью могут избежать института
проституции. Не строю розовых надежд. Семья питается продуктами своих рук,
как-то - картофелем и овощами. Духовной пищи никакой, - девчонки
малограмотны.
Адольф Задер потянулся в карман за спичками; полковник молниеносно
выхватил бензиновую зажигалку и подал прикурить. И снова сел прямо.
- Все мои сверстники, однополчане - в генеральских чинах. В Берлинах,
Прагах, Парижах присосались к горячему довольствию. На мою судьбу выпало -
строй, строй и строй. В гражданской войне только слыхал о тыловой жизни, -
видеть, повеселиться не пришлось: бои, поход, эвакуация; сапоги снимать на
ночь научился только за границей. Обманут кругом. В Константинополе варил
халву, состоял букмекером при тараканьих бегах. В Болгарии варил халву. В
Берлине варил тянучки. В настоящее время занимаюсь комиссионной
деятельностью, преимущественно по подысканию квартир. По ночам пою в
цыганском хоре в "Забубенной головушке". Вчера смотрю - в зале сидит
генерал Белов: в училище я его пукал, заставлял приседать. Пьет с дамами
шампанское. Заказал хор. Я с гитарой принужден ему петь: "Любим, любим,
никогда мы не забудем". Обидно.
- Ваши политические убеждения? - спросил Адольф Задер.
- В настоящее время исключительно только борьба за существование. Иной
раз действительно примешься думать, - и сразу собьешься. Кругом неправда.
Злая судьба.
- Работать не отказываетесь?
- При условии ночного отдыха в три с половиной часа и час на еду,
остальное в вашем распоряжении.
На потолке в это время погасили лампочки. Отравленные табачным дымом
купидоны ушли в тень. Музыканты укладывали в футляры свои инструменты.
Адольф Задер поднялся.
- Вы меня растрогали. Пойдемте и поговорим за бутылкой доброго вина.
ТРЕТЬЯ АВТОБИОГРАФИЯ
- Вы знаете - приятно делать добро, - сказал Адольф Задер, сидя
напротив Убейко в уютном, отделанном резным дубом, уголку в старом,
готическом ресторанчике. Кончали третью бутылку вина.
- Несомненно, Адольф Адольфович, приятное чувство.
- Когда я могу помочь человеку, у меня слезы навертываются на глазах.
На что мне деньги? - как сказал поэт. Ну, хорошо - заработай я в десять
раз больше Моргана - оттяну я мою смерть на четверть минуты? Скажите,
полковник?
- Никак нет, не оттянете.
- То-то. Четыре раза я был богат. Все раскидал. Я философ. Я люблю
человечество. Хотя люди - сволочь. Но надо снисходить к слабостям. Разве
они виноваты, что они - сволочь? Полковник, - скажите, - виноваты?
- Никак нет, Адольф Адольфович, не виноваты.
- Вы умный человек. Вы меня понимаете. Сколько раз бывало: придет
дамочка, плачет и все врет. Ну, хорошо, - я ее выгоню, а что из этого?
Лучше я ей дам денег, - и мне приятно, и ей приятно... Надо вам сказать,
что я незаконный сын одного лица. Взгляните на меня внимательно, - вы
ничего не догадываетесь? Ну, тогда не будем об этом. Если кто-нибудь
скажет, что я получил высшее образование, - плюньте на этого человека. С
двенадцати лет я - на своих ногах. В России мне стало скучно. Я поехал в
Америку. Вы сами можете представить, с чего я начал, - не стыжусь. Я мазал
себе лицо патентованной ваксой и на улице мылся щеткой и мылом. Собиралась
толпа, я не плохо торговал. Тут был, конечно, маленький обман, хотя вакса
как вакса, ничего особенного. Но у меня по лицу пошли прыщи. Ой! Я подумал
и сделался журналистом. Я писал громовые статьи. Вот где паршивая сволочь
- это газеты! Я узнал людей. Тянул лямку два года, плюнул, поехал в Техас.
Я мог бы стать недурным ковбоем, но меня расшибла лошадь, выбила все зубы.
Это остатки варварства - человеку ездить на животных, - мы не кентавры. В
это время началась русско-японская война. Один человек предложил мне
заняться поставками. Мы начали с грошей, а через год у меня лежало в банке
полтора миллиона долларов.
- Полтора миллиона, - задумчиво повторил Убейко.
- Во второй раз я занялся поставками во время болгаро-турецкой войны. Я
скупал кукурузу. Продолжись эта война еще полгода - я бы стал самым
богатым человеком в Европе. Кроме того, умному человеку не советую ездить
в Монте-Карло. Затем - война на Балканах, - я опять поправил дела. Вам
может показаться странным, что в четырнадцатом году я уже играл в Харбине
в драматической труппе. Да, разнообразные шалости устраивает с нами
онкольный счет. Я изображал характерных стариков, - находили, что талант.
Но началась война. Я взял поставку прессованного сена. В шестнадцатом году
я организовал в Москве бюро всероссийской антрепризы с капиталом в два
миллиона рублей золотом. Я давал авансы направо и налево. Бывало, Шаляпин
звонит: "Адольф, что ты там?.." Я собирался купить все газеты в
европейской и азиатской России. Это - власть. Я бы сумел провалить любую
антрепризу. Я законтрактовал сто двадцать театров в провинции. Мои труппы,
концертанты и лекторы должны были разъезжать от Минска до Владивостока.
Всем известно, чем это кончилось. После Октябрьского переворота меня
искали с броневиками и пулеметами, меня хотели схватить и расстрелять, как
пареного цыпленка. Я спрятался в дровяном подвале, я жил на чердаке, я
спал в царской ложе в Мариинском театре. Я не растерялся, мои агенты не
дремали, - за две недели я совершил купчие крепости на двадцать четыре
дома в Москве и на тридцать девять домов в Петербурге. Я купил пакет банка
Вавельберга. После этого я перешел финляндскую границу. Я хохотал.
- Удивительная энергия, - пробормотал Убейко.
- Европейская война испортила мне печенку, - сказал Адольф Задер,
закуривая новую сигару, - я заскучал... Не надо мне ни денег, ни товаров,
ни людей. Деньги - бумага, товары - дрянь, а люди, а женщины - мышеедина,
как говорится. В Берлине, бывало, идет немец, - семь футов ростом,
румяный, штаны белые, того и гляди тебя на дуэль вызовет - такой гордый. К
такому человеку попасть в дом - сто пудов земли выроешь лапами, раньше чем
придешь к нему в гости. А сейчас какой-нибудь граф, - мелкий, лицо
нездоровое, в глазах - сок, слеза, и он сам норовит с тобой познакомиться,
прибежит к тебе в пансион. Скучно. Вот я и надумал устроить здесь
несколько предприятий, - пускай вокруг них кормятся люди. Издательское
дело. Типографское дело. Хочу купить газету, побороться с большевиками. На
днях организую учетный банк. Что бы такое для вас придумать?
- Не за страх, а за совесть, Адольф Адольфович, готов работать.
- У меня есть идея. Вам известно, что средний обыватель в Берлине
держит мелкую валюту, - один, два, пять долларов. Настанет черный день,
они продают свои доллары безвозвратно. Я хочу пойти навстречу мелкому
обывателю, рабочему, бедному чиновнику: зачем вам продавать валюту, когда
я даю за нее небольшую ссуду. Вы всегда можете выкупить вашу пару
долларов. Понятно? Я открою ряд маленьких ссудных контор. Мы не будем
вешать вывески, - зачем нам эта официальность? Но нужно заслужить доверие
населения. Мы будем им отцами родными. Я вас посажу в лавчонке, вы
познакомитесь с кварталом, вы будете ходить на рынок, говорить, внушать...
К вам понесут доллары. Вы поняли или не поняли?..
- Но если недоразумения с полицией?
- Вы будете торговать ваксой, спичками, гвоздями, - вы продаете дрянь.
Разве я
...Закладка в соц.сетях
